Издание третье


§ 2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ТЕОРИИ ТРЕХ СТИЛЕЙ



жүктеу 9.37 Mb.
бет9/35
Дата22.02.2019
өлшемі9.37 Mb.
түріУчебник
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35
§ 2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ТЕОРИИ ТРЕХ СТИЛЕЙ

С именем Ломоносова — великого реформатора русского языка и создателя первой научной русской грамматики — связана попытка теоретически обосновать новую систему литературных стилей, обус­ловленных взаимодействием церковнославянских и русских, народных элементов в составе литературной речи. Теория Ломоносова извест­на под названием учения о трех стилях. Учение о трех стилях, зна­комое античным риторикам и встречающееся во многих старых сла­вянских риториках XVI—XVII вв., послужило Ломоносову лишь удобной рамкой для схематического разграничения основных стили­стических контекстов русского литературного языка*1. Предпосылки ломоносовской реформы сводились к трем основным положениям: 1) к констатации того, что пределы и функции литературного упот­ребления церковнославянского языка сузились и что реставрация «обветшалых» систем церковнокпижной речи нереальна и нецелесооб­разна, что следует развивать и разрабатывать из круга старой сла­вянской традиции лишь живое, понятное, образно-выразительное и идейно-содержательное; 2) к доказательству того, что живые струк­турные элементы церковнославянского языка необходимо искать в кругу библии, употребительных богослужебных книг, популярных религиозных сочинений вроде прологов *2, житий святых и т. п., т. е. не в старых традициях профессионально-богословской (догматиче­ской, полемической, обличительной) литературы, а в сфере «обоб­ществленной», широко известной массам и признанной государством бытовой практики религиозного культа; 3) к утверждению того ис­торического факта, что формы народной речи являются существен­нейшей составной органической частью структуры литературного языка и что состав и соотношение разных жанров литературы обус­ловлены приемами и принципами смешения и взаимодействия церков­нославянизмов с русизмами.



1 аким образом, Ломоносов делает новый крупный шаг на пути национализации и демократизации русского литературного языка. Уже в своих пометках на экземпляре «Нового и кратного способа к сложению российских стихов» В. К. Тредиаковского Ломоносов (1736) выступает против устарелых и ветшающих церковнославяниз­мов (в морфологии и лексике, вроде .ия, тя, вем, бо), иноязычных заимствований и просторечных вульгаризмов (ср. замену слова — угре

- 103 -


общерусским завтра)1. Любопытен и прогрессивен общий морфоло­гический принцип, выдвигаемый здесь великим реформатором: «Но­вым словам ненадобно старых окончаниев давать, которые неупотре­бительны». Но еще ярче новые национально-демократические тенден­ции ломоносовской реформы выражаются в «Письме о правилах рос­сийского стихотворства» (1739). Тут Ломоносов углубляет ту мысль, что русский литературный язык должен развиваться «соответствен­но его национальному складу, но не. в отрыве от общечеловеческой культуры»2. Он выдвигает такие тезисы:

  1. употребление и развитие языка должно покоиться «на природ­ном его свойстве»: «того, что ему весьма не свойственно, из других языков не вносить»;

  2. необходимо употреблять и углублять «собственное и природ­ное»;

  3. следует «из других языков ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить».

В другом своем рассуждении («О качествах стихотворца рассуж­дение») Ломоносов *3 еще более остро и выразительно формулирует свой взгляд на национальные основы русского литературного языка в виде совета начинающему писателю: «Рассуди, что все народы в употреблении пера и изъявлении мыслей много между собою разнст­вуют. И для того береги свойства собственного своего языка. То, что любим в стиле латинском, французском или немецком, смеху достой­но иногда бывает в русском. Не вовсе себя порабощай однакож упот­реблению, ежели в народе слово испорчено, но старайся оное испра­вить»3. Итак, Ломоносов стоит за «рассудительное употребление» «чисто российского языка», обогащенное культурными ценностями языка церковнославянского. В новом «понятном и вразумительном» литературном языке необходимо «убегать старых и неупотребитель­ных славенских речений, которых народ не разумеет, но при том не оставлять оных, которые хотя в простых разговорах не употреби­тельны, однако знаменоваиие их народу известно»4.

Основные идеи, лежащие в основе ломоносовской системы трех стилей, Ломоносов изложил и развил в рассуждении «О пользе книг церьковных в Российском языке»*4.

Значение церковнославянского языка здесь обосновано и укреп­лено историей. Прежде всего он — восприемник и передатчик антич­ной и христианской византийской культуры, «греческого изобилия»: «Оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собст­венным своим достатком велико и к приятию греческих красот по­средством славенского сродно». Из славянского языка вошло в рус­скую литературную речь «множество речений и выражений разума»

1 См.: Берков П. Н. Ломоносов и проблема русского литературного языка

в 1740-х годах.—Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 207—210.



2 Там же, с. 204.

3 Цит. по: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени.
1750—1765. М—Л., 1936, с. 184.

4 Ломоносов М. В. Соч СПб., 1895, т. 3, с 67—68,

— 104 —


(т.е. отвлеченных понятий и научно-философских терминов). Исто­рию русского литературного языка Ломоносов противопоставляет истории литературных языков Западной Европы. Там процесс обра­зования национальных литературных языков был связан во многих странах с отрывом от культуры церковнокнижного языка феодаль­ной эпохи. В отличие от «интернационального» — культового и уче­ного— языка западноевропейского средневековья, именно языка ла­тинского, который был далек от родной национальной речи многих европейских народов, например немцев и поляков, церковнославян­ский язык состоит в прямом, непосредственном, ближайшем родстве с русским народным языком. Церковнославянский язык национализи­рован русской культурой и, будучи «священным» языком религии и цер­ковных книг, в то же время обогащает, развивает народную речь, является неисчерпаемым источником идейного и художественного воздействия на стили общественного языка. Это сродство церковно­славянского и русского языков, по Ломоносову, — непререкаемое до­казательство необходимости строить систему литературного языка русской нации на основе синтеза церковнокиижных и народных рус­ских форм речи. Таким образом, русское общество, стремясь к соз­данию новой системы национального языка, соответствующей идей­ному, научно-техническому и культурному уровню века, может построить ее (по убеждению Ломоносова) не путем огульного отри­цания всей культуры церковнославянского языка, языка средневеко­вой науки и литературы, но в действенном союзе и общении с живы­ми традициями церковнокнижной речи. В этом отношении Ломоно­сов противопоставлял историческую судьбу русского литературного языка истории немецкого и польского языков, т.е. тех европейских языков, которые с XVII в. сильнее всего влияли на русский язык. «Немецкий язык по то время был убог, прост и бессилен, пока в служении употреблялся язык латинский. Но как немецкий народ стал священные книги читать и службу слушать на своем языке, тогда богатство его умножилось и произошли искусные писатели». Напро­тив, богатство и «великолепие» русского литературного языка только возрастают от связи и единения его с родственным церковнославян­ским языком. Когда же церковный язык чужд народу, он только тормозит развитие национального языка. Пример — поляки. «Поля­ки, преклонясь издавна в католицкую веру, отправляют службу по своему обряду на латинском языке, на котором их стнхи и молитвы сочинены во времена варварские по большей части от худых авторов, и потому ни из Греции, ни от Рима не могли снискать подобных преимуществ, каковы в нашем языке от греческого приобретены».

В этой исторической концепции не только утверждается тесная связь между традицией церковнославянской письменности и после­дующим развитием национально-русского языка, но церковнославян­ский язык провозглашается даже хранителем национального единства русского языка. Ломоносов еще в «письме о правилах российского стихотворства» выдвигает ту точку зрения, что славянский язык «с нынешним нашим не много разнится». В «Предисловии о пользе книг церьковных в российском языке» он этот взгляд развивает

- 105 -

дальше. «Народ российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах. Напротив того, в некоторых других государствах, например в Германии, баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского или бранденбургского, швабского, хотя все того же немецкого народа». Таким образом, Ломоносов под­черкивает структурное единство национального русского языка, от­сутствие в нем такой резкой диалектной разобщенности, как, напри­мер, в языке немецком. Ломоносов склонен объяснять эту «однород­ность» русского языка, сравнительно слабое отражение в его диалек­тах феодальной раздробленности воздействием церковнославянского языка. «Ломоносов считает церковный язык как бы уравнительным маятником, который своим влиянием сближает расходящиеся диалек­тические формы и задерживает слишком быструю изменчивость языка живого»1.



Действию церковнославянского языка Ломоносов приписывает также историческую устойчивость основного ядра литературного языка. «Российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семи сот лет, не столько отменился, чтобы старого ра­зуметь не можно было: не так как многие народы, не учась, не разу­меют языка, которым предки их за четыреста лет писали, ради вели­кой его перемены случившейся через то время». Таким образом, церковнославянский язык выступает не только как источник и опора национального единства русского языка, но и как конструктивная основа русской литературной речи. Отсюда и вытекают своеобразия теории трех стилей — высокого, среднего и низкого.

§ 3. ТРИ СТИЛЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА;

РАЗЛИЧИЯ В ИХ ЛЕКСИКО-ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОЙ

СТРУКТУРЕ И В СФЕРАХ ПРИМЕНЕНИЯ

КАЖДОГО ИЗ НИХ. РАБОТА ЛОМОНОСОВА

НАД СОЗДАНИЕМ РУССКОЙ НАУЧНОЙ

ТЕРМИНОЛОГИИ

Структура каждого стиля русского литературного языка опреде­ляется соотношением церковнославянских и русских форм речи. Но Ломоносов ссылается только па употребительные, живые в церков­ной традиции элементы книжнославянского языка и устраняет из всех стилей неупотребительные и обветшалые церковнославянизмы, например: обаваю, рясны, свенс и т. п. Церковнобогослужебное упо­требление как составная часть бытового обихода — вот для Ломоно­сова критерий живых и мертвых слов и выражений церковнославян­ского языка. «Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится, коль долго церковь Российская славословием божиим на славянском языке украшаться



1 Будилович А. С. М. В. Ломоносов как натуралист и филолог. СПб., 1869, с 95.

— 106 —


будет», — пишет Ломоносов. Эта точка зрения находила опору и в литературной практике Ломоносова. Церковнославянские слова и выражения заимствованы Ломоносовым главным образом из книг богослужебных, т.е. прежде всего они падают па те книги Священно­го писания, которые по преимуществу употребляются в церковном богослужении, а именно: Псалтырь, Апостол, Евангелие. Довольно много заимствований из паремий, а также из церковных песнопений (стихир, ирмосов и т.п.) и молитв1. Ломоносов описывает объем и границы литературного языка — в то же время своего стиля, рисуя «образ природного российского ученого» (т. е. Ломоносова), который «с малолетства спознал общий российский и славенский языки, а достигши совершенного возраста с прилежанием прочел почти все древним славено-моравским языком сочиненные и в церкви употре­бительные книги. Сверх того, довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи, также слова, употребляемые при дворе, между духовенством и простым народом»2. Так утверждается прин­цип синтеза разных категорий речи — с точным указанием их иерар­хического соотношения. Но еще важнее произведенная Ломоносовым грамматическая реконструкция литературного «славянороссийского» языка: из него решительно исключаются архаические церковнокниж-ные формы грамматического построения, а те грамматические катего­рии, которые, будучи еще живыми и производительными, сближают литературный язык с церковнокнижной письменностью, заключают­ся в границах высокого слога. Таким образом, «высота» и «низость» литературного слога зависят ог связи его с системой церковнокниж-ного языка. Литературный язык «через употребление книг церков­ных по приличности имеет разные степени: высокой, посредственной, и низкой». Ломоносов к каждому из трех стилей прикрепляет строго определенные жанры литературы. Высоким штилем «составляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных мате­риях... Сим штилем преимуществует российский язык пред многими европейскими, пользуясь языком славенским из книг церковных». Средним штилем рекомендуется «писать все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия. Однако может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, еклоги и элегии сего штиля больше должны дер­жаться. В прозе предлагать им пристойно списания дел достопамят­ных и учений благородных». Низким штилем пишутся комедии, уве­селительные эпиграммы, песни, фамильярные дружеские письма, изложение обыкновенных дел. Стили разграничены не только грамма­тически, лексически и фразеологически, но и фонетически. В рассуж­дении «О пользе книг церковных» Ломоносов остановился бегло

См.: Солосин И. И. Отражение языка и образов, св. писания и книг бого­служебных в стихотворениях Ломоносова.— ИОРЯС, 1913, т. 18, кн. 2, с. 241 — 242.



2 Билярский П. М. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865, С. 603—604.

— 107 —


только на словарном различении стилей. Ломоносов указывает пять групп слов: 1) церковнославянские «весьма обетшалые» и «неупо­требительные»— как, например, обоваю. рясны, овогда, свене и т. п.; 2) церковнославянские слова, хотя в разговоре не употребляемые, но понятные всем грамотным людям: отверзаю, господень, насажден­ный, взываю и т.д.; 3) слова общие и русскому и церковнославян­скому: бог, слава, рука, ныне, почитаю и т.д.; 4) слова русские, неиз­вестные в церковнославянском языке, принятые в разговорной речи культурного общества: говорю, ручей, который, пока, лишь и 5) прос­тонародные слова. Первая категория слов исключается Ломоносовым и изгоняется из живого лексического фонда литературного языка. Смешением других четырех видов слов в разной дозировке образу­ются три штиля: высокий, посредственный (или средний) и низкий1. В высокий штиль, по мнению Ломоносова , входят церковнославян­ские слова, понятные русским, и слова, общие церковнославянскому и русскому языкам. Средний штиль состоит из слов, общих для цер­ковнославянского и русского языков. В нем можно употребить и не­которые русские просторечные слова, но не вульгарные, не слишком «низкие». В него можно подмешать в небольшом количестве «высо­кие» церковнославянизмы, «однако с великою осторожностью, чтобы слог не казался надутым». Низкий штиль чуждается церковносла­вянских слов. Он состоит из разговорно-бытовых, просторечных слов и выражений и допускает «по рассмотрению» даже простонародную лексику *'.

«Такое разделение церковнославянского материала, — говорит акад. А. И. Соболевский, — принадлежит вполне Ломоносову. К не­му подходили Кантемир и Тредиаковский, но лишь отчасти, не да­вая себе отчета. Если бы Ломоносов ограничился этим разделением церковнославянского материала, он сделал бы уже крупное дело. Но он им не удовлетворился. Он присоединил к нему также разделение элементов живого русского языка. Ломоносов понял, что соединение церковнославянских элементов с вульгарными русскими в литератур­ном языке не может звучать приятно для человека с развитым вку­сом, и потому устранил это соединение. Он воспользовался живым русским языком, тем русским языком, которым говорили при цар­ском дворе и в лучшем обществе того времени, но, где было нужно, облагородил его, возвысил и украсил прибавлением тех элементов литературного церковнославянского языка, которые вошли в него из церковных книг, которые действительно были церковнославянскими. Эти элементы были точно определены Ломоносовым».

Ломоносов, регламентируя на национальных началах стили совре­менной ему литературной речи, исходит из идеи непрерывности и преемственности языковой эволюции. Таким образом, Ломоносов «пожелал совместить старину и новизну в одно гармоничное целое, так, чтобы друзья старины не имели основания сетовать о крушении

1 См. статью С. М. Бонди «Тредиаковский. Ломоносов. Сумароков».— В кн.: Тредиакоеский В. К. Стихотворения. Л., 1935.

— 108 —


этой старины, а друзья новизны не укоряли в старомодности»1. Ре­форма Ломоносова имела своей задачей концентрацию живых нацио­нальных сил русского литературного языка. Язык самого Ломоносо­ва не чужд вульгаризмов и разговорных крестьянских диалектизмов даже в высоком слоге *■'. В нем иногда вдруг проступает яркая прос­тонародная областная окраска. Например:

То где лыва кустовата

По истокам вдоль ростибт...2

Из лыв густых выходит волк...3 Пустыня, где быстриною Стрибж моей реки шумит...4

В поэме «Петр Великий»:

Сломив уразину, нагие члены рвут 5.

Ср. в «Оде, выбранной из Иова»:

И тяготу землн тряхнуть

Дабы безбожных с ней сопхнуть б.

Ср. в простом слоге:

Каков то, молвил, лук,

В дожже чагь повредился7

В стихотворении «Зубницкому»:

Никто не поминай нам подлости ходуль

И к пьянству твоему потребных красоуль 8 и т. п.

За эту крестьянскую областную окраску языка, особенно в высо­ком слоге, а также за недостаточно архаическую «славянщизну» Ло­моносова (так же, как и Сумарокова) порицал Тредиаковский:

Он красотой зовет, что есть языку вред:

Или ямщичей вздор, или мужицкой бред.

Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный.

Престанет злобно врать и глупством быть надменный...

Увидит, что там коль не за коли, но только

Кладется как и долг — в количестве за сколько.

Не голос чтется там, но сладостнейшнй глас;

Читают око все, хоть гоаорят все глая;

Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты:

Не губы, и не рот, уста там багряниты;

Не нонь там и не вал, но чыне и волна.


1 Соболевский А. И. Ломоносов п истории русского языка (речь на торжест­
венном собрании Академии наук). СПб., 1911, с. 7, 8; ср. также: Карский Е Ф.
Значение Ломоносова в развитии русского литературного языка.— РФВ. Варша­
ва. 1912. т. 67*2.

2 Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1891, т. 1. с. 5; лыва лужа, болото; лес,
поросль на болотистой местности, куча наносной поросли в море; ср.: Подвысои,*
кий А. О.
Словарь областного Архангельского наречия. СПб., 1885, с. 84.

3 Там же, с. 14.

Там же. с. 31

T"-im же, т. 1. с. 1 '•Я

Там же, т. 2



4 Там же, с. 5: Сгпсж—русло, фарватер.
s Там же, т. 2, с. 219.

142.


— 109 —

Но где ему то знать, он только что зевает, Святых он книг отнюдь, как видно, не читает. За образец ему в письме пирожной ряд, На площади берет прегнусной свой наряд, Не зная, что писать у нас слывет — иное, А просто говорить по дружески— другое. Славеиский наш язык есть правило неложно, Как книги чище нам писать, коль и возможно. В гражданском и доднесь, однак не в площадном, Славенском по всему составу в нас одном, Кто ближе подойдет к сему в словах избранных, Тот и любее всем писец есть, и не в странных. У немцев то не так, ни у французов тож: Им нравен тот язык, кой с общим самым схож. Но нашей чистоте вся мера есть славенскин, Не щегольков, ниже и грубый деревенский...1

Любопытны также нападки на «простонародность» Ломоносовско­го языка со стороны Сумарокова. Сумароков, например, осуждает в оде Ломоносова чудился («И с трепетом Нептун чудился») как «сло­во самое подлое, и так подло, как дивовался». Фигурирующее позд­нее как пример в грамматике Ломоносова слово грамотка («Написав я грамотку, посылаю за море») в «Епистоле о русском языке» (1748) Сумарокова квалифицируется как слово простонардное («Письмо, что грамоткой простой народ зовет») и т.п.

Стремясь к демократической национализации церковнокнижной речи, Ломоносов вместе с тем ограничивает сферу воздействия на русский язык «чужих», т. е. западноевропейских, языков. «Стара­тельным и осторожным употреблением сродного нам коренного сла-венского языка купно с российским, — пишет Ломоносов, — отвратят­ся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков... Оные неприличности ныне небрежением чтения книг цер­ковных вкрадываются к ним нечувствительно, искажают собственную красоту нашего языка, подвергают его всегдашней перемене, и к упад­ку преклоняют».

Любопытно, что даже церковные проповеди того времени, пред­ставлявшие рецидив схоластического проповедничества юго-западных «казнодеев» XVII—начала XVIII в. и бывшие объектом литератур­ных нападений Ломоносова, были переполнены иноязычными заимст­вованиями официально-канцелярского или общественно-политического характера. «Вот образцы смешения лексики в предиках тогдашних ораторов»; «нейтралитета Христос наш не любит», «Иоанн Дамас-кин — философии и богословия прехрабрый кавалер, монашеских ли­ков генерал»; «для науки и всякой експериенции»; «заводили регу-лярство»; под разными претекаами»; «абие декрет оных изречется кеключимому рабу»; «во всероссийскую империю сукцессора из­брать» и т. д. 2



1 Библиографические записки, 1859, № 17, с. 518—520.

2 Берков П. Н. Ломоносов и проблема литературного русского языка в
1740-х годах, с. 221—222. Примеры заимствованы Берковым из книг П. Заве-
деева «История русского проповедничества от XII в. до настоящего времени»
(Тула, 1873) и Г. А. Воскресенского «Придворная и академическая проповедь
в России полтораста лет назад» (М., 1894).

— 110 -


Вместо излишних заимствований Ломоносовым в кругу отвлечен­ных понятий и научной терминологии вводятся неологизмы, образо­ванные из русских или употребительных церковнославянских морфем. Е. Станевич *4 так писал об этом: «До Кантемира, Ломоносова и других наших писателей не было много таких слов, которые потом искусно ими составлены; но из сего еще не следует, чтобы слова сии не существовали в языке нашем; а иначе откуда бы они их почерп­нули? Их не было в сложности, но был их корень... Не было окру ж* ность, которое слово сначала по незнанию согласно с иностранным наименованием называли сиркумференция; но было округ и глаголы кружить, окружить; не было поперешник, вместо которого также пере­водили диаметр. В новейшие времена вздумалось кому-то горизонт небосклоном назвать... Слово сие довольно объясняет описываемую вещь и довольно удачно составлено, но старинное слово обзор не­сравненно лучше сие выражает, представляя моему воображению все пространство мною обозреваемого неба...»1

Избегая иноязычных заимствований, Ломоносов в то же время стремился содействовать сближению русской науки с западноевропей­ской, используя, с одной стороны, интернациональную научную тер­минологию, составленную преимущественно из греко-латинских кор­ней, а с другой стороны, образуя новые русские термины или пере­осмысляя уже существующие слова. В предисловии к своему переводу «Вольфиянской експериментальной физики» (1748) Ломоносов пи­сал: «Сверх сего принужден я был искать слов для наименования некоторых физических инструментов, действий и натуральных пещей, которые хотя сперьва покажутся несколько странны, однако надеюсь, что они со временем через употребление знакомее будут».

Проф. Б. Н. Меншуткин так характеризует значение Ломоносова в образовании русского научного языка: «Столь же значительна роль Ломоносова в создании русского научного языка. Этот язык у нас начинает появляться лишь при Петре I и представляет собой почти исключительно заимствования из иностранного: каждый спе­циалист пользовался немецкими, голландскими, польскими и латин­скими словами для обозначения технических вещей словами, не по­нятными другим. Кто, например, может догадаться, что текен обо­значает чертеж, киянка — молоток, бер — запруда, дак — крыша, кордон—шнурок и т.п. Понемногу стали появляться и химические обозначения, опять-таки совершенно непонятные, как: лавра — кубо­вая краска, тир — жидкая смола, шпиаутер—цинк (это выражение до сих пор имеет хождение на заводах) и научные термины, как-то: перпендикул— маятник, радис—корень, триангул — треугольник, кентр — центр, аддииия — сложение.

Всестороннее знание русского языка, обширные сведения в точных науках, прекрасное знакомство с латинским, греческим и западно­европейскими языками, литературный талант и природный гений по­зволили Ломоносову заложить правильные основания русской тех­нической и научной тремииологпи.



1 Станевич Е. Рассуждение о русском языке. СПб., 1809, ч. 2, с. 4.

— 111 —


Эти основные положения, которых держался он, а затем после него и другие русские ученые <...> таковы:

а) Чужестранные научные слова и термины надо переводить на


русский язык.

б) Оставлять иепереведенными слова лишь в случае невозмож»


пости подыскать вполне равнозначное русское слово или когда ино­
странное слово получило всеобщее распространение.

в) В этом случае придавать иностранному слову форму, наиболее


сродную русскому языку.

Очень многие из научных выражений на русском языке, состав­ленных соответственно этим правилам самим Ломоносовым, применя­ются нами всеми. Вот несколько примеров: а) воздушный насос, за­коны движения, зажигательное стекло, земная ось, огнедышащие го­ры, преломчение лучей, равновесие тел, удельный вес, кислота, магнитная стрелка, квасцы, крепкая водка, негашеная известь.

Сюда же он присоединил ряд русских слов общераспространен­ных, но имевших иное бытовое значение, как: а) опыт, движение, наблюдение, явление, частица <...> б) горизонтальный, диаметр, квадрат, пропорция, минус, формула, сферический, атмосфера, баро­метр, горизонт, эклиптика, микроскоп, метеорология, оптика, перифе­рия, сулема, эфир, селитра, поташ.

Ломоносовские научные и технические слова и выражения мало-помалу заменили собой прежние неуклюжие термины <...> Он (Ломоносов) положил начало нашему точному научному языку, без которого теперь никто не может обходиться»1.

§ 4. ФОНЕТИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ МЕЖДУ СТИЛЯМИ

Различие трех стилей не сводилось только к словарному и фра­зеологическому составу их. Оно было обосновано грамматически, т. е. подкреплялось фонетическими, морфологическими и синтаксическими особенностями. Разделение языка на три стиля вносило порядок в ту пестроту внешних форм—русских и церковнославянских, которая была особенно характерна для стилей литературного языка конца XVII — первой трети XVIII в. Это была великая грамматическая реформа. Но в области фонетической дифференциации стилей резко обозначались только отличия высокого слога от низкого. «Важному и красноречивому слогу приличен такой же выговор слов» (Ш и ш-к о в).

Орфоэпические принципы высокого слога состояли главным обра­зом в тенденции к оканью, в различении звуков Ь и е, в сохранении ударяемого е перед твердыми согласными (т.е. в сохранении церков­нославянской огласовки е на месте русского о после мягких соглас­ных), в широкой распространенности фрикативного h (звучавшего в тех словах, которые низкий слог знал только с взрывным г), неред­ко в своеобразиях ударения и в особой системе декламативных инто-

1 Меншуткин Б. Н. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова.— Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 132-134.

- 112 —


наций. Конечно, господство церковнославянских морфем (без полно­гласия, с щ и жд на месте русских чижи т.п.) еще более выделяло высокий слог как особую разновидность литературного языка. Необ­ходимо подробнее рассмотреть орфоэпические нормы высокого слога. 1. О произношении о там, где звучало церковнославянское ударя­емое е (перед твердым согласным), писал Тредиаковский: «ыо... для простых и народных слов несколько»1. А. А. Барсов в своей грамма­тике указывал, что «е под ударением часто переменяется в просторе­чии на ыо: лед, мед, веселый, Семен произносятся: миод, лиод, весио-

лый, Семион. Собственное имя Петр хотя и переменяет в просторечии с на ыо, но когда принадлежит высоким особам, то удерживет е: Петр Великий, Петр апостол, а не Пиотр»2. В «Грамматике» Ломоно­сова правиле перехода е в о было тоже ограничено областью просто­речия. Во-первых, Ломоносов выделял формы склонения и спряже­ния, в которых е оказывается под ударением. Например: «три, трех;

везу, везешь; огонь, огнем, выговаривают в просторечии, триох,

везиош, огниом. Также когда в разных падежах или временах перене­сено будет ударение на е: несу, нес; верста, верст; бревно, бревна,

выговаривают ниос, виорст, бриовна». Во-вторых, Ломоносов указы-

/X /X /X

вал на произношение суффикса иок: кулиок, якориок — в уменьши­тельных на -ек. В-третьих, он давал перечень «имен», в которых ре­комендовалось выговаривать е под ударением, как ио: мед, лед, семга, едрен, лен, овес, орел, осел, пес, перст, пестр, тепл, темен, Петр, Фе­дор, Семен 3.

Таким образом, сфера произношения е первоначально замыкалась простым слогом4. В высоком слоге господствовала церковнославян­ская огласовка. Даже в начале XIX в. А. С. Шишков признавал

звук ио (ё) на месте церковнославянского е перед твердыми соглас­ными «несвойственным благородству и чистоте» книжного языка5. В среднем слоге ё вместо е было окончательно канонизировано ка-рамзинской реформой, хотя в бытовом разговорном языке образован­ного общества оно уже давно преобладало.

2. На неполное «аканье», на тенденцию к чтению звука о как произносительную иор.му высокого слога, помимо косвенных свиде­тельств долго державшегося церковного произношения, указывет так-

1 Тредиаковский В. К. Разговор об ортографии. — В кн.: Тредиаковский В. К.

Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 45.



2 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1878,
вып. 4, с. 280.

3 См.: Ломоносов М. В Российская грамматика. § 94 по I—IV изданиям,


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет