История шведской империи Этапы формирования шведской империи


Социальная ситуация в колониях



жүктеу 0.84 Mb.
бет3/5
Дата19.09.2017
өлшемі0.84 Mb.
1   2   3   4   5

Социальная ситуация в колониях

Эстляндия и Лифляндия Вообще к этим последним десятилетиям шведского времени относится улучшение как экономического, так и правового положение крестьян прибалтийских провинций. В частности, было отменено крепостное право на государственных землях, а в Стокгольме не раз обсуждалась проблема приведения законодательства этих провинций в соответствие со шведским, то есть, речь шла о повсеместной отмене крепостного права. Возможно, если бы не разразилась Великая Северная война, была бы проведена и эта реформа. Провинции, в самом деле, всё больше напоминали собственно Швецию: здесь уже были приведены к шведскому стандарту судебная, финансовая и административная системы, торговое и таможенное законодательство, система мер и весов, созданы службы почтовая, охраны природы и т.д.53

Но и отмена крепостного права на государственной части прибалтийских земель (напомню, в Эстляндии они составляли ½, а в Лифляндии – 5/6 общей площади хозяйственных площадей) имела огромное значение для социальной ситуации. Свободные государственные крестьяне начали принимать участие в общественной жизни. Они становились членами поместных судов, где в первой инстанции рассматривались внутриселенные и межселенные конфликты – но также и иски крестьян к помещикам. Более того, наиболее уважаемых селян (как правило, стариков) привлекали к некоторым административным мероприятиям. Так, они участвовали в определении производительной мощности имений, от чего зависел размер арендной платы, взимаемой с помещиков. То есть, им шведская администрация доверяла больше, чем помещикам и их управляющим.

Шла либерализация и в церковной жизни. В 1686 г. на провинции было распространено действие шведского церковного закона, согласно которому члены не только городских, но и сельских приходов самостоятельно выбирали церковный совет и его старосту. Понятно, что и это нововведение, и привлечение крестьян к общественной жизни происходили не спонтанно, а по инициативе стокгольмского правительства. Ещё более заметными эти перемены стали с 1694 г., когда в ответ на оппозиционные выступления лифляндского дворянства оно было лишено прав автономии. Ландратскую коллегию распустили, а ландтаги отныне могли созываться, как в Ингерманландии, только по инициативе центрального правительства, а избиравшегося ранее рыцарством предводителя (ландмаршала) отныне стал назначать генерал- губернатор.

Редукция оказала влияние и на оборону провинций. До 1680-х гг. здесь стояли исключительно шведско-финские части и гарнизоны. Крепостные крестьяне были от воинской повинности освобождены, попасть в армию удавалось лишь отдельным сельским парням. После редукции было принято решение о формировании полков на основе рекрутирования свободных государственных крестьян. Многие шли на службу с охотой, так как в армии имелась реальная возможность для сельского парня дослужиться до офицерского звания – такие случаи были отмечены, например, в годы Северной войны.54

Причём, если в 1670-х гг. в частях, стоявших в восточных провинциях, больше всего было финнов – до 90%, то уже в 1690-х здесь преобладали солдаты из Эстляндии и Лифляндии; офицерами были местные же остзейцы.55
Б) Ингерманландия Очередное экономическое потрясение прибалтийские провинции Швеции пережили в 1680-х гг. После т.н. периода регентства (1660-1672), когда вместо малолетнего Карла XI правили члены риксрода, беззастенчиво раздававшие (в форме королевских дарений) коронные земли шведским дворянам,56 казна оказалась в тяжёлом положении. Пришлось брать субсидии у Франции, но взамен Швеция должна была вести военные действия в интересах Людовика XIV. Одна из таких войн (1675-1679) привела державу на грань экономической и политической катастрофы. Поэтому в 1680 г. королём было принято решение о великой редукции, то есть о возвращении в казну всех дарений, которые приносили их владельцам ежегодный доход свыше 600 талеров серебром. Что же касается прибалтийских провинций, то конфискации подлежали все дарения сплошь. И, если сравнить результаты редукции в собственно Швеции и в восточных провинциях, то последние принесли короне 60% от всех редуцированных хозяйственных площадей.57

В Ингерманландии, где у сравнительно недавно образовавшегося рыцарства не было ни устоявшихся традиций, ни особых привилегий, редукция прошла тем более бесконфликтно, что большинство помещиков в провинции не проживало. А положение беднейших слоёв населения она значительно улучшила.58 Все редуцированные земли стали собственностью короны, а жившие на них помещичьи крестьяне были объявлены свободными – как и в соседних провинциях.59 Эти и иные реформы, имевшие для села огромное значение, конечно, не были случайными и временными, являясь частью осмысленной внутренней политики шведских королей.

Дело было в том, что при Карле XI, а затем и Карле XII, традиционная политика поддержки королями крестьянского сословия приняла ещё более отчётливые формы. Оба последних короля великодержавной Швеции совершенно осознанно и последовательно опирались в своей колониальной политике отнюдь не на местное дворянство, которое, значительно обеднев после редукции, стало в более жёсткую, чем ранее, оппозицию к центральному правительству (в её программу входило даже полное отделение провинций от Швеции).60 Поэтому для королей естественной опорой бесспорно оставались горожане и гораздо более многочисленное крестьянство, которое не могли не ощущать такую поддержку в своих конфликтах с дворянско-помещичьими беззакониями. Ведь шведская администрация установила жёсткий контроль над соблюдением помещиками установленных сверху норм повинностей, которыми сельские жители были обязаны хозяевам земельных участков.

Другое дело, что благосостояние ингерманландских крестьян, в сравнении с их эстляндскими или лифляндскими современниками (не говоря уже о шведских), оставалось на более низком уровне. Однако главной причиной бедности здешних крестьян было распределение продукта. Они работали не меньше, чем шведские крестьяне, но вследствие высокого уровня повинностей, у них оставалось прибыли, в конечном счёте, гораздо меньше, чем у соседей – это давно подсчитано.61 Но эта ситуация сложилась не из-за их национальной или социальной дискриминации центральной властью империи, а по всё той же причине крайне отсталой агрикультуры и гораздо более высоких оборонных расходов этого форпоста империи, выдвинутого на восток, то есть в наиболее угрожаемом направлении.

Тем не менее, дореволюционный российский историк, которого трудно обвинить в предвзятости, отмечает, что «Короли шведские, начиная с Эрика XIV до Карла XI старались по возможности улучшить быт и положение… крестьян и определить, наконец, таким образом крестьянские повинности, чтоб обуздать помещичий произвол при существовании которого не мыслимо никакое улучшение сельского быта».62

С началом Великой северной войны социальное положение ингерманландских жителей резко изменилось. Мирные жители провинции испытывали, как это всегда бывает в войнах, двойной пресс – со стороны «своей», то есть шведской власти и со стороны русских оккупационных войск. КарлXII, который, как известно, опирался в своих прибалтийских колониях на крестьян, заставил личный состав Финляндской армии сохранять с местным населением нормальные отношения, как это имело место и до войны. Шведским солдатам запрещалось обирать крестьян или недоплачивать им за купленное продовольствие и фураж.63

Иным было отношение к ингерманландцам регулярной русской армии и казаков. С их приходом в провинцию в августе 1702 г., то есть ещё до взятия Нотебурга, началось систематическое разорение этой части шведской земли. Отряд под командованием новгородского воеводы П.М. Апраксина спустился по Неве до рек Тосны и Ижоры. Во время этого похода русские «всякое селение розвоевали и разорили без остатку».64

Нужно отметить, что для пришельцев не играло никакой роли, кто в захваченной провинции подлежал разорению, грабежу, угону в рабство – инкери, вепсы или русские крестьяне. Ингерманландия рассматривалась как вражеская территория, где насилие такого рода было узаконено не только полевой инструкцией донских казаков, но и армейской администрацией, которая придавала старому обычному казацкому праву силу закона. При этом количество добычи никак не ограничивалось нормальными потребностями казацкого войска, нередко вынужденного самообеспечиваться. Но добыча личного состава регулярных частей регулировалась воинской администрацией и тщательно регистрировалась, становясь, в конечном счёте, собственностью казны. Такого ограничения не знали иррегулярные отряды: всё, добытое казацким полком «принадлежало всему полку, добытое отдельной партией – только этой партии, добытое же отдельным лицом составляло собственность этого лица».65 Уже по причине такого рода полнейшей безнаказанности ограбление ингерманландских (и иных прибалтийских) крестьян и горожан казаками естественно становилось безграничным.

Более того, в Ингерманландии практиковался угон мирных жителей с целью их продажи. Первый такой случай, очевидно, был отмечен в марте 1703 г., то есть ещё до захвата русским войском Ниеншанца. Тогда только результате одного рейда А.Д. Меншикова, как писали петровские «Ведомости», было крестьян «мужеска полу и женска 2000 в полон… взято и на побеге их побито доволно, а наши ратные люди лошадми скотиною и запасами велми удоволилися и остальные запасы пожгли, а сами за Божиею помощию в целости».66

По этой причине ингерманландское население, в том числе и этнически русское, стояло во время войны на стороне шведов. Как писал уже весной 1703 г. Б.П. Шереметев Петру I, «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно; и русские мужики к нам неприятны; многое число беглых из Новгорода и с Валдай, и ото Пскова, и [более] добры они к шведами, нежели к нам». Казаки, ловя в лесах местных жителей, даже безоружных, но казавшихся им подозрительными, тут же вешали их. А через несколько лет, к 1708 г., крестьяне Копорского уезда уже перешли к организованному отпору российским оккупантам: как сообщал Ф.М. Апраксин, «Пребезмерное нам чинят разоренье латыши Капорского уезду и неприятелю, как возмогут, чинят вспоможение провиантом и лошадьми и, ходя по лесам близ дорог, побивают до смерти драгун и казаков».67

Поэтому нельзя не согласиться с автором работы, посвященной этой проблеме, в том, что бывшие переселенцы из Новгорода или Пскова, родившиеся свободными, не только не отождествляли себя с крепостными соседней империи, но и боролись за права, ради которых их предки некогда покинули родину. «Они считали этот край своим, а себя подданными шведской короны, поэтому не хотели уступать эти земли России, иногда отстаивая свои интересы с оружием в руках».68
В) Немецкие земли В Померании сложилось уникальное для шведских колоний положение – здесь ещё в середине XVII в. собрание сословий само выступало за проведение редукции. Позже ситуация сменилась на противоположную, но редукция всё же была проведена и здесь. Это произошло с некоторым запозданием (1693-1694), но государству были возвращены королевские дарения, сделанные с более раннего, чем в других провинциях срока (1569).

В социальном отношении редукция и связанные с ней перемены в жизни прибалтийского и немецкого села расшатывали феодально-крепостническую систему. Можно сказать, что они остановили наступление помещиков на экономическое и социально-правовое положение крестьянства задолго до отмены крепостничества.


5. Культурное развитие провинций

Аккультурация Постоянное присутствие в провинциях шведских администрации и довольно многочисленных войск не могло не вызвать процесса аккультурации. Но если контакты коренного населения с шведскими чиновниками были спорадическим и краткими, то постоянное воинское присутствие имело куда большее значение для межкультурного сближения шведов и прибалтов.69 В указанном процессе основную роль играли крупные гарнизонные города. Здесь контакты между военными и гражданским населением были непосредственными и постоянными: солдаты и офицеры жили в ту эпоху не в изолированных от внешнего мира казармах, а в частных домах и квартирах. Что же касается посёлков и крупных укреплённых сёл, то влияние на сельское население личного состава мелких гарнизонов или временно останавливавшихся на постой частей было не только культурным, но приобретало и социальное значение: доказано, что оно содействовало урбанизации провинций.70

Школы. В области народного образования Лифляндия и Эстляндия, можно сказать, шли в ногу с метрополией. Прошло менее 10 лет после того, как в Швеции были основаны первые гимназии, и такие же учебные заведения появились в провинциях. По инициативе первого генерал-губернатора Эстляндии Юхана Шютте в 1630 г. была открыта гимназия в Тарту, а через год ещё две – в Таллине и Риге.

Что же касается сельского населения, то для детей крестьян была создана сеть приходских школ, в которых преподавали помощники пасторов (кистеры), – к конфирмации школьники должны были прийти грамотными. Значительный подъём школьного дела отмечен в годы правления Карла XI. Уже в 1680 г., едва обретя всю полноту королевской власти, он направил администрации восточных провинций ряд посланий, где давал практические рекомендации в этом направлении. Частью осуществления королевских проектов стала подготовка постепенной замены кистеров профессиональными преподавателями.

Эстляндский швед Бенгт Готфрид Форселиус, владевший языком коренного народа, организовал в местечке Пийскопи близ Тарту в 1684 г. первую во всей шведской империи учительскую семинарию. Она была предназначена исключительно для эстонцев, что даже вызывало недовольство местного остзейского дворянства. Семинария, в которой постоянно училось до 160 юношей, работала весьма продуктивно – за немногие годы, остававшиеся до начала Северной войны она выпустила несколько сотен преподавателей, что позволило открыть более 300 настоящих школ, причём не только в Эстляндии, но и в Лифляндии.

Начало народному просвещению на более высоком уровне, чем приходская школа, было положено церковной общиной Нарвы, где ещё до «шведского времени» функционировала немецкая школа. Несколько позднее такую же по уровню школу открыла и русская община города. А при шведах, точнее, в 1617 – 1641 гг., здесь же работала и шведская школа. Кроме того в 1730-х гг. в Нарве появилась и специализированная шведская школа, оплачивавшаяся королевской казной, где преподавался русский язык. В неё ходило 12 учеников, часть которых желала стать переводчиками, а другие изучали русский для собственной надобности, это было нужно, например, в коммерческой деятельности. С 1632 г. велось обучение и в шведской школе Нотеборга, а в период регентства стокгольмское правительство открыло школы в Яме, Копорье и ещё одну – в Нотеборге (1642).

Первый суперинтендант Ингерманландии Хенрик Сталь пытался в начале 1640-х гг. учредить и гимназию. Не встретив понимания в стокгольмском правительстве, он всё же добился решения о создании в провинции школы повышенного типа при кафедральном соборе Нарвы (так наз. trivialskola). Здесь не было обычного гимназического набора дисциплин, но после её окончания можно было поступать в университет. Затем её объединили с упоминавшейся нарвской шведской школой, отчего содержание нового учебного заведения было частично переложено на местных горожан. Новым явлением была и открывшаяся здесь же в 1646 г. школа для девочек.71

Такой материальной поддержки Стокгольма не встретили православные жители Ивангорода, вынужденные в 1644 г. учредить так наз. «элементарную школу» (в ней работало всего 2 учителя) целиком за свой счёт. Однако через несколько лет и её содержание целиком взяло на себя шведское государство. Значительный вклад в народное образование провинции сделал королевский советник Ю.Б. Шютте. Этот основатель Тартуского университета (Academia Gustaviana) за заслуги перед королём был возведён в баронское достоинство, получив при этом в качестве баронии погост Дудер (поздн. Дудергоф). Когда же он стал генерал-губернатором Лифляндии (1629), то выстроил в этом посёлке за свой счёт школу, которую в дальнейшем и содержал. Он же открыл русскую школу в Ниене, которая вскоре стала кафедральной на уровне нарвской trivialskole, то есть дававшей выпускникам право поступления в университет. 72

Пасторы издавна организовывали приходские школы по собственной инициативе, а в 1688 г. был издан королевский циркуляр о «крестьянских» школах, в котором учреждение их рассматривалось как «весьма важное и необходимое дело».73 Смысл создания таких школ был в превращении тёмных и мало полезных для государства крестьян этой бедной провинции в более ценный исходный человеческий материал для пополнения не только солдатских рядов. Получившие школьное образование (безусловно, намного превосходящее церковно-приходское), крестьянские сыновья могли продолжить его в уездных городах, где имелись упоминавшиеся школы повышенного уровня. После чего они становились толковыми ремесленниками, унтер-офицерами и даже пасторами. Любопытно, что местные помещики всячески тормозили дело народного образования, понимая, что грамотный крестьянин и в содержании вакенбуха74 разберётся, а при необходимости – и жалобу в администрацию лена напишет. Поэтому при том же Карле XI в 1688 г. был опубликован указ, строго запрещавший помещикам восточных провинций лишать крестьян права посещать школу или наниматься в армию.75

В 1690 г. вышло новое положение, согласно которому крестьянская школа должна была иметься в каждом приходе. Средства на постройку школьных зданий, а также деньги и натуральную плату на содержание учителей должны были совместно выделять местная церковная касса, помещик и крестьяне; часть расходов покрывала казна. Такие траты, изымаемые из небогатого крестьянского кошелька, и, кроме того, необходимость лишаться рабочих рук в школьные часы, настраивали против школы и некоторых крестьян. Однако власти строго пресекали попытки держать парней дома, на хозяйстве, причём в дело шли как угрозы наказания, так и некоторые блага вроде частичной компенсации утраченной экономической выгоды.76

Этому пытались помешать остзейские помещики – как и попыткам крепостных идти на военную службу. Причина была одна и та же: солдат навсегда покидал господское поле, а грамотный крестьянин и в записи вакенбуха мог разобраться, и жалобу в гофгерихт отправить. Поэтому когда Карл XI издал указ, запрещавший помещикам ограничивать крестьянскую инициативу в обоих направлениях, то это был акт социальной эмансипации.77 К ней же можно отнести королевский циркуляр 1688 г. о крестьянских школах (вторая ступень после приходских, где учили лишь чтению), как «очень важном и необходимом деле».78 Это послание касалось проблемы просвещения как государственных, так и помещичьих крестьян. Цель его весьма прозрачна: король стремился превратить косную массу крепостных крестьян, работавших на помещика и почти бесполезных для государства, в многочисленный резерв будущих солдат, ремесленников, чиновников низшего звена, пасторов и т.д.

Постоянное внимание этого короля к народному образованию можно объяснить распространением идей Просвещения, которые влияли на внутреннюю политику и других монархов. Но в Швеции, где актуальной была проблема единения и унификации столь различных частей империи, этот вопрос стоял особенно остро. Король видел в просвещении основной массы народа средство для максимальной мобилизации всех внутренних ресурсов империи, материальных и человеческих. Что же касается, в частности, восточных провинций, то здесь свободные и образованные крестьяне рассматривались как социальный и политический противовес остзейским помещикам, как союзники центральной власти в её давней и не терявшей актуальности борьбе со всё ещё сильной и активной остзейской фрондой.

Возможность получить высшее образование появилась в восточных провинциях также в шведское время. В 1632 г. Густав II Август издал указ о преобразовании Тартуской гимназии в университет, получивший его имя. В Шведской империи это был второй (!) университет после старинного Упсальского. Здесь учились студенты обеих прибалтийских провинций, он был открыт для всех сословий, в том числе и крестьянского – на этом настоял генерал-губернатор и основатель университета Ю. Шютте. Большинство студентов составляли шведы недворянского происхождения. Его содержание оплачивала королевская казна.79 За всё шведское время в нём получили высшее образование более 1 600 чел., многие из которых посвятили свою жизнь культурной и образовательной деятельности. Уже первые диссертации, защищённые в Тарту, стали причиной признания этой высшей школы в научном мире Европы (всего в XVII в. здесь получили подготовку 200 докторов наук). Профессора были, в основном, приглашённые иностранцы, но со временем вырос удельный вес местных, эстляндских преподавателей.

Однако жизнь самого университета была исполнена превратностей. Когда началась война с Московией (1656-1661), он был переведён подальше от театра военных действий, в Таллинн, где через десять лет был вообще закрыт. Лишь в 1690 г., уже при Карле XI, он был снова открыт в Тарту, но под другим названием: Academia Gustavo-Carolina. Затем в 1699 г. его перевели в Пярну, но разразившаяся Северная война и оккупация Эстляндии русскими войсками стали в 1710 г. причиной полного прекращения его деятельности. Российская власть ликвидировала эту первую высшую школу Прибалтики на 93 года – она была возрождена лишь при Александре I, в 1803 г.



Церковь В Эстляндии и Лифляндии основной проблемой для шведского лютеранского духовенств оставались некоторые пережитки католицизма и, в гораздо большей мере – языческие рудиментарные поверья. С обоими этими отклонениями от официальной протестантской доктрины шведская церковь боролась последовательно и жёстко. Особенно воинственно церковь вела борьбу с ведьмами и колдунами. В колдовстве нередко обвиняли обычных знахарей – специалистов в народной медицине. Их приговаривали к штрафам, телесным наказаниям, а в отдельных случаях – и к сожжению на костре. Однако знахари представляли собой весьма малый процент населения, которое всё-таки в XVII в. уже было полностью протестантским.

Что же касается Ингерманландии, то здесь, напротив, протестантов было крайне мало, преобладающая часть населения исповедовала православие. Ещё в 1630 г. на 48 православных церквей с 17 священниками здесь приходилось всего 8 лютеранских кирх с 6 пасторами. До 1640 г. было создано ещё 13 протестантских приходов, но общей картины это не меняло. Лишь к концу века число протестантов-инкери можно назвать значительным (более 13 500 чел.). Понятно, что именно здесь ситуация, с точки зрения и шведской церкви, и центральной власти, представлялась поначалу наиболее тяжёлой. Поэтому и внимание конфессиональной проблеме этой провинции уделялось гораздо большее, чем в остальных двух.

Густав II Адольф не скрывал своей цели обратить православное население в лютеранское вероисповедание и принимал соответствующие меры.80 Несмотря на статью Столбовского договора о свободе совести (см. выше), толерантной в современном понимании эта политика никогда не была. Объяснялось это не какой-то особой нетерпимостью или фанатизмом короля, дело было в ином. Культуре Ингерманландии на протяжении длительного «московского» периода ни один царь не уделял ни малейшего внимания, и она погрузилась в застой, век за веком всё более отставая не только от развитых стран Европы, но и от Московского государства. Теперь Густав Адольф, как упоминалось выше, поставил себе задачей поднять восточные провинции до уровня собственно Швеции в смысле экономики, образовательного уровня населения и его, так сказать, «деварваризации». Но достичь этой цели, полагал он (и не только он один) было невозможно, пока основная часть населения исповедовала свою старую «еретическую» православную веру.

То есть борьба за души православных подданных шведской короны преследовала не столько идеологические цели, сколько была призвана решить общегосударственные политические и экономические проблемы, являясь существенной частью внутренней политики империи, направленной, между прочим, к благу самих же ингерманландцев. Поэтому не было ничего странного в том, что король, утверждая, что недопустимо преследовать людей за их веру или принуждать их сменить исповедание, сам именно этим и занимался, хоть и не столь рьяно, как его католические коронованные современники. Так, если он установил, что каждый из православных раз в неделю должен присутствовать на службе в лютеранском храме, то он в самом деле не видел в этом никакого принуждения, искренне полагая, что тем самым исполняет свой долг государя по отношению к своим подданным. И, что не менее важно – по отношению к державе, могущество и благосостояние которой, как он считал, подтачивалось поликонфессиональностью населения Ингерманландии.

С другой стороны, Густав Адольф не мог не принимать близко к сердцу такую серьёзную проблему, как нехватка в провинции православных священников. Московская патриархия, казалось, забыла о своих единоверцах, совершенно не интересуясь их жизнью, и в то время как ингерманландские священники буквально вымирали, а замены им не было.81 И даже когда король через своих посланцев обращался к русским церковным властям с просьбой решить этот вопрос, а также назначить в провинцию епископа, то положительного ответа на эти предложения он не дождался. Им была доже предпринята попытка послать за казённый счёт какого-нибудь из местных священников в Константинополь, чтобы его там хиротонисали во епископы, но она не удалась – в Ингерманландии не оказалось кандидатуры, достойной столь высокого сана.82

Главный успех, которого добился Густав Адольф в своей церковной политике, был переход в лютеранство части православных инкери и всего русского дворянства, оставшегося здесь после присоединения провинции к Швеции (более того, последние стали активно родниться с местными шведами). Второй, менее заметный успех был связан с упоминавшимся участием православных в протестантских церковных службах. Король полагал, что русские постепенно привыкнут и к чужим службам, и к пасторам, а когда православные священники вымрут, то их паства перейдёт в протестантские приходы. Действительно, ингерманландских священников с годами становилось всё меньше, так что в ряде общин уже некому было крестить новорожденных, освящать браки и отпевать покойников. Поэтому русские были вынуждены обращаться, с просьбой совершить ту или иную требу, к пасторам. Однако это была вызванная нуждой уступка собственной совести, которая отнюдь не выражала сближение православных с чуждой им верой.

Затем положение русской церкви в провинции несколько улучшилось. Удалось привлечь нескольких русских священников, появилось даже 17 новых приходов. А в 1642 г. в Нарве была учреждена ингерманландская консистория – пожалуй, единственная в своём роде, так как являлась межконфессиональной. Её руководство состояло из суперинтенданта и четырёх священников-асессоров: шведского, русского, финского и немецкого (впрочем, «русский» асессор на деле был православным финном, владевшим русским языком).

Церковная политика сменилась более нетерпимой в 1640 г., когда на пост суперинтенданта провинции был назначен шведский пастор Хенрик Сталь. Новый церковный администратор прилагал все усилия к тому, чтобы покончить с православием в провинции, что ему удавалось довольно плохо. Дело было в том, что ни он сам, ни подчинённые ему рядовые пасторы не знали православного (в частности, русского) культурного мира, были чужды ему и не могли поэтому завоевать доверие прихожан местных русских церквей. Замечу, что неудачи во внедрении протестантизма не стали причиной чрезмерно жестоких акций по отношению ни к православным инкери, ни к вепсам, в среде которых сохранились явственные следы язычества. Во всяком случае, здесь не было отмечено процессов над ведьмами и колдунами, как в соседней Эстляндии, где знахарей и народных целителей церковные власти нередко обвиняли в колдовстве и сжигали на кострах.83

Следующее наступление на православие началось в 1680 г., когда суперинтендантом Ингерманландии стал Юхан Гезелий-младший, всемерно в этом поддерживаемый тогдашним генерал-губернатором Йораном Сперлингом.84 При нём нарвская консистория добилась распоряжения Карла XI о печатании в Королевской типографии Библии и Катехизиса на языках коренных народов провинции, но набранные кириллицей – латиницы они не знали. Ю. Гезелий распространял лютеранство, не останавливаясь перед прямым насилием. Так, инкери, которые упорно отказывались вступать в протестантские приходы, ковались в кандалы и в таком виде их волокли в кирхи. Неудивительно поэтому, что во время инспекционной поездки суперинтенданта в 1684 г. в Западную Ингерманландию многие жители убегали из деревень в леса.85

Он рассылал комиссаров, которые уничтожали иконы, обнаруженные в домах сельских жителей и даже церквях. Затем он добился Положения о сегрегации, которым запрещалось богослужение одновременно для русских и инкери. Положение было принято на церковном соборе в Копорье 23 августа 1683 г., и с этого дня русских священников, не соблюдавших его могли арестовать, подвергнуть тюремному заключению, а однажды священника Сысоя Сидорова прогнали за его дерзкое отстаивание свободы вероисповедания (он ссылался на соответствующий пункт Столбовского договора) девять раз сквозь строй из 50 солдат.86

Однако во второй половине XVII в. ситуация изменилась. В результате значительного переселения финнов в провинцию здесь создалась новая этнокультурная и конфессиональная ситуация. Теперь финноязычные общины обладали более прочным социальным базисом и это сказалось на религиозной жизни провинции. Поэтому в сельской местности, где проживало большинство коренного населения, образовалось немало лютеранских приходов – вокруг новых кирх, естественно. А в 1696 г. старые православные погосты «были окончательно заменены сельскими лютеранскими общинами с финноязычным населением».87




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет