Из книги «Послание к юноше» (1994)



жүктеу 394.06 Kb.
Дата21.04.2019
өлшемі394.06 Kb.


Дмитрий Львович Быков

Из книги «Послание к юноше»



стихотворения, поэмы, баллады

содержание



  • Предуведомление




  • Одна песенка о первой любви («Когда мне будет несколько за двадцать…»)

  • Стихи о транзитивности («…И она его очень любила, а он — абсолютно ее не любил…»)

  • «А мне никогда ничего не прощали…»

  • «Как наши девушки прекрасны…»

  • «Если б я не боялся тюрьмы и сумы…»

  • Письмо из командировки («Нет ни сахара, ни сигарет…»)

  • Девочка с балалайкой (Как смешна эта девочка с балалайкой…»)

  • Моление о любви у летнего сада («Дождь по лужам хлюпающим лупит…»)

  • Эвксинский понт («И се Эвксинский понт. Все любят этот понт…»)

  • «…И вот забрезжил наконец…»

  • «Атмосфера дачного романа…»

  • Декларация независимости («След овальный, и точкой — каблук…»)

  • «…Жить с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…»

  • «Сердце мое улетело в Новосибирск…»

  • Разбег («Наконец, теперь мы квиты…»)

  • «Все эти песни, которые пелись…»

  • «Как-то привык, притерпелся, притёрся, прирос…»

  • Голос из хора («Дача. Утро. Тишина…»)

  • Из цикла «Осень с половиной» («Милосердное время не тронуло этих мест…»)

  • Прощай, Эммануэль! («Давно не нов, но, видимо, силен…»)

  • Песенка для титров («Это кино не будет иметь проката…»)

  • Фантазии на темы русской классики («Вы прелестны, особенно в синем своем сарафане…»)

  • Дневник помещика Объедкова, или Конец русского либерализма («Европы суетной отведав…»)

  • Шинель («Запахнет Ленинградом, и дождик покропит…»)

  • Час на рыцаря («Превратила всё в шутку сначала…»)

  • Песенка о солдате, проститутке и Генриетте («Вам надоели были — так вот вам прибаутка…»)

Предуведомление

Любые перепечатки стихотворений из этой книги, с ведома или без ведома автора, с гонораром или без гонорара, включая перепечатывание на машинке или переписывание от руки,— только приветствуются.

Рецензирование этой книги, а также любые упоминания о ней в позитивном, негативном или нейтральном контексте категорически запрещается:
— литературным критикам Борису Кузьминскому, Вячеславу Курицыну, Андрею Немзеру, Павлу Басинскому, Феликсу Икшину;

— Аделаиде Метёлкиной, Кроку Адилову, Глебу Жеглову;

— газетам «Сегодня и «Завтра».
Иначе будет что-то ужасное.

Тексты, собранные в этой книге, вполне способны обходиться без эпатажных подпорок. Настоящее требование продиктовано исключительно соображениями санитарии и гигиены.

Noli tangere circulos meos!1

Я счастлив засвидетельствовать свою любовь ко всем остальным моим читателям.


Дмитрий Быков,

21 мая 1994 года,

Москва

Одна песенка о первой любви

Когда мне будет несколько за двадцать,

Я вспомню свою первую любовь.

Она была действительно прекрасна,

При ней я просто голову терял.
Там были лужи и трава на склонах,

Подрагиванье фонарей бессонных,

Прозрачный свет в темнеющем окне,

И автомат, где газировку пили,

И первый дождь,— а зонтик-то забыли!—

И — Господи!— все будет впереди!


Когда мне будет хорошо за сорок,

Я вспомню свою первую любовь.

Она была действительно прекрасна,

При ней я просто голову терял.


Там — через грязь проложенные доски,

Там ветерок, там эскимо в киоске,

Там улицы в апрельской толкотне,

И узкий дворик с клумбами у входа,

И лавочка, и полная свобода,

И — Боже мой!— все будет впереди!


Когда мне будет страшно молвить сколько,

Я вспомню свою первую любовь.

Она была действительно прекрасна,

При ней я просто голову терял.


Там влажный воздух, там землею пахло,

Там были голые деревья парка

В такой немыслимой голубизне,

Что — честное мальчишеское слово!—

С тобой не будет ничего плохого,

И — Бог ты мой!— все будет впереди!


Стихи о транзитивности



Свойство транзитивности:

если прямая (а) параллельна прямой (в),

а прямая (в) параллельна прямой (с),

то прямая (а) параллельна прямой (с).

Из курса тригонометрии.
Друг милый, я люблю тебя,

А ты — его, а он — другую…
А.Кушнер
…И она его очень любила, а он — абсолютно ее не любил.

Он другую любил, и дарил ей цветы, и конфеты, и пел под окном,

И метался, и волосы рвал, и рыдал, и печально друзьям говорил:

— Это рана глубокая в сердце, но — тсс! Я ни слова о том не скажу.


Так что он ее очень любил, а она — ну ничуть не любила его,

А любила другого, и в гости звала, где на маленькой кухоньке чай,

И кормила печеньем, и шумно дышала, и жаловалась на судьбу:

«Ах, никто, ну никто не способен понять! Но не будем о том говорить».


И она его очень любила, а он — вот настолько ее не любил,

Он другую любил, на пикник зазывал и однажды водил в ресторан,

Шиковал неумело, шампанское пил и на танец ее приглашал,

И она отдавила все ноги ему, но об этом обычно молчат.


Так что он ее очень любил, а она — вот ведь жизнь!— не любила его,

А любила другого, а он не любил, потому что другую любил,

А другая любила совсем не его, непохожего даже ничуть,

Хоть и жившего в том же подъезде, в соседней квартире,— но дело не в том…


Оттого и стихи-то выходят без рифм, что у них получалось не в лад,

Ибо строчки рифмуются, будто бы любят друг друга, и все хорошо,

Все у них совпадает и стройно звучит, и надежда, что быт не заест,

Остается в душе, словно привкус печенья во рту… А у этих — никак.


Так и царствует в мире любовь… Но притом (транзитивность — великая вещь)

Получается так,— словно ток по проводке проходит,— что любящий вас,

При условии том, что кого-то вы любите всею усталой душой,

Тоже любит любимого вами, а тот… В бесконечности провод исчез.


Где-то там, в бесконечности, желтая лампочка — кажется или горит?

Так и кружится мир — то есть парки, троллейбусы, улицы, люди, дома,—

Так и кружимся мы — по своим ли орбитам, по общим,— и кружится мир,

Опоясан цепочкой ужасной, прекрасной, опасной несчастной любви!


Но какое блаженство — забыв ожиданья, и страх униженья, и страх

Показаться смешным,— да оставьте же, к черту!— забыв хоть не все вообще,

Но по крайности многое, и, наконец-то почти не любуясь собой,

Разрыдаться, упасть на колени и выдохнуть: «Жить без тебя не могу!»

О моя дорогая, родная, любимая, жить без тебя не могу!

* * *
А мне никогда ничего не прощали:

Ни юноша бледный, пылавший прыщами,

Ни старец в алмазном венце седины —

Никто не давал мне платить вполцены.

В расчет принималась любая ошибка —

От запаха пота до запаха шипра,

От крупных обид до таких мелочей,

Которых бы взгляд не заметил ничей.
Другим отпускалось, а мне доставалось,

А сам я прощал — ибо что оставалось?

Прощал, чтобы только не быть одному

(На деле же я не прощал никому),

Не твердостью духа, а робостью праха.

Прощал от тоски, от унынья, от страха,

Прощала моя подколенная дрожь,

А великодушья во мне ни на грош.


Простить бы хоть раз — без гримасы и позы;

Отдать, но от щедрости, а не угрозы,

Не так, как купец на дороге большой,

А с ясной улыбкой и чистой душой.

Не так, как прощает трусливая шлюха,—

Простить бы хоть раз от величия духа,

От веры, от силы, от воли к добру…

Но так я прощу перед тем, как помру.

* * *
Как наши девушки прекрасны,

Как наши юноши безумны!

Как наши речи громогласны

И как улыбки белозубы!

О, как сверкают наши шпоры,

Как пляшут солнечные блики,

Как бесполезны наши споры,

Как беззащитны наши крики!


Из колеи меня не выбил

Вопрос извечный и коварный:

Меня не привлекает выбор

Меж молотом и наковальней.

Я не участник в этих играх,

Оставьте всякую надежду,—

Но кто отказывался выбрать,

Всегда оказывался между.


Но если хлеб мой станет кляпом —

Я предпочту скорее город.

Мы остаемся неким кланом,

И я — его печальный голос:

Всех прожектеров безопасных,

Рождённых для ролей костюмных,

Всех этих девушек прекрасных,

Всех этих юношей безумных.


Мне — узнавать из сотен тысяч

Фигуры их, слова и лица;

Мне — высечь их, и в камне высечь,

И со слезами умилиться,

И горевать от дум напрасных,

И умирать от пуль бесшумных —

За этих девушек прекрасных,

За этих юношей безумных.

* * *
Если б я не боялся тюрьмы и сумы,

И новейшей чумы, и ближайшей зимы,

Пьяной стычки, прилипчивой клички,

Или будущей тьмы, цепенящей умы,—

Не цеплялся за жизнь, за которую мы

Опасаемся лишь по привычке —


Ибо что нас тут держит?— бессмыслица, пар:

Полный парочек, нежно просвеченный парк

Или солнца случайная прихоть —

На закате горящая охрой стена,

Или музыка, после дождя, из окна,—

Если б я не боялся накликать,


То есть сглазить, но что?— эту бедную дрожь,

Эту зыбкую твердь, на которой живешь,

Как во сне, до закрученной гайки,

До железного лязга, до срыва резьбы,

Не боялся российской запойной судьбы,

И нагайки, и глинистой пайки;


Если б я не берег свою плоть, этот прах,

Если б мне удалось побороть этот страх,

Эту жалкую просьбу не трогать,

Поберечь, не оставить, упрятать за щит,—

Страх конца, о котором все тело кричит,

Каждый волос кричит, каждый ноготь,—


Если б я не стыдился за это нытье,

Если б даже не жизнь — проживанье свое

Не считал за подарок и чудо,

Что при первой промашке отнять норовят,

И когда б я не думал, что сам виноват,—

Я бы вам рассказал, как мне худо.


Письмо из командировки

Нет ни сахара, ни сигарет

В этом городе, Богом забытом,

И тебя в этом городе нет,

В дополненье ко всем дефицитам.

Правда, церкви на каждом шагу,

Но на каждой — потеки и пятна.

Есть ли я здесь — сказать не могу,

Потому что мне завтра обратно.
Потолок в этом доме худой,

Сплошь потекший, но ставни резные,

И художник, скелет с бородой,

Говорит о спасенье России.

За окном простирается плес

Или вид на песчаную косу,

Что на вечный российский вопрос

Отвечает презреньем к вопросу.


В этом городе кремль над рекой

И протяжные рыжие пляжи,

Веет сыростью, прелью, тоской,

Разлитой в среднерусском пейзаже,

Отопление отключено,

Что ни день, холодает безбожно,

И никто не поймет ничего,

И спасти ничего невозможно.


Девочка с балалайкой

Как смешна эта девочка с балалайкой,

Ударяющая с напряженьем странным

Суетливой, короткопалой лапкой

По дрожащим, по дребезжащим струнам!
Предусмотрено праздничным планом, чтобы

Причастилась музыки наша рота,

Это шефский концерт музыкальной школы

В День Советской Армии и Морфлота.


Как жалка убогая эта лента,

Этот детский концерт в продолженье часа,

Как смешон этот бант — голубая лента —

В волосах ученицы восьмого класса!


Эта девочка, видимо, пела в хоре

Лет с шести-семи иль того помене,

У неё, наверное, мать-тихоня,

А отца, наверное, нет в помине.


…О, какая грусть и какие муки —

Замечать за соседом, что пахнет потом,

Изо рта ли запах, липкие руки,

Иль привычку странную, или что там!


И в какую бы бронь душа ни оделась,

И в каких бы высях мы ни витали,—

Растоптать нас, в общем, нечего делать,

Для начала хватит одной детали.

Хоть кулак грызи, хоть голову стисни —

Уязвимы все. Бесполезны прятки.

Словно нас при рожденье купают в Стиксе

И по старой привычке держат за пятки.


…Но и ты, искатель такой детали,—

До чего ты бедный и непригретый,

Ибо как же рёбра тебе считали,

Если нету радости, кроме этой!


И когда тебя пожалеешь тоже —

Поглядишь вокруг с ледяным испугом:

До чего мы все беззащитны, Боже,

Пред тобой, пред собой и друг перед другом!


Горбоносый юноша с кислой миной,

Что молчит над открывшейся взору бездной,—

До чего мне жалко тебя, мой милый,

До чего мне жалко тебя, мой бедный!


Моление о любви у летнего сада

Дождь по лужам хлюпающим лупит,

Хлещет по троллейбусам безбожно…

Господи! Никто меня не любит.

Это совершенно невозможно.

Сколько ни гляжу в речную глубь я,

Вижу только суету и зыбь я.

Я устал от этого безлюбья,

Словно рак от долгого безрыбья.

Что мне делать от такой обиды?

Я сутулюсь, словно мне за сотню.

Я хочу, чтобы меня любили,

Я совсем без этого засохну.

Милые мои, внемлите стону

В день дождливый, хлюпающий влажно!

Может статься, я любви не стою,

Но ведь это, в сущности, неважно!

Мне необязательна забота,

Мне необязательна опека,—

Ничего не надо, лишь бы кто-то

Полюбил меня, как человека.
Знаю все: со мною нелегко ведь.

Слаб, безволен, мнителен не в меру,

Не умею завтраки готовить,

Но зато стихи писать умею,

Но зато могу не есть подолгу,

Но зато могу не спать по суткам,

Буду делать что-нибудь по дому

И уж непременно — мыть посуду.

У меня полно дурных привычек,

А хороших — жалкий островочек.

Я плохой защитник и добытчик,

Не электрик, не водопроводчик.

Чтобы ваши глазки не блестели

Парою задорных черносливин,

Я хочу добавить, что в постели

Я довольно прост и примитивен.

Но зато я буду очень верен,

Не лукав, не злобен, не коварен,—

Вы не представляете, уверен,

До чего я буду благодарен!..


Девушки Советского Союза —

От Байкала до Кара-Бугаза!

К вам моя трагическая Муза

Обращается, зеленоглаза.

На комфорт смотрю я равнодушно,

С неудобствами мирюсь покорно,

Мне была бы только раскладушка,

А для Музы постелите коврик.


Мне была бы только чаю кружка,

Хлеба кус, картофелина, вилка,—

А для Музы — с зернами кормушка

И с водой нехитрая поилка.

Может получиться и иначе,

Может даже проще получиться,

И тогда вторая часть задачи

Вдруг, сама собою, исключится:

Подойдет любовь — исчезнет Муза,

Станет ждать, пока любовь обманет…

Улетит недавняя обуза,

Прилетать к кормушке перестанет.


Это не дешевое кокетство,—

На кокетство силы не осталось,—

И не затянувшееся детство,

И не преждевременная старость,

И не крик бесплодного протеста —

Без того протестов в изобилии.

Просто, безо всякого подтекста,

Я хочу, чтобы меня любили.

Так мечтаешь, чтоб тебя встречали,

Так мечтают путники о доме,—

Слух подставить чьей-нибудь печали,

Лоб подставить чьей-нибудь ладони…


Господи! Ведь я вовек не свыкнусь

С этой грустью неисповедимой!

О моя любимая, откликнись!—

Слышишь, как взывает твой любимый?

У решетки сада-вертограда,

В день дождливый, в центре Ленинграда,

Над своей любимою рекою

Он стоит с протянутой рукою.


Эвксинский понт



М.Щербакову
И се Эвксинский понт. Все любят этот понт

За то спокойное достоинство, с которым

Он производит шум, барашки, горизонт,

Которого черту окидывая взором,

Легко предположить, что дальше, за чертой —

Волшебные края с маисом, рисом, чаем,

Горами, джунглями — и даже встреча с той,

С которой встретившись, мы тут же заскучаем.

Се цепь придаточных, подобная волнам,

Гонимым к берегу, растущим друг из друга.

Восторженный поэт глядит по сторонам

И не умеет скрыть счастливого испуга:

Что понту делается? Он как божество;

Ему неведомы хвалы и пени наши:

Не знает никого, не хочет ничего,

Самодостаточный в своей гигантской чаше.

Когда б я был, как он, чья логика темна,

Кому земных страстей убогий сад неведом,

Кому слова «любовь», «отчаянье», «вина»,

«Порок» и прочие — звучат не столько бредом,

Сколь шумом лиственным; когда бы я ни в ком

Не чувствовал нужды, не изощрялся в спорах,

Был одновременно ребенком, стариком,

Равниной, музыкой, цепочкою «которых»,

Когда б купальщицы, их смуглые тела,

В блаженной лености простертые на пляже,

Тревожили меня не больше, чем скала,

Песок на берегу или деталь в пейзаже;

Когда б я был, как он, качающий равно

Окурки, корабли, заплату на ветриле,

Когда б я был, как он, которому дано

Все знать и промолчать — меня бы все любили.

Что морю делается? Все ему фигня:

Погибли римляне, переродились греки —

Оно колышется, не слушая меня,

Раскинувшись внизу, само в себе вовеки.

Ему, беспечному, вольготно так лежать.

Ни в равнодушии, ни в воле, ни в покое,

Но в глубине ему не пробуй подражать:

Оно Эвксинский понт, а ты совсем другое.

* * *
…И вот забрезжил наконец

Не то чтоб выход из упадка,

Не то чтоб поисков венец —

Универсальная разгадка,

Не то чтоб свет или ответ,

Спасительный во всех обидах,

В любых бессмыслицах,— о нет:

Не выход, но скорее выдох.

Не то чтоб ровные поля —

Просвеченное мелколесье.

Не то чтоб твердая земля —

Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум,

Полдневный полдень, склон пологий,

Ленивый плес, ленивый ум

Не избегает тавтологий,—

Да и к чему? Пока покой —

Лови, лежи себе на пляже —

Не человеком, а такой

Деталью в солнечном пейзаже.

Вот только вспомнить бы опять,

Что умиленная отрада

Все понимать, и принимать,

И полагать, что все как надо,

И эта лень, и склон рябой —

Лишь передышка в поединке,

А вся гармония с собой —

До первого гвоздя в ботинке.

* * *
Атмосфера дачного романа:

Матовые плоскости тумана —

Через лес, со стороны реки,

Над травой, над глиной старой свалки.

Смутный вечер. Засыпают галки,

Осы, мотыльки и червяки.


Чуть желтеет полоса заката.

Дождь прошел, и облачная вата

Валиками сбилась на восток.

Капля набухающим грузилом

Повисает на листке бузинном

И стекает на другой листок.


Девочка с соседнего участка,

Старая подруга, сероглазка,—

В ватнике, на чурке, у костра.

У соседа слева есть гитара.

Рядом с ним сидит другая пара —

Чей-то гость и чья-нибудь сестра.


Счастлив тот, кто возле водокачки

Достает бычок из первой пачки

С тайным отвращеньем к табаку,

Заглушая дымом запах росный,

Столь прекрасный, что почти несносный,—

Так что благо этому дымку!


Жизнь сладка, пока она невинна.

Жизни стоит только половина

Первой трети; дальше — тишина.

Дуб шумит, участок осеняет.

Лишь душа себе не изменяет

И всегда к себе обращена.


Что там ни случится, за забором,

За зеленым, дачным, над которым

Полоса закатной желтизны,—

Лучшего не будет. В том и дело:

К новизне стремится только тело,

А душа страшится новизны.


В окнах занавески кружевные,

На стекле потеки дождевые,

Под березой пляшет комарье…

Есть у мира черная изнанка,

Но душа — повсюду иностранка:

Этот опыт — лишний для нее.


Атмосфера дачного романа,

Запахи июльского дурмана…

Скоро заметет, запорошит,

Скоро выйдет месяц из тумана,

Скоро вынет ножик из кармана,—

Всех нас без разбору порешит.


Декларация независимости

1
След овальный, и точкой — каблук.

Так сказать, восклицательный знак.

Соблазнительна тема разлук

С переходом в табак и кабак.
Но не тронет меня этот снег,

Этот снег и следы твоих ног.

Не родился еще человек,

Без которого я бы не мог.


2
Август-август, мой месяц-анапест!

Так тепло не бывало давно.

На скамейке стирается надпись

«Алексей плюс Наташа равно»…


Над рекой ветерок повевает,

Есть свобода и, в общем, покой.

А счастливой любви не бывает.

Не бывает совсем никакой.


3
Мне снилось, что ты вернулась, и я простил.

Красивое одиночество мне постыло.

Мы выпили чаю, а следом легли в постель,

И я прошептал, задыхаясь, уже в постели:


«А этот-то как же, этот?..» — во сне, и то

Я помнил о нем, как вину не забыть давилен.

«Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты.

— А ну их всех. Закаялась. Ты доволен?»


И долго, долго потом лежу на спине,

Застигнутый августовским поздним рассветом

И мыслью о том, что спишь не одна; во сне

Не видишь меня, а если видишь, то не

Напишешь вольным размером стихов об этом.
4
Ладно б гений, пускай хоть изгой,—

Но с рожденья ни тот, ни другой,

Приживаясь в родной подворотне,

Жил, как тысячи, думал, как сотни,—


Но не прячется шило в мешке!

И жуешь на своем пятачке

Черствый хлеб круговой обороны —

Черной участи белой вороны.


5
Все больше нас, кто позабыл о смысле

Всей этой странной, грустной чехарды,

В которой мы безвременно закисли

И все-таки по-прежнему горды.


И сам я, зубы положив на полку,

Все в той же ступе желчь свою толку

И усмехаюсь, наблюдая в щелку,

Как прибывает нашего полку.


6
Никого не держу за врагов.

Побратимов мне тоже не надо.

Все мы люди из разных кругов

Повседневного общего ада.


И с привычною дрожью в ногах

Пожимаю вам руки, прощаюсь…

Может быть, мы и в тех же кругах,

Просто я против стрелки вращаюсь.


7
Ночью тебе неспокойно,

Все-то ты плачешь, коришь…

«Холодно, холод какой-то

В доме твоем,— говоришь,—


Он и в предутренней дреме

Душу томит, леденя»…

Холодно жить в моем доме

Тем, кто не любит меня.


8
Все нам кажется, что мы

Недостаточно любимы.

Наши бедные умы

В этом непоколебимы.


И ни музыка, ни стих

Этой грусти не избудет,

Ибо больше нас самих

Нас никто любить не будет.


9
Все сказано. И даже древний Рим

С пресыщенностью вынужден мириться.

Все было. Только ты неповторим

И потому — не бойся повториться.


Жизнь тратили в волшбе и ворожбе,

Срывались в бездны, в дебри залезали…

Пиши, приятель, только о себе:

Все остальное до тебя сказали.


10
Неохотно, мучнисто светает.

Неуверенный птичий галдеж.

Мне с тобой-то тебя не хватает,—

Что же будет, когда ты уйдешь?


Вид в окошко: труба водостока,

Ветки, галки, белье на ветру…

Мне и здесь-то уже одиноко,

Что же будет, когда я умру?


11. Из рассказов о новых людях
Новые рады заморским гостям,

Старые — только татарам.

Старые люди идут по костям,

Новые люди — по старым.


В стае соратников холодно мне,

В стаде противников — тесно…

Нету мне места на этой Земле.

Это и есть мое место.


12
Повторяя: «Суди его Бог»,

Разводя безнадежно руками…
Н.А.Некрасов
Что я делал? Орал на жену

И за всей этой скукой и злобой,

Проклиная себя и страну,

Ждал какой-нибудь жизни особой.


Не дождавшись, бесславно подох,

Как оно и ведется веками.

Что поделать? Суди меня Бог,

Разводя безнадежно руками.


13
Все меньше верится надежде,

Все меньше значат письмена,

И жизнь, казавшаяся прежде,

Все больше смахивает на.


И наш отряд не то что выбит,

Но остается без знамен.

Читатель ждет уж рифмы «Выход»,

А выйти можно только вон.


14
Друг друга мы любили. Мы насморком болели

И потому сопели сильнее, чем обычно.

Мы терлись друг об друга сопливыми носами,

Нас сотрясали волны любовного озноба,

Мы оба задыхались, друг друга обдавая

Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.


В окне горели ветки в осенней лихорадке,

В лесах бродила осень — чахоточная дева,

По желтизне багрянец, болезненный румянец,

И небо так синело, как будто в день последний.


15
Выйдешь в ночь — заблудиться несложно,

Потому что на улице снежно,

Потому что за окнами вьюжно.

Я люблю тебя больше, чем можно,

Я люблю тебя больше, чем нежно,

Я люблю тебя больше, чем нужно.


Так люблю — и сгораю бездымно,

Без печали, без горького слова,

И надеюсь, что это взаимно,

Что само по себе и не ново.


16
Нам шестнадцать лет, и мы влюблены.

Поцелуй в толчее людской

Длится столько, сколько хватит длины

Эскалатора на Тверской.


Наши жадные губы теплее щек,

Наша кровь горячее щей.

Вызываемый нами у граждан шок

Вулканичней наших прыщей.


17
Нам выпало сохнуть и чахнуть

На кислом российском снегу.

Мне кажется, скоро я трахнуть,

Как надо, тебя не смогу.


Я чахну, я сохну, я глохну,

Любые надежды пусты.

Мне кажется, скоро я сдохну,

А вместе со мною и ты.


18
Жил я скудно, и бедно, и мало,

Даром тратил своё колдовство,

Но когда ты меня обнимала —

Мне казалось, я жил ничего.


Несмотря ни на что, в моей жизни

Было несколько звездных минут,

За которые в горней Отчизне

Добрым словом меня помянут.

* * *
…Жить с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже,—

Чего ей хочется — не ведает сама,

Поглощена собой, а если нами тоже,—

То лишь как слугами, сошедшими с ума.


Как отраженьями. Тенями. Как декором

Для собственной судьбы,— иного не проси,—

Чтоб было на кого глядеть с немым укором,

И мучить ревностью, и разъезжать в такси.


О, пальцы тонкие, и беззащитность шеи,

И ложь безмерная, когда нельзя честней

Глядит в глаза тебе! И что всего страшнее —

Она несчастна впрямь, и всяк несчастен с ней.


«Жизнь прожита, конец!» Какой нездешней муки

Печать в изломе рта и в жилке голубой,

Когда в отчаянье она роняет руки —

И даже в этот миг любуется собой!


О, мелочный расчет, всечасный и подспудный,

Чередование расчисленных затей —

Задора шалого, печали безрассудной,

Покорности немой — что хочешь делай с ней!


Что хочешь делай с ней! Бери ее такую —

Прикрытые глаза, полуоткрытый рот,—

Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую,

Закинет голову — и даже этим врет!


И вытряхнуть за дверь, и проклинать безбожно,

И все равно всем злом, всей низостью любя —

Жить с этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно;

Не с ней, а за нее. Как разлюбить тебя?


Как разлюбить тебя, о жизнь? Каких обманов,

Бессмысленных надежд, растоптанных сердец,

Бесплодных вымыслов, безвыходных романов,—

Каких твоих финтов нам хватит наконец?!


Когда нас вынесет к последнему убытку,

Чем нам отплатится за каждый твой отказ,

За пытку всякую, за всякую попытку?

Признайся наконец: ты не любила нас.


Как разлюбить тебя, о жизнь? Какого слова

Мы ждем волшебного, не веря всем простым?

Нам оттепель соврет, Борей надует снова,

И ты изменишь нам, и мы тебя простим.


Да ведь и то сказать — что вспомнишь, умирая?

Что нам останется?— дешевое кино:

Скандал, пощечина, мольба,— другого рая

И страсти подлинней нам не было дано,


Когда, низведены ничтожеством до свиты,

Надеясь ни на что, в томлении пустом,

Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты,

Мы были так собой, как никогда потом.


На снежной улице, в автобусном кагале,

Кусая кулаки, поднявши воротник,—

Какие, гадине, мы ей стихи слагали!

А что хорошего на свете, кроме них?

* * *
Сердце мое улетело в Новосибирск.

Там и живет теперь неизвестно в кем.

Впрочем, особой разборчивостью оно

Не отличалось и в бытность еще со мной.


Я бессердечный теперь хожу по Москве.

Темно-сиреневый вечер, мокрый асфальт

С пятнами разноцветных окон; листва

В парке шуршит, как предписывает сюжет.


Дождь моросит, да с кем зайти в подъезд.

Вот и не ждешь никого, а выходит — ждешь.

Милая, если бы я разучился врать,—

Страшно подумать, о чем бы я говорил.


Знаешь ли, милая, как у меня болишь

Раннею осенью, вечером, под дождем?

Желтые листья плывут по черным прудам.

Вся моя жизнь описана двадцать раз.


Сердце мое улетело, и грех мешать.

Видимо, здесь и вправду трудно дышать.

Мне утешеньем лишь то, что со мною врозь

В этом удушье оно не разорвалось.


Разбег

1
Наконец, теперь мы квиты.

Посчитались я и ты.

И размыты. И разбиты

До последней простоты.
До безвыходной, последней,

Безысходной, как свинец,

Что из детских наших бредней

Стала явью наконец.


Ловко я себя, беднягу,

Научился утешать,

Пенно-искристую влагу

С влагой трезвою мешать!


Вот и дожил до беззвучья,

До разменного гроша —

Только небо, только сучья,

Вездесущая и сучья,

Бесприютная душа.
Дышит падалью и прелью,

Дышит жухлою травой…

Сродно клятвопреступленью

То, что я еще живой:


Ни к чему копить укоры,

Пить, скулить, ломать комедь…

После первой нашей ссоры

Надо было умереть.


2
И мы им на руку сыграли —

Тем, что разлуку нам сулили.

Фортуны мы не обокрали,

В неверных веры не вселили.


Мы доказали, что не может,

И зря томит. И не бывает.

И пусть вас больше не тревожит,

А нас уже не задевает.


Не рай цветущий, а Сахара,

Не жизнь живая, а Химера,

И счастья ищущая пара

Не вспомнит нашего примера.


Уж лучше ты его припомни,

Кто поначалу ли, в конце ли

Задумал им чинить препоны

И отвращать от этой цели.


И ты в коллекцию возьмешь нас,

Как иллюстрацию к советам,

Чем дашь последнюю возможность

Побыть на «мы» на свете этом.

* * *
Все эти песни, которые пелись

Нами поврозь и вдвоем,—

Все уже было. Не льстись, моя прелесть,

Первенством в жанре своем.


Все уже было — столбняк, заиканье,

Стоны «вернись» и «постой»,

Ревности отроческой пресмыканье,

Язва гордыни пустой —


Бегал по следу, стоял под балконом,

Ныл, караулил в дверях…

Я уже плавал, пускай салабоном,

В этих паршивых морях.


Злоба, досада, стыдоба, надсада —

Те же, что прежде и впредь.

Больно-то больно, да знаю, как надо

Молча зубами скрипеть.


Благо тебе, затянувшейся ране,

Что отболела давно.

Жаль, что последнего страха заранее

Нам испытать не дано.


Впрочем, кто знает? В брожении ягод

Есть уже привкус вина.

Может быть, сумма прижизненных тягот

Смерти отчасти равна?


Что, если орд обезумевших топот,

Склока, пороз нищеты

Есть протяженный прижизненный опыт

Этой последней черты?


Может,— насколько задуматься смею,—

Смерть и приходит, когда

Уравновесится, сблизится с нею

Здешних обид череда?


Так что, покуда бессонная рана

Просит забвенья глоток,

Слышится голос: «Тебе ещё рано,

Потренируйся, браток».

* * *
Как-то привык, притерпелся, притёрся, прирос

К этому месту и приноровился к пределу

Собственных сил, извини за дурной перенос.

К этому пленному духу и бренному телу.


Жизнь есть процесс привыканья к себе самому.

Миру претит неуступчивость наша баранья.

Как-то приладился, как-то притёрся к нему,

К месту и времени. Жизнь есть процесс притиранья.


Трется и тратится, трется, крутясь, шестерня.

Шорох снимаемой стружки без ужаса слышу.

Мир обточил, обкатал, приспособил меня,

Так что и я помещаюсь в искомую нишу.


Трение грифеля, сопротивленье среды,

Голос слабеет и глохнет, сводясь к отголоску.

Жизнь есть растрата на звук, отголоски, следы.

Мел, оставляя полоску, крошится о доску.


Жизнь есть растрата, расплата, стиранье, распыл,

Общий для всех, узнаваемый в разных личинах,—

Вроде прибоя, что гальку за век обточил

До голышей, утешительно неотличимых,—


То есть процесс постепенной раздачи всего,

Чем обладаешь,— на жертвы, уступки, подарки,

И, наконец, перехода в её вещество:

Лужи, дожди, тротуары, осенние парки.


Голос из хора

Дача. Утро. Тишина.

Долгий ряд словес,

Закругляющихся на

«Лес», «небес», «древес».
Пыль. Штакетник. Огород

В утренней росе.

Слева виден поворот

Местного шоссе.


Липы, грядки хризантем,

Купол голубой —

Все не заняты ничем,

Кроме как собой.


Вдруг, почувствовав испуг,

Стены и стволы

Отражают резкий звук

Электропилы.


У соседа здесь дела.

Трудится, бобер,

И жужжит его пила,

Как живой укор.


Где-то бродит над золой

Мертвая тоска.

Где-то стонет под пилой

Бедная доска.


Там — стреляют, там — куют,

Проливают пот…

Словно под закуску пьют,

Так и пишешь под


Гагаузию, Чимкент,

Поти, Ходжалы

И под аккомпанимент

Электропилы.


Слева — мученик, борец,

Будущий Кащей,

Справа — труженик, кузнец,

Делатель вещей.


И покуда я пою,

Неизбывный срам

Пилит голову мою

Ровно пополам.


Как еще я пью и ем,

Как храним судьбой —

Я, не занятый ничем,

Кроме как собой?


Липы, грядки хризантем,

Пропыленный путь…

Утешаюсь только тем,

Что зачем-нибудь


Тоже вставлен в этот дом,

В этот огород —

Для гармонии ли в нем

Иль наоборот.


Не стараясь объяснить

Смысла перемен,

Я вплетаюсь, словно нить,

В Божий гобелен.


В этот хор божбы, стрельбы,

Горечи немой

По иронии судьбы

Вписан голос мой.


Все мы что-нибудь поем,

Не вникая в суть,

А о смысле нам потом

Скажет кто-нибудь.


А покуда я, жуир,

Трутень, ренегат,—

Тоже вписан в этот мир.

Словно круг в квадрат.


Из цикла «Осень с половиной»

Милосердное время не тронуло этих мест,

Ради рек и лесов исключенье сделав из правил,

И поэтому в каждый новый его приезд

Все бывало таким, каким он его оставил:
Золотистый покой предзимних березняков,

Примиренных, пустых, облетающих понемногу…

Никаких преград — ни листьев, ни облаков,

Ни надежд между ним и небом, и слава Богу.


Потому что нужна незыблемость. Без нее

Вместо правил останется перечень исключений,

И поэтому здесь продолжается бытие,

Независимое от любых воздушных течений.


Захрустела трава, Скорпион сменился Стрельцом,

По утрам колышутся сосны и ропщут глухо…

Здесь родиться сыном, со временем стать отцом,

А потом возвратиться в лоно Святого Духа.


По ночам в переливчатом круге луна встает,

Обещая рассвет морозный и день погожий,

Да летит, моргая красненьким, самолет,

Словно брошенный в мирозданье окурок Божий.


Прощай, Эммануэль!



Я должен жить, дыша и большевея…

Я человек эпохи Москвошвея…
О.Мандельштам
Давно не нов, но, видимо, силен,

Французский сериал, покрытый славой,

Пока еще способен удержать

В сопящем напряженьи зальчик душный.

Новоарбатский видеосалон

Был переполнен публикой прыщавой.

Эммануэль! Не стану унижать

Твоей красы иронией бездушной.


Ведь здесь и мы с приятелем! И вот

Мелькают сокровенные изгибы,

Как Блок весьма двусмысленно писал

О переулках северной столицы,

И стон любви из-под лазурных вод,

Где в это время трахаются рыбы,

Возносится к лазурным небесам,

Где в это время трахаются птицы.


Все трахается! Стройные самцы

Фланируют, как гордые олени,

И самки — какова и ты сама —

Проходят, словно трепетные лани.

Твои предплечья и твои сосцы,

Твои ладони и твои колени

Способны хоть кого свести с ума

И превратить в раба твоих желаний.


Она дает. Художник не берет.

Ему не позволяют убежденья.

Увы, что не дозволено быку,

Тем брезгует пресыщенный Юпитер.

Подростки выделяют едкий пот,

Поскольку их приводит в возбужденье

Одно сползанье камеры к соску

Или произнесенье слова «клитор».


О, как я понимаю их! Зане

Любая стадия необходима.

И я, мои прекрасные, и я

Сжигал за ползатяжки сигарету,

Когда подруга не звонила мне,

Когда любовь казалась несводима

К абортам, ссорам, поискам жилья

И осознанью, что другого нету.


Но миновало время дискотек,

Полночных бдений в сладком карауле,

Пора случайных стычек, беглых драк,—

Прошла моя пора беситься с жиру.

Пора другим оставить свой ночлег.

Другие будут пить «Напареули»,

А мне уже пора любить коньяк,

Переходя впоследствии к кефиру.


Что нам Эммануэль, мой бедный друг!

Что нам осталось?— суета, морока,

Бессонница, набор дежурных тем,—

Все варево обыденности, в целом.

Что наша жизнь! Какой порочный круг!

В ней даже нет нормального порока,—

Есть только круг, порочный разве тем,

Что кривоват и со смещенным центром.


Банальных унижений череда,—

Какая отрезвляющая клизма!

Кина не будет; данники любви —

Невольники, но не любви, а чести.

Какая это стыдная беда —

Высокая болезнь инфантилизма!

Ужели впрямь ты у меня в крови

И коль пройдешь, то лишь со мною вместе!


Но бесполезен всякий монолог.

Рассудок не рассудит, но остудит.

Мы заслужили. По делам и честь.

Мы жили бесполетно и убого.

Ужели это вправду потолок?!

Ужели больше ничего не будет?!

Ужели будет только то, что есть,

И вечный страх — не хуже, ради Бога?!


Мой путь дальнейший ясен и ежу.

Я буду жить, дыша и плешивея,

Но пряное дыхание весны

Всегда туманит голову мужчине.

Красотка! Я тебе не подхожу.

Я человек эпохи Москвошвея.

Смотри, на мне топорщатся штаны,

Но совершенно по другой причине!


Расходимся. Висит осенний дым.

О сумерки, какое время суток!

Люблю не свет, не тьму, но светотьму

И этот запах, горький и свободный.

Отстав от тех и не пристав к другим,

Я вечно занимаю промежуток.

Мне крайности чужды. И потому

Мой вечный возраст — возраст переходный.


Расплывчатые контуры, досель

Отчетливые, зыблются и тают:

Подросток, бьющий друга по плечу,

Фонарный столб, кумир на постаменте…

Мы будем жить. Прощай, Эммануэль.

Прощай! Надежды юношей питают.

И я бы их поел, да не хочу,

Но больше ничего в ассортименте.


Песенка для титров

Это кино не будет иметь проката.

Сам бы давно ушёл, но дождусь конца.

Может спасти реклама, но для плаката

Не подобрать ни задницы, ни лица.
Что ни пейзаж — непременно с башенным краном.

Что ни герой — вырожденец или плебей.

Впрочем, мелькнёт какой-нибудь крупным планом —

Да ведь и план не сбудется, хоть убей.


Звуки: сумбур вместо музыки. Много шума

Из ничего. Длинноты, проход, проезд —

И никакого движения, ибо сумма

Не изменяется от перемены мест.


Фабулы нет, и ничто ничего не значит.

Как они много ходят, едят, вопят,

Господи Боже мой, как они много плачут!

Если же и смеются, то невпопад.


Как они маются — порознь или попарно,—

Как истощают терпение и бюджет,

Как неуклонно делают что попало,—

Кроме того, что могло бы двинуть сюжет.


Этот сюжет не сводит концов с концами,

Всадника с головою, любовь с рабой,

Вечно живых — с живыми, детей — с отцами,

Радость мою — со мной и меня — с Тобой.


Всё для того, чтоб герой на фоне заката

Выговорил банальность, гремя костьми.

Это кино не будет иметь проката.

Что Ты штампуешь копии? Объясни!


Фантазии на темы русской классики

Вы прелестны, особенно в синем своем сарафане,

Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья.

Вас равно обожают папаша, прислуга, крестьяне

И смешливый соседский помещик, а именно я.
Как меня восхищает веселое ваше уменье

Наших чувств обоюдных ни словом ни выдать при всех!

Ведь мои каждодневные выезды в ваше именье

Возбуждают у сплетников зависть, досаду и смех.


Впрочем, что мне насмешки соседей! Вольно ж им смеяться —

Ведь не им же вы пишете тайно, в конце-то концов!

Наше счастье, бесспорно, давно бы могло состояться,

Но помехой всему несогласие наших отцов.


Смех и грех говорить о причинах родительской ссоры:

Чуть кивают при встречах, а прежде считались дружки,—

А причиной всему — неказистый участочек флоры,

Травяной пятачок под названьем «Ведьмачьи лужки».


Эта распря — известная пища для всех балагуров.

О родители наши, далась же им эта трава!

Да к тому же ваш батюшка, этот второй Троекуров,

Утверждает, что я бедокур и сорвиголова.


…Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок

Розовеет заря, как улыбка на ваших устах.

Все желают любви. Поселяне зовут поселянок

И превесело тискают их в придорожных кустах.


Все желают любви. Бьют побеги из почвы упругой.

И пока наши родичи делят ведьмачью траву,

Я рыдаю над вашими письмами, ссорюсь с прислугой,

И грызу кулаки, и не знаю уже, как живу!


Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен,

Приходите к обрыву, где старая ива грустит,

А отцовского гнева не бойтесь: не так уж и страшен.

Убежим, обвенчаемся, кинемся в ноги — простит.


Дневник помещика Объедкова, или Конец русского либерализма



15 июня
Европы суетной отведав

И ей пресытившись вполне,

Я возвращен в именье дедов

Судьбою, ласковой ко мне.

Старик Ермил, открыв ворота,

Крестился мелко и рыдал:

Во мне прозрел он патриота!

И я ему полтинник дал.

Родимый дом! Портреты предков

Умильно глянули со стен.

В родном имении Объедков!

Прощай, угрюмый Гёттинген!

Крестьяне встретили хлеб-солью:

Вернулся барин наконец!

Я увлекаюсь новой ролью:

Я им хозяин и отец.

Ярем я барщины старинной

Оброком легким заменю;

Овчинный дух Руси общинной

Мне должно вывесть на корню.

Я просвещенным либералом

Вернулся в отчие края.

В моем Отечестве отсталом,

Как никогда, потребен я.


17 июня
Из Терпигорева соседка

Мне нанесла визит вчера.

Она высмеивала едко

Либерализм ет сетера.

«Пороть крестьян». Какая низость!

«Держать в узде». Ужасный слог!

Меж нами никакая близость

Уж невозможна, видит Бог.

А между тем я видел похоть

В ее круглящемся лице.

Вольно ж бедняжке было охать,

Со мной прощаясь на крыльце:

«Вы их распустите!» Едва ли.

Вы заблуждаетесь, мадам:

Они мне руки целовали!

(Опять же рабство. Впредь не дам).

Прельститься глупою соседкой?!

Шутить изволите со мной!

Я поражен красою редкой

Аксютки, девушки сенной.

Вечор прошел я с нею рядом

Крутой тропой к моим овсам —

И пронизал девчонку взглядом,

Какого испугался б сам.

И, прочитав такие мысли

В горящем взгляде роковом,

Неся ведро на коромысле,

Она закрылась рукавом.


19 июня
Вчера (само собою, в шутку),

Сказав слуге, что в лес пойду,

Я увидал мою Аксютку,

Купающуюся в пруду.

Невинные, смешные прятки!

Вот раздевается. Постой!

Куда иной аристократке

До тела девушки простой!

О, груди у девчонки шалой!

Смотреть едва хватало сил.

Уж не отец ли мой, пожалуй,

С ее мамашей подшутил!

О, стройность девичьего стана!

Сдержаться стоило труда:

Она белела, как сметана,

В воде зацветшего пруда.

Но, выпрямлялся бесстыдно

(Откуда это ей дано?!),

Вдруг закричала: «Все мне видно!

И как вам, барин, не страмно!

А говорили про слободу!

А посулили волю дать!

Чуть девушка полезла в воду —

Уже крадется, ровно тать!

Ан, вишь, слобода-то инака!

Все нынче тятеньке скажу!»

Какая дерзость!.. Но, однако,

Спешить не станем. Погожу.


23 июня
Я ей велел прийти к амбару.

Сказала — наглый же народ!

Что зададут мне, верно, жару

Ее отец и сельский сход;

И напоследок пригрозила,

Что уж подпустят петуха.

И луком от нее разило.

Но все же девка неплоха.


25 июня
Свобод они не понимают,

Тупые, наглые рабы!

Крестьяне шапок не ломают

И стали явственно грубы.

И управляющий с ухмылкой

Заметил, доложив дела:

«Что церемонитесь с кобылкой?

Намедни кучеру дала!»

С Иваном?! С этаким уродом?!

Держать меня за дурака?!

Нет, как ни кинь, с таким народом

Потребна жесткая рука!


27 июня
Стучал ногами на Ермила.

Дал в ухо старосте с утра.

Дал управляющему в рыло.

Давно б — не правда ли?— пора!

Свободы годны для Европы,

А не для русских поросят.

У них народ, а здесь — холопы.

Аксютке — розог пятьдесят.

Уж я вас сделаю послушней!

Иду гулять, набив чубук,

И сладко слышать, как с конюшни

Несется «чюки-чюки-чюк».


Шинель



Все мы вышли из гоголевской «Шинели».
(приписывается то одному, то другому,

но на самом деле — Толстой)
Запахнет Ленинградом, и дождик покропит.

За дедовским фасадом укрылся общепит.

Возьму я вермишели, привычной и простой.

«Мы вышли из шинели»,— обмолвился Толстой.


Из рукава шинели мы выпорхнули в свет.

Мы только и умели, что плакать двести лет.

О, как мы вас жалели во тьме своих ночей,

Как сладостно шалели от жалости своей!

Издевки сослуживца, скрипучая кровать,

Шинелью не разжиться, девиц не целовать,—

Плачь, сердце, плачь, уродец, страдалец без порток,

Гляди во двор-колодец сквозь дождевой поток,

А там бедняк печальный с шарманкой на плече,

Как школы натуральной дежурное клише.

Спеши в своей шинелке на службу поутру,

Трясясь трясучкой мелкой на питерском ветру,—

Какая кротость нрава, живой урок стыда:

«Да что ж вы это, право, не надо, господа!»

А вечером, в каморку уныло воротясь,

На стуле втихомолку качаясь и вертясь,

Чернильницу наполнив, благословляя тишь,

Ты барышне напротив послание строчишь.

Ах, маточка Варвара, какой гнилой закат!

Она не виновата, и ты не виноват.


О скудный наш рифмовник! О комнатенка — клеть!

О питерский чиновник, почто тебя жалеть?!

Внизу гнусит шарманщик, похожий на сверчка,—

Пытается, обманщик, добиться пятачка,

Да голубь вдоль карниза гуляет, сизокрыл…

Твоя жена — Луиза, а сын — Нафанаил.

Убогий подвирала, ты жмешься по углам,

При виде генерала ты гнешься пополам,

Ворчливо поднимаешь зачуханных детей

И сам не понимаешь несчастности своей!

Когда тебе, страдалец, я руку протяну,—

Сперва отхватишь палец, а после пятерню,

А отыщись в конторе шинель твоей грязней —

Ты будешь первым в своре хохочущих друзей:

Мой Бог, как мне обрыдло, как не дает житья

Родное свойство быдла: коль не меня, то я!..


Ах, Девушкин-Башмачкин, Акакий и Макар!

У ненависти вашей нешуточный накал:

Начнешь жалеть такого — научат дурака,

Когда в ответ сурово: «Ишь птица велика!»

Совсем, перо макая в чернильницу, зачах!

Смотри, шинель какая на собственных плечах,

А под сукном потертым — разлезшийся жилет,—

Так мы еще посмотрим, кому кого жалеть!»

И ну, угрюмо-злобен, защитника честить…

Плевок простить способен. Но жалость — как простить?


…Традиционный задник, привычный реквизит:

Грозит зеленый всадник, Луна едва сквозит,

Коварство светотени, пророчащей грозу,

И маленький Евгений скукожился внизу.

О, как на самом деле мучителен расклад!

Дрожит поэт в шинели, похожей на халат,

Он — жертва общепита с изъеденным нутром,

Над головой — копыта, герой в седле с Петром.

Там жалкое созданье, бедняк-канцелярист,

Взнуздавший мирозданье, что твой кавалерист!

И в темноте утробной страшнее прочих мук

Подробный, злобный, дробный копытный перестук:

То автор от героя, от страха сам не свой,

Трясясь и чуть не воя, бежит по мостовой…


Униженные братья вершат привычный суд:

Чуть руки для объятья раскинешь — и распнут.

У Курского вокзала стою я молодой.

Там Девушкин-Башмачкин глумится надо мной.

Ах, Николай Васильич, больная голова!

Зачем твоей шинели такие рукава?


Час на рыцаря



роман в стихах
1
Превратила всё в шутку сначала,

Заглянула в глаза, поняла,

Ножкой топала, громко кричала,

Притворялась, но деньги брала,

А когда наконец превратила

Шутку — в пытку, а ту — в балаган,

Не простясь, на Кавказ укатила

С офицером, как я полагал.

Испускатель острот колченогих,

Уставник, истязатель солдат

Был, по мнению многих и многих,

Основной на неё кандидат.

Сей убогий заложник устава,

Сей герой под Казбеком-горой

Ей сегодня командует браво

Рассчитаться на первый-второй.


2
Минул год, как сыграли мы свадьбу,

Третий месяц я сам по себе.

Со стыда я уехал в усадьбу,

Где лишь вьюга хохочет в трубе.

Эта глушь — не отыщется глуше,

Только вой по бескрайним полям,

Словно тёмные, грешные души

Учат дантовский ад по ролям.

Нет пейзажа пригодней для сплина:

Край деревни, овраги, стога,

Злой закат, снеговая равнина,

Где ничья не ступала нога.


3
Полагаю, не стыдно признаться —

Я традиции русской не чужд:

От несчастной любви удаляться

В утоленье общественных нужд.

То, что давеча было крамолой,—

Нынче гордость журнальных страниц.

Я увлекся крестьянскою школой

И устройством бесплатных больниц.

Баба тощая, вытянув шею,

Излагает мне горе своё:

«Изъяснить свою хворь не умею,

Инда, барин, в боку колотьё».

Сам, бывает, натру скипидаром,

Лавровишневых капель налью —

Разумеется, только задаром:

Стыдно грабить рабыню свою!


4
Тут февраль налетел и завьюжил…

Тут и я, человек городской,

Как сказал бы народ, «занедужил»

Непробудной, тяжёлой тоской.

Только ели гудят в урагане,

Даже волки умолкли уже,

Только отзвуки чьих-то рыданий

На безлюдном втором этаже…

Не сойти бы с ума до восхода!

Хоть семижды сгори со стыда,

А без женщины трудно: природа!

Это надо понять, господа!

Да ещё после года с такою —

Ненасытной, лукавой, живой…

Хоть, как мальчик, спасайся рукою,

Хоть об стенку стучи головой.


5
Наконец, запинаясь, краснея,

Подозвал я Семёна-слугу

И признался как можно скромнее,

Что без женщины жить не могу.

Говорил я искательно, маясь —

Как такое сказать мужику?

Он лукаво кивал: «Понимаем-с»

Как же-с можно-с? Мужчина в соку!»

Наконец с заговорщицким видом —

Как я снёс этот гнусный оскал?!—

Он придвинулся: «Барин! Не выдам!

Я и девку уже подыскал!»


6
Сговорились в амбаре. О Боже!

Я не верил себе самому:

С глупой бабой… На драной рогоже…

Нынче ночью… Да быть ли тому?!

Похотливые, склизкие твари —

И такими мы Богу нужны?!

Той же ночью, однако, в амбаре

Я стоял у щелястой стены,

И к полуночи дверь заскрипела,

От луны засветлел полумрак,

И присутствие женского тела

Ощутил я неведомо как.


7
Не солгал: хороша несравненно,

Хоть, признаться, отчасти груба:

Как уместна была бы замена

Жадных глазок и низкого лба!

Но не больно-то выберешь. Впрочем,

Ростом вышла и станом пряма,—

Да и нужно ли сельским рабочим

Домогаться большого ума?

Поклонилась, хихикая звонко,

Что-то верхнее скинула с плеч…

Я дрожал, потому что бабёнка,

По всему, приготовилась лечь,

Закатала подол без опаски,

Натянула, прикрыла лицо…

Никакой предварительной ласки,

Ни словца! Да какое словцо:

После месяца сплина и скуки

Я дрожал, как последний юнец,

Но, однако же, взял себя в руки…

Здесь увольте меня, наконец…


8
…Механически, грубо, животно

Я вершил отвратительный грех.

Хоть бабёнка была чистоплотна,

Но коровником пахнет от всех.

Я напрягся в преддверье финала,

Стиснул зубы, затряс головой,—

И она подо мной застонала,

Как бурлаки, идя бечевой.

Укажи мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал!

Стонут — сватают, стонут — хоронят,

Стонут в памяти и в забытьи…

Так и баба российская стонет,

Раздвигая колени свои.

Я прислушался к долгому стону,

Жгучий стыд мою душу прошил…

Но, судеб повинуясь закону,

Всё, что мог, я уже совершил.


9
Я поднялся. Бабёнка лежала,

Неподвижна, бесстыдно-бела,

Словно только что тяжко рожала

И ещё не вполне родила.

Ни под розовой сенью алькова,

Ни в изгаженном похотью сне —

Ни к кому отвращенья такого

Не случалось испытывать мне.

И когда одевался, нескладный,

От смущения полуслепой,—

Вдруг увидел я глаз её жадный,

Быстрый, маленький, злобный, тупой,

И под дулом дремучего взгляда —

О последний мучительный штрих!—

Вмиг я понял: России не надо

Ни меня, ни терзаний моих.

Всё пожрут эти голые долы.

Даже если я трижды умру,

Все больницы и сельские школы —

Всё провалится в эту дыру!

Всё погибнет — бесплотно, бесплодно,

Я предчувствовал это давно,

Эта бездна другой соприродна —

И они ненасытны равно.

Кров и стены господского дома,

Неподвижны, открыты врагам,

Запылают, как эта солома,

Что пристала к моим сапогам,

И когда мою душу изгонит

Из дворянского тела — топор,

Эта баба от счастья застонет,

Как ещё никогда до сих пор!


10
…Но и там мне не будет покоя,

Как и всюду, мой ангел, мой бес.

Как сейчас от тебя далеко я,

Так и в призрачной сфере небес

Ты прельстишься бессмысленным, серым,

Обалделым от пошлых потуг,

Ты укатишь на юг с офицером,

Если там сохраняется юг,

И не знать мне покоя и воли

Даже в этом, спасительном сне:

Ни в земной, ни в небесной юдоли

Ты уже не вернёшься ко мне.


Песенка о солдате, проститутке и Генриетте



Кате Зволинской
Вам надоели были — так вот вам прибаутка:

Друг друга полюбили солдат и проститутка,

Из всех ничтожеств света ничтожнейшие два.

(Поверьте, Генриетта, что это не слова).


Весь день он марширует, весь день он ходит строем,

Она его целует, зовет его героем,—

А вечером минутку свободную сыскать —

Подругу-проститутку пригреть и приласкать.


А как война случится — чего б ей не случаться?—

И снова омрачится их крошечное счастье:

Обнимет, поцелует, отправится в поход…

Солдат себе воюет, а проститутка ждет.


Хоть горько проститутке остаться без солдата,

А все-таки в желудке бывает пустовато:

Порою и изменит,— какая уж тут честь?—

Измены и в уме нет, да надо ж что-то есть!


За стройными ногами охотясь понемногу,

Хоть медными деньгами, а платят, слава Богу.

Солдат же, как пристало, преследует врага

И не грустит нимало, что у него рога.


Ах, будет и награда усталому герою:

Вернется — страшно рада, закатит пир горою,

Грошовые браслеты, накрашена щека,

Последние монеты достанет из чулка.


Ах, некуда податься, но на кого ругаться?

Я — все твое богатство, ты — все мое богатство,

Меня убить несложно, тебя легко прибить,

Божественно, что можно несчастным вместе быть!..


Бутылки обмелели, стаканы опустели,

Как только захмелели, приходит час постели.

Забвение кручины объятием скрепят,

И старые пружины восторженно скрипят!


…Здесь, в этом парке старом, пред вашими очами,

Любуясь вашим станом и вашими плечами,

От счастья замираю, под деревом стою,

К вам руки простираю и песенку пою.


Над нами шум древесный, вечерний воздух влажен,

И профиль ваш небесный мечтателен и важен.

Ничтожны и напрасны печали бытия.

Мой Бог, как вы прекрасны, любимая моя!



1 Noli tangere circulos meos! (лат.) — Не прикасайся к моим кругам, не трогай моих кругов...




Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет