История шведской империи Этапы формирования шведской империи


Восточные колонии под российской властью (1700-1721 гг.)



жүктеу 0.84 Mb.
бет4/5
Дата19.09.2017
өлшемі0.84 Mb.
1   2   3   4   5

Восточные колонии под российской властью (1700-1721 гг.)

В годы Северной войны 1700-1721 гг. прибалтийские провинции оказались в двойственном положении: оставаясь пока собственностью шведской короны, они были оккупированы российскими войсками (к России они перейдут позже, лишь при подписании Ништадтского мирного договора 1721 г.). Однако, ещё не став подданными российского императора, коренные жители Эстляндии, Лифляндии и Ингерманландии вполне могли составить представление о своём будущем.

С началом войны подняли голову остзейские помещики, не без оснований надеясь на улучшение своей участи при новом, российском правителе. Пользуясь военной неразберихой в шведских административных органах, они стали нарушать королевские законы ещё в первую половину войны. Так, когда из крестьян была образованы части земской милиции (ландесвера) и начался набор в регулярные части, то помещики не освобождали хозяйства призванных крестьян от обычных повинностей. Эта обратило в нищету множество семей, ведь только эстонцев за время войны было взято в армию около 15 000 человек.88

Однако настоящей катастрофой стала отнюдь не рекрутчина, а планомерное разорение провинций, вершившееся по указу Петра I. Для того, чтобы лишить Карла XII возможности использовать в дальнейшем Эстляндию, Лифляндию и Ингерманландию в качестве базы для наступления на Москву, было решено обратить всю эту территорию в зону выжженной земли. На протяжении 1700–1701 гг. корпус Б.П. Шереметева, передвигаясь с севера на юг, выжигал хутора, деревни, господские мызы, мелкие города. Пожогам подвергались и леса с тем, чтобы крестьяне не могли отстроиться после ухода корпуса. Кроме того, были приняты меры к физическому уничтожению коренного населения посредством искусственно вызванного голода (выжигались зерновые поля и стога сена) и отравления колодцев. Кончилась эта оргия разорения Ингерманландии и Эстляндии тем, что и самим оккупантам негде было зимовать, нечем кормить лошадей: как писал в ноябре 1701 г. тот же Б.П. Шереметев, «…тут стать никакими мерами нельзя для того… [что] поселения никакова нет, всё пожжено, дров нет, кормов конских нет».89

Крестьяне и городское население при этом пыталось спастись в ещё уцелевших лесах и болотах. Однако без пищи там выжить было невозможно, и они возвращались на свои пепелища, где их хватали солдаты и казаки с целью продажи в качестве рабов. В отличие от военнопленных, которые заносились в списки, число отправленных на российские невольничьи рынки крестьян не поддаётся исчислению: как докладывал царю Б.П. Шереметев, «…офицерам и солдатам посылаю росписи, а что взято чухны и женска полу, того за множеством и писать не велел: ратные люди по себе их разобрали».90 Уже в августе 1703 г. Б.П. Шереметев христиански благочестиво сообщал царю из Эстляндии: «Чиню тебе известно, что всесильный Бог и пресвятая Богородица желание твое исполнили: больше того неприятельской земли разорять нечего».91 Затем был стёрт с лица земли Тарту, а жители города депортированы под Вологду. ь нечего"больше того христиан сообщал уарю: Чиню тебе известноТа же судьба постигла горожан Нарвы, Мариенбурга, Волмера и других городов.92

Затем наступил черёд Лифляндии, которая была полностью разорена уже к 1708 г – в этой провинции, гораздо более урбанизированной, чем Эстляндия, городов практически не осталось. Как отметил старый немецкий историк, «…войска Шереметева опустошили Эстляндию и Лифляндию: Вейсенштейн, Феллин, Оберпален, Каркус и Руен обращены в пожарища; рыцарские памятники разрушены; люди и домашний скот уведены в рабство».93 Итог своей деятельности в 1700-1708 гг. подводил сам Б.П. Шереметев: «только осталось целых Колывань (т.е. Таллин – В.В.), Пернов, Рига, да местечко еще осталось за болотами между Риги и Перново».94 За годы Северной войны Лифляндия понесла огромные, необратимые утраты в духовной и, еще более, материальной культуре. Как и в соседней Эстляндии, в стране были разрушены университет, другие культурные институты, памятники архитектуры начиная с самых древних и т.д.

Северная война стала самым чудовищным бедствием в многовековой истории Прибалтики. В результате полного уничтожения городской и сельской инфраструктуры, голода, угона в рабство и болезней только в Эстляндии население уменьшилось на 2/3: численность его от 400 000 вновь вернулась к средневековым 100-140 000 человек.

После падения Риги и Таллинна (1710) покорение провинций, в целом, завершилось. И Петр, питавший обширные планы дальнейших завоеваний на Севере и Западе и поэтому нуждавшийся в надёжном тыле, вернул остзейским дворянам все их привилегии, ликвидированные Карлом XI.

Собственно, переговоры на эту тему начались ещё в 1710 г., когда до окончания войны и формального вхождения провинции в состав Российской империи оставалось ещё более десяти лет. В августе 1710 г. в Универсале, данном Эстляндскому княжеству и в особенности городу Ревелю говорилось «О подтверждении сему Княжеству всех прав и преимуществ как в духовных, так и светских делах, если оно без сопротивления покорится Российскому оружию».95 Конкретные же уступки, сделанные Петром эстляндским дворянам перечислены в так называемой Капитуляции 29 сентября 1710 г., заключённой между шведским Вице-Губернатором Генерал-Маиором Паткулем и Российским Генерал Поручиком Бауером о сдаче города Ревеля и крепости Российскому оружию.96

Более подробна информация о содержании российских гарантий в п. 33 Капитуляции, заключённой между Рижским Губернатором Графом Штрембергом и Генерал Фельдмаршалом Шереметевым: «Договариваемся, дабы шляхта всего княжества Лифляндского при своих старых привиллегиях , справах и духовных, и светских делах, как имели от початка… были содержаны».97 Затем в сентябре того же 1710 г. Петром была дарована Жалованная грамота дворянству Княжества Лифляндского. В этом акте царь подтвердил старинную, подписанную ещё в период польского владычества «привиллегию Сигизмунда Августа, данную в Вильде 1561 года, рыцарские права, статуты, вольности и принадлежности, праведныя владения, и как имеющия, так и у них неправедно отнятые собственности, им и их наследникам милостиво подтвердили и отдать повелели».98 Точно такие же права и привилегии были дарованы ингерманландскому дворянству.

Но на практике прибалтийские дворяне получили даже больше привилегий, чем значилось в упомянутых актах. Так, поступая на службу России в качестве офицеров, они получали более высокое жалованье, чем русские соответствующих чинов. По размеру оно приближалось к окладам европейского офицерства, – это было сделано для того, чтобы остзейцы не нанимались в иностранные армии. В 1721 г. здесь были отменены налоги «шведского времени», взимавшиеся с частных поместий и замков, а также налог «на прокорм конницы», столь же почтенного возраста.99

За этим и другими петровскими актами в отношении балтийских провинций Швеции высвечивается единый принцип сохранения как административных, так и имущественных установлений и структур шведского времени до начала реформ Карла XI. Однако царь был в этом последователен лишь тогда, когда это было выгодно ему или опекаемым им остзейским рыцарям. Формально он следовал законодательству провинций (кстати, даже административные структуры в собственно России реформировались им по примеру не шведских, как принято считать, а прибалтийских положений), на деле же он изменял их по своему разумению. Так, формально сохранилось значение вакенбухов, на практике же они были весьма мало схожи со старыми шведскими образцами, и изменение их содержания было отнюдь не в пользу крестьян.100

Впрочем, ни в Лифляндии, ни в Эстляндии, ни в Ингерманландии Петр I, как видно из приведённых именных законов, весьма озабоченный благосостоянием остзейских дворян, не гарантировал сохранения абсолютно никаких старинных прав или свобод жителям городов этих провинций, формально пока ещё шведских (до 1721 г.). Полное молчание в законодательных актах царит и по поводу крестьянского сословия – что имело свои причины.

Этот факт заставляет нас придти к закономерному выводу, впрочем, сделанному весьма давно: если в своей внутренней политике шведские монархи каролинской эпохи опирались на крестьян и горожан, то Пётр, напротив, видел свою опору в шведско-остзейском дворянском сословии. И, ради того, чтобы добиться его расположения и поддержки, он выдал им местных крестьян головой. Российской властью был нанесён жестокий удар по прибалтийскому крестьянству: теперь оно снова, более, чем на столетие стало сплошь крепостным. С той же целью им была начата кампания реституции, то есть ликвидации результатов редукции.

Реституционные реформы были весьма многоплановы, и проведение их в жизнь затянулось поэтому на долгие годы. Города получили самоуправление, но участвовали в нём не выборные от бюргеров различного социального статуса, а исключительно дворяне. Государственные земли вновь возвращались их старым владельцам, помещикам и церкви. Свободные же территории (прежде всего те, чьи владельцы были уведены в плен, погибли во время войны или эмигрировали, спасаясь от неё) обрели новых владельцев. Так, например, с 1712 г. по именному указу О расписании в Ингерманландии земли на участки под поселение крестьян и мастеровых людей,101 переселявшимся в шведскую провинцию российским подданным власти бесплатно предоставляли участки под строительство жилищ, а также наделы, предназначенные под покосы, пашню, пастбища, кое-где – и лесные угодья.

В плане административных структур больших перемен не отмечено. Шведские провинции превратились в российские генерал-губернаторства, во главе которых стояли близкие ко двору российские дворяне, а иногда и иностранцы на русской службе. Ситуации это не меняло – все они постоянно жили в Петербурге, а на местах их заменяли правительственные советники из остзейских дворян. Именно они на практике и осуществляли управление внутренними делами провинций.

Новые порядки в новой губернии не раз заставляли крестьян вспоминать «старое доброе шведское время». Теперь помещики стали полными господами на селе, чего не было и до реформ Карла XI. Они могли безмерно увеличивать число барщинных дней и другие крестьянские повинности, самовольно наказывая недовольных. Эта новая ситуация (вернее, хорошо забытая старая, средневековая) отразилась, среди прочего, в одном источнике несколько более позднего происхождения. Речь идёт о донесении, направленном в 1739 г. в Петербург ландратом, бароном фон Розеном, выступавшим от имени остзейского дворянства, пытавшегося ещё более расширить своё самовластье. Барон писал в имперскую Юстиц-коллегию, что «всякое имущество, приобретённое крепостным, необходимо принадлежит помещику, как accessorium,102 что [далее] нельзя не только уменьшить, но даже определить меру исправления наказаний, что следует воспретить приём жалоб от крестьян на помещиков, так как злоупотреблений власти нет и быть не может…».103

Мне неизвестна судьба этого донесения, затерявшегося в лабиринтах российских бюрократических инстанций. Но на практике все положения, рекомендованные бароном, давно уже претворялись в жизнь – вплоть до отказа петербургской администрации принимать жалобы прибалтийских крестьян на притеснения от их остзейских помещиков.104

А притеснения эти выражались не только в экономической или социальной, но и в культурной сфере. Остзейцы добились, наконец, ещё одной, давно желанной цели: была ликвидирована шведская система народных школ, теперь все они были закрыты, – как оказалось, на много десятилетий. И это несмотря на гарантию Петра, данную в 1710 г. насчёт того, что школы будут «содержаться при Евангельской Лютерской вере, и оныя паки как прежде сего бывали, в тож состояние приведутся, и при помянутых привиллегиях содержаться имеют».105 Жаловаться на это и иные нарушения договорных гарантий как центральными, так и местными властями теперь было некому. Как указывалось выше, правительственные советники (по сути – наместники) сами были остзейцами, а в Петербург писать было бесполезно, там крестьянские жалобы просто не принимали. Создалась парадоксальная ситуация – официальный Петербург, выстроенный на ингерманландской земле оказался от жителей бывшей провинции куда дальше, чем был в своё время заморский Стокгольм.
В заключение сюжета о Швеции, как владелице трёх прибалтийских провинций, следует отметить следующее. Эстляндия принадлежала Шведской империи на протяжении 153 лет, Ингерманландия – 89 и Лифляндия 81 года. К концу этого периода пёстрое население восточных провинций, Швеции и Финляндии уже ощущало себя органическим единством, хотя история отпустила слишком мало времени для образования новой имперской нации. Однако шведское время навечно осталось в исторической памяти не только эстляндцев и лифляндцев, но и шведов – хотя бы потому, что период шведского великодержавия начался в Эстляндии, и там же закончился.

Для населения прибалтийских колоний шведской империи этот период имел свои тёмные и светлые стороны. Однако он остался в истории Прибалтики как «старое доброе шведское время» не только потому, что после начала Северной войны Ингерманландия, Эстляндия и отчасти Лифляндия превратились в мёртвую зону. Основная масса населения Эстляндии и Лифляндии и в дальнейшем подверглась тяжёлым испытаниям. Ухудшилось не только правовое и социальное положение населения бывших провинций. Под вопросом оказалось само существование прибалтийских народов, – но этот сюжет выходит за рамки моей статьи.


Заокеанские колонии Швеции

О попытке шведов создать колонию Новая Швеция в Северной Америке, на западном, а затем и восточном берегах устья р. Делавэр здесь говорить не стоит. Она была сравнительно краткой и неудачной; к тому же о ней имеется специальная работа.106 Столь же кратким был срок существования колонии Кабо Корсо в Верхней Гвинее, на африканском Золотом берегу. Она была основана в 1649 г. шведской Африканской компанией, возведшей здесь форт Каролусборг. Но уже в 1658 г. эта колония была захвачена датчанами и оказалось навсегда утраченной для Швеции.107

Гораздо более длительным было владение Швецией одним из островов Карибского моря. В 1784 г. Густав III подписал в Париже трактат, согласно которому остров Св. Варфоломея переходил в его собственность, – взамен Франция получала важные привилегии в её торговых операциях в Гётеборге. Сделка эта могла показаться странной, так как реальные выгоды от эксплуатации островной территории были ничтожны: она была безлесной, неплодородной, даже водные источники там не были обнаружены. Единственной ценностью этого клочка суши была естественная гавань, хорошо защищённая от гигантских океанских волн. Здесь и был заложен новый город – Густавиа.

В 1786 г. в Швеции была образована Вест-Индская компания, которая не только получила привилегию на торговые сделки с островом на 15 лет, но и чиновные места в его управлении. Доходы от этой торговли были весьма прибыльными. Именно поэтому в 1806 г. она целиком перешла к государству, а компания утратила все свои привилегии, её лидеры утратили места в Государственной канцелярии, а права королевского губернатора острова значительно возросли. Государство начало использовать остров как дойную корову – в смысле экономики, которая неожиданно расцвела.108

Густавиа была объявлена свободной гаванью, то есть портом, открытым для всех судов мира. Время, которое Густав III выбрал для этой трансформации, было как нельзя более удачным, так как остальная Вест-Индия на несколько десятилетий оказалась ввергнутой в борьбу между великими державами Европы. В 1783 г. США объявили независимость, после чего вход американских судов в гавани на островах, принадлежащих Англии, был закрыт. Ситуация ещё больше обострилась с началом наполеоновских войн. Англичане не только оккупировали французские владения в Новом Свете, но и блокировали датские и голландские островные гавани. Таким образом, о. Св. Варфоломея остался единственным свободным портом в этом регионе и вскоре, естественно, превратился в международный центр торгового обмена.

Но настоящий экономический и социальный расцвет острова наступил чуть позже, в 1790-х гг., когда революционное парижское правительство декларировало отмену рабства в Новом Свете. Во французских колониях возник мятежный хаос, от ужасов которого многие европейские семьи бежали на остров Св. Варфоломея, единственный, кого совершенно не затронули социальные бури далёкой Европы. Население его стало поэтому быстро увеличиваться, как и число горожан Густавии. Если на этом ранее необитаемом острове через два года после высадки шведов уже насчитывалось 348 постоянных жителей, то в 1788 г. их было 656, в 1796 г. – 2 051, а в 1800 г. город поднялся до уровня Упсалы (5 000 чел.). То есть, заокеанская Густавиа стала одним из крупнейших городов шведской империи.

Это был цветущий город-порт. В 1800-1810 гг. сюда ежегодно заходило не менее 1 330 судов, а товарооборот достигал 3 млн. пиастров. Такая динамика экономического роста напоминала золотую лихорадку американского Запада – и она была столь же преходяща. Тем не менее, пока город рос. Теперь здесь было 5 огромных складов шведской Вест-Индской компании, тут обосновались 40 купцов-оптовиков, торговало 5 магазинов корабельных принадлежностей и 17 обычных лавок. В городе было 8 гостиниц, 22 таверны и 5 школ. Это – то, что было на поверхности. Но Густавии приносила доход и нелегальная торговля оружием, которая развернулась во время англо-американской войны 1812-1820 гг., не менее, чем в годы южноамериканского национально-освободительного движения тех лет.109

Доходы, которые получала шведская казна от своего заокеанского владения, были огромны. Достаточно сказать, что в 1812 – 1814 гг. 1/5 всего экспорта США шла через Густавию – и это уже не говоря о прибылях государства от местных контрабанды и работорговли. Последняя заслуживает особого внимания. В Швеции давным-давно отменили рабство. Тем не менее, Багге, губернатор Св. Варфоломея сам имел 16 рабов и не препятствовал аукционным торгам, на которых выставлялись африканские невольники, бежавшие с других вест-индских островов. Причиной побегов, были, между прочим, более человечные условия жизни рабов в шведской колонии.

Ситуация изменилась в 1831 г., когда, когда Англия открыла свои вестиндские гавани для американских судов. Торговой исключительности Густавии пришёл конец, теперь она была обречена. Раньше всех это поняли крупные иностранные коммерсанты, которые тут же начали распродавать своё имущество. Затем с острова начало выезжать его население. А чуть спустя, как по заказу каких-то нечеловеческих сил последовали разрушительные ураганы и эпидемии. Наконец, в 1852 г. Густавия почти полностью выгорела, причём погибло полтысячи человек. Теперь с острова уезжали и шведы – если в 1831 здесь жило 2 460 чел., то к 1876 число их сократилось до 793-х.110

Итак, приблизительно с 1830 гг. вест-индская колония начала превращаться из доходного предприятия империи в убыточное. Всё большая часть её населения нищенствовала, выхода не было. Но лишь в 1877 г. шведское правительство предложило Франции купить о. Св. Варфоломея. Та согласилась, и 16 марта 1878 г. шведский флаг был спущен и на этом острове, фактически забытом государством.

В заключение колониальной темы истории Швеции сошлюсь на мнение крупного шведского учёного, который считает, что современные «шведы даже не знают» точных названий Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии и Кексгольм-лена. В то же время маленький остров Св. Варфоломея, продолжает он, «более известен, так как он чаще посещался непосредственно шведами».111

Выводы.

Начиная с 1660-х гг. структура шведской империи вполне отвечала ожиданиям её созидателей как в политическом, так и экономическом смысле. Однако нельзя забывать, что экономические выгоды в максимальном размере могли быть обеспечены казне лишь в условиях торговой монополии государства, что никогда не входило в задачи королей. И даже выгоды, полученные Швецией по Вестфальскому договоры были скорее декорацией, чем действительным средством укрепления политического положения империи. Новый статус не принёс Швеции искомой безопасности, скорее, напротив, создал новые очаги внешней угрозы. Столбовский мир 1618 г. не гарантировал прочность восточной границы, как и Копенгагенский 1660 г. – западной, со стороны Дании. А немецкие земли вообще сделали политическую позицию королевства более уязвимой, чем она была до 1618 г.: реальностью стала угроза ведения войны уже не на двух, а на трёх фронтах – это стало ясно уже в 1659 г., в самом конце Первой северной войны.112

Нельзя забывать и о ещё одном важном факте: эта империя была морской. Сухопутной, конечно, тоже, но разделённой обширными водными преградами и поэтому зависимой от своего господства на Балтике, без которого она просто не могла существовать. То есть, dominium maris baltici был вопросом не престижа, а выживания. Все государственные деятели, начиная с Акселя Оксеншерны, ставили во главу угла своей политики содержание военно-морского флота державы в отличном состоянии. Лишь владение лучшим на Балтике флотом способно было оградить страну от датского вторжения. И такое морское превосходство было блестяще продемонстрировано победой, одержанной шведскими моряками над датским флотом в проливе между островами Лолланд и Фемерн в 1644 г.113

Однако при всей своей мощи шведский флот мог оказаться бесполезным, как только Стокгольм лишится поддержки (не говоря уже о враждебной позиции) великих морских держав Англии и Нидерландов. Для этого было бы достаточно прекращения субсидий, которые почти постоянно предоставляла Швеции Голландия. Таким образом, империя не могла рассчитывать на собственную экономику ни в сохранении превосходства на море, ни в обороне своих провинций (и самой метрополии) на суше. Во второй половине XVII в., кроме того, уже не могла работать старая система самоснабжения армии в наступательных войнах на чужой территории. Как говорилось выше, империя достигла максимума того, что она могла удержать – и это в ситуации, когда любой вооружённый конфликт в непосредственной близости от её заморских колоний неминуемо вёл к возобновлению военных действий без достаточного военно-экономического потенциала.

Единственной возможностью в его поддержании на хотя бы прежнем уровне были упомянутые субсидии. Но их никто задаром не давал, нужно было чем-то поступаться. Был, правда, для этого ещё один старый, проверенный способ: торговать собственным нейтралитетом в европейских войнах в обмен на финансовую поддержку заинтересованных в этом сторон. Но войны рано или поздно кончаются, а в мирное время шведский нейтралитет становится залежалым, никому не нужным товаром. Поэтому не было ничего удивительного в том, что к 1680-м гг. репутация Швеции как мощной державы упала именно по причине её постоянных поисков всё новых субсидий. И шведским дипломатам за рубежом всё чаще приходилось унизительно напоминать при чужих дворах, что именно Швеция вышла из давно минувшей Тридцатилетней войны победительницей.

Тем не менее, никто в империи не мог предугадать, что годы её сочтены. Шведская армия была к концу правления Карла XI одной из лучших в Европе.114 Причём экономика страны, оздоровлённая в результате проведения редукций, позволяла уже содержать эту воинскую силу без иностранных субсидий. Это достижение имело и большое моральное значение, что отразилось на внешней политике Швеции, ставшей более твёрдой и самостоятельной. Она была нацелена на нейтралитет, на поддержание сложившегося в Европе баланса сил и, главное – на мир, мир любой ценой. Ведь только мир мог дать гарантию наконец-то достигнутой военной, политической и финансовой независимости страны.

Возможно, именно этот успех привёл империю к роковой ошибке: Карл XII счёл своё положение слишком устойчивым для того, чтобы озаботиться поиском надёжных и сильных союзников, готовых оказать вооружённую поддержку в возможной войне Швеции с кем-либо из соседей.115 Но этот протестантский король предпочитал надеяться на Бога, полагая, что Тот не допустит новой войны до тех пор, пока Швеция будет хранить свой нейтралитет и никогда не затеет какой-либо агрессии без достаточных к тому поводов.

Мы не можем сказать, что юный король, весьма склонный к религиозному и политическому идеализму, был лишён советников, ведя свою недальновидную, как выяснилось в 1700 г., политику. Упоминавшийся выше Эрик Дальберг, многоопытный генерал-губернатор Лифляндии и политик, близкий к королю, неоднократно предупреждал Карла XI о необходимости всемерно крепить оборону восточных провинций. Он находил понимание у короля, но последнему не хватило на эти работы одного – денег, которые он, напомню, был вынужден тратить на фортификационные работы в своих немецких владениях. После смерти отца Карл XII начал модернизацию восточных крепостей, но к моменту вторжения русских войск на территории провинций они всё ещё находились в состоянии, далёком от совершенства.

Дальнейшее общеизвестно: разбив всех трёх своих противников, заставив Данию и Саксонию выйти из войны, Карл достиг в 1706 г. желанной цели, сократив число театров военных действий с трёх до всего одного, российского. Затем последовала Полтавская катастрофа, за ней вынужденное пребывание в Турции. Здесь король сумел в месяцы Прутского похода Петра подготовить Порту к оптимальному для обоих противников царя решению – заставить его отдать все завоевания на Чёрном море и Балтике старым владельцам и выйти из войны. Однако нелепая случайность перечеркнула эти планы. Алчность великого визиря подвигла его на получение взятки, после чего царь со своей армией был беспрепятственно выпущен из прутского котла и смог вернуться на северный театр военных действий. Визирь был казнён султаном, но это уже ничего не могло исправить ни для Швеции, ни – с некоторой отсрочкой – для Турции.

Шведская империя была теперь окончательно обречена на исчезновение с европейской карты, что стало ясно ещё до гибели Карла XII в 1718 г. Обвинять этого короля в её распаде и бессмысленно и неверно. В юности, в первый год своего правления, когда никто в Европе не смел утверждать, что Швеция представляет собой опасность для кого бы то ни было,116 он подвергся коллективному нападению, и, как мог, защищал родину. Ряд стратегических ошибок короля-воина привёл к поражению Швеции в Северной войне, но и безупречная стратегия вряд ли что-либо здесь качественно могла бы изменить. Раньше или позже, в той или иной форме и последовательности событий, должно было случиться, по сути, то же самое.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет