Йордан радичков



жүктеу 461.53 Kb.
бет1/4
Дата11.05.2019
өлшемі461.53 Kb.
  1   2   3   4

СУМАТОХА

Пьеса в двух частях
Перевод с болгарского Ники Глен

(последняя редакция)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ГОЦА


СПИРИДОН

ЛИЛО


ГЛИГОР

ИВАН КРАГА

1-й ЦЫГАН

2-й ЦЫГАН

ПЕТРАКИ

БОЛОНЬЯ


ЗЕЛЕНОЕ ДЕРЕВО

1-й КРОКОДИЛ

2-й КРОКОДИЛ

3-й КРОКОДИЛ

БЕЛЫЕ ВОЛКИ ИЗ ТУРНУ МАГУРЕЛИ

БЫСТРОНОГАЯ РЫЖАЯ ЛИСА


Воодушевленные возникшей суматохой во второй части пьесы, наши герои, каждый по-своему, принимают в ней участие и не только по-своему оценивают ее, но и по-своему называют.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
Лес. Светает, музыка, поют петухи… На деревьях развешены кукерские (1) маски.
!!!!!!!!СНОСКА! Кукеры — ряженые, которые пляшут и играют на улицах (превратившийся в игру языческий обряд).
Слышна музыка транзистора и голос, который зовет корову: «Цонка, Цонка, Цонка, Цонка! Мууу!» На сцену выходит СПИРИДОН с фонарем и веревкой, за ним — ГОЦА.
ГОЦА. Продам я этого порося. Только жрать умеет. И чем больше жрет, тем больше на пилу смахивает. Одно рыло растет.

СПИРИДОН. Это порода такая, сербская. Сербские свиньи не жиреют.

ГОЦА. Ладно бы не жирел, а то ведь еще и бесится. Третьего дня пропал, так я с ног сбился, пока стервеца этого разыскивал.

СПИРИДОН. Никуда скотина не денется! Цонка, Цонка!

ГОЦА. Скотина-то никуда не денется, да это какая ж скотина? Жена говорит, выпустила его из хлева побегать, а он и сгинул. Сгинул, говорит, и нету его. Все село обошел — нету. Не иголка же он, чтоб пропасть! Заглянул в корчму, расспросил, не видел ли его кто, да где его увидишь, когда на улице-то уж темно! Мать его за ногу, порося этого, где мне его искать! Ведь если он в лес забрался, его волки съедят!

СПИРИДОН. Не съедят. Сербские свиньи свирепые.

ГОЦА. Я тоже так подумал, но, если волков много, могут и съесть. Думал я, думал, да и пошел его искать.

СПИРИДОН. В темноте-то!

ГОЦА. В темноте! Поискал у реки — нету. Нашел брод, разулся. А вода холодная, так меня в пояснице и резануло, но что делать, полез, на другой стороне пошел полем, кругом хоть глаз выколи, и не слыхать ничего. Стал я его кликать. Кличу, кличу, кличу, да и замолчу; потом слушаю, слушаю, слууушаю — ничего. Мать его за ногу, порося этого, не отзывается! Ну, я дальше, в лес на склоне. В лесу ни зги не видать, я себе чуть глаз не проткнул, но уж коли пошел я этого стервеца искать, не возвращаться же с пустыми руками. Остановился посреди леса и давай снова кликать. Кличу, кличу, кличу, да и замолчу. Потом слушаю: слушаю, слушаю, слууушаю — никого. Мать его за ногу, порося этого, не отзывается! Ну, я дальше в лес, забрел в колючки, изодрался весь. Еле на поляну выбрался.

СПИРИДОН. Цонка, Цонка, Цонка, Цонка!


Входит ЛИЛО, в руках у него мертвая лиса.
ЛИЛО. Доброго здоровья!

ГОЦА. Дай Бог и тебе того же!

СПИРИДОН. Куда ты эту дохлую лису тащишь?

ЛИЛО. Я с нее шкуру сыму, потому как она у меня всех курей передушила! И никакая она не дохлая, только прикидывается, будто мертвая. Рази ты не знаешь, что лисы любят мертвыми прикидываться! В этих делах надо хитрость проявлять, коли не хочешь, чтоб тебя одурачили, как того мужика, что поехал за рыбой, наловил целую телегу, а как обратно ехать, глядь — на дороге что-то лежит. Подъехал поближе, ан это лиса. Померла посреди дороги и только ждет, чтобы мужик мимо поехал и в телегу ее кинул. А мужик тоже только того и ждет — чтоб найти на дороге мертвую лису и в телегу ее кинуть. Кинул он ее в телегу и думает про себя, что вот какая ему удача выпала — и рыбы наловил, и жене шубейку нашел. Подъезжает он к дому и кричит жене издали: отвори, жена, ворота, гляди, какую я тебе шубейку везу! Та бросилась отворять сломя голову, а в телеге — ни рыбы, ни тебе лисицы, ни черта лысого. Лисица, что могла, сожрала, что не могла — пошвыряла на дорогу, и — поминай, как звали. Так что я лисицам не верю!

СПИРИДОН. А знаешь, ты ведь верно говоришь. Мало того, такой случай и с другими приключался. (Спиридон подает один конец веревки Лило и начинает эту веревку плести, а Лило с другого конца ее расплетает.) Было время, скупали мы скот для бойни, и вот собралось как-то в корчме нас, прасолов, человек двадцать либо тридцать — точно я тебе не скажу, а только много нас было. Так вот помню, там один рассказывал про подобный же случай с одним торговцем из горных сел. Торговец тот был козлятник — знаешь, из тех, что козью шерсть на одеяла скупает, — так мы, настоящие прасолы, их козлятниками зовем. И вот этот козлятник — из тех, что, оглянуться не успеешь, и купит тебя, и продаст — возвращается раз из города с целой телегой рыбы, рыбу везет мужикам на продажу, чтоб те, значит, рыбников себе на Николу Зимнего напекли. Едет это он, а на дороге лиса лежит. Вот пофартило, думает, и ведь прасол-то не настоящий, козлятник какой-то — кинул лису на телегу с рыбой и давай расчеты свои строить, как он рыбу продаст да как жене шубейку справит. И до села еще не доехал, а уж начал выкликать: «Налетай, народ, на даровщинку, эй, налетай!» Выкликает он, жена выбегает навстречу и — к телеге. Глядят они с козлятником, а в телеге ни тебе лисицы, ни рыбы, ни даровщинки. Лиса, что могла, сожрала, что не могла… и так далее, значит. Так что, коли уж она козлятника одурачила, простого мужика и вовсе обойдет, вот ты и гляди, как бы она, значит, тебя не обошла.

ЛИЛО. Меня ей ни в жисть не обойти!

СПИРИДОН. Она тебя не обойдет, как того козлятника — случай, значит, почти такой же, — если ты ей веры давать не будешь. Пусть она даже и сдохла, а ты ей не верь, сыми с нее шкуру, сымай… сымай… и не верь.

ЛИЛО. Меня хоть убей, все равно я ей не поверю.

ГОЦА. А я как выбрался на полянку — аккурат мой поросенок посреди поляны. Белеется издали, и глаза блестят. Чух, чух, чух! — зову его, а он ни с места. Мать его за ногу, я на него со всей свирепостью надвигаюсь, а он опять-таки ни с места. Я его пнул с еще большей свирепостью, а он — ни-ни. Гляжу — ан это гнилой пень, из тех, что по ночам светятся.

СПИРИДОН. Мне парнишка мой рассказывал, будто им учитель рассказывал, будто эти пни не знаю уж, отчего светятся. Учитель, значит, им рассказывал.

ГОЦА. Эка, он им рассказывал! И чего им учитель расскажет, когда я эти пни лучше его знаю, и не только что знаю, а даже и ногой пинал. Гнилушка, а светится! Как подхватился я оттуда, аж на самый склон.

СПИРИДОН. Аж на склон!

ГОЦА. И оттуда как начал звать: чух, чух, чух, чух, чух,чух, покличу — и прислушаюсь. Слушаю, слуушаю, слууушаю — ничего.

СПИРИДОН. Эхма, туды его растуды!

ЛИЛО. Эхма, туды его растуды!

ГОЦА. Какое там «эхма». Эх-ма!


Входит ГЛИГОР с ружьем.
ГЛИГОР. Жаба — мрачная животина!

ЛИЛО. Доброго здоровья! Почему ж это мрачная?

ГЛИГОР. И вам того же! Право слово, мрачная! Сна не вижу от этой животины. Вчерась только я лег, слышу — жаба меня кличет. Меня в сон клонит, а она окликает. Взял я камень, бросил в жабу, а она нет чтоб замолчать — взяла да еще одну жабу позвала. Только это мне б заснуть — слышу, две жабы меня кличут. Вскочил я, бросил снова камень, ну, думаю, теперь уж засну, и верно — заснул. Как собрались тут жабы, сотни две, а то и три, как разорались, пришлось одеяло на ухи натягивать. Все равно, думаю, спать буду, и не в одно ухо, а в обои, а они пускай себе орут! Так они мало того, что меня кличут, еще и одеяло дергать стали, стаскивать со спины. Как я тут со злости вскочил и как за ружье схватился, сам не помню. Вскинул ружье, и прямо по жабам. Батюшки-светы! — завопили они и попадали на землю. Гляжу — ан это женка моя!

СПИРИДОН. Цонка, Цонка, Цонка! Мууу!


Он и ГОЦА убегают.
ГЛИГОР. А что ты будешь делать с этой дохлой лисицей?

ЛИЛО. Сыму с нее шкуру, потому как она у меня всех курей передушила. И вовсе она не дохлая, только прикидывается, будто дохлая. Аль ты не знаешь, как лисы прикидываться любят?

ГЛИГОР. Как же мне не знать? Я вот знаю, как один мужик поехал за рыбой, целую телегу наловил, а как обратно повернул, глядь — на дороге мертвая лиса лежит, самка, верней сказать. (Лило проверяет, действительно ли это самка.) Ах, чтоб тебя! — думает мужик. Так вот и не угадаешь, где тебя смерть найдет. Бросил мужик лису в телегу, едет и думает, что ему с ней делать. Думал-думал и надумал: сделаю-ка я шубейку моей холере, сил нет больше слушать, как она меня клянет за то, что будто бы раздемши ходит. А коли лиса сама от холеры сдохла, дак пускай и моя холера от холеры помрет, меня ослобонит! И только он к дому подъехал, начал звать: выходи, женка-холера, погляди, какую я тебе шубейку везу! Выходит его холера, глядят они в телегу, а там — одна чешуя рыбья. Облепила боковины и блестит. Как взялась тут холера муженька своего клясть, кляла, кляла, пока ему не осточертело вконец. А как осточертело ему вконец, замахнулся он боковиной, на которую рыбья чешуя налипла, и давай свою холеру учить… Темное дело, уж ты мне поверь!

ЛИЛО. Знаю я, что темное, а вот обдеру я ее — увидишь, как засветится.


Появляются ГОЦА и СПИРИДОН. Обходят сцену.
ГОЦА. Нет и нет. У меня уж глотка пересохла его кликать, этак до света можно надрываться, а он все одно не услышит. Уж не заснул ли, думаю, где этот стервец? (Другие идут за ними, и все вместе обходят сцену.)

СПИРИДОН. Поросенок коли заснул, его и не разбудишь. Уши-то у него грязные, свинячьи, он ими ничего и не слышит. А уж коли он голову в лист зароет, и вовсе ничего не услышит, потому как он вместе с головой и уши зарывает. Своими глазами видел!

ГЛИГОР. Будто только ты видел! Я сколько раз на них в хлеву глядел. Как крот зарывается. Зароется в солому, один хвост торчит.
Все останавливаются.
ГОЦА. И у меня такая мысль была, да где ж тут в этой темноте поросячий хвост искать!

СПИРИДОН. В темноте поросячий хвост нипочем не найти! Ты и целого поросенка найти не можешь, дак где ж тебе хвост найти!

ЛИЛО. Не, найти можно, но только если на самый хвост напасть. Как ты на хвост ему наступишь, так он и заверещит. Поросенок — это тебе не лиса, он не будет дохлым прикидываться.

ГОЦА. Коли на самый хвост наступишь, оно конечно. А вот как на него наступишь-то, на самый-то? Разве что подряд весь лист ворошить, авось и наступишь. И опять-таки дело неверное, потому как можешь сколько хошь лист ворошить, а он в одном вершке от тебя зароется, ты его и не найдешь. В одном вершке от стервеца этого пройдешь и все одно его не увидишь!

ЛИЛО. Ни тебе его не увидеть, ни ему тебя!

ГЛИГОР. Что уж говорить, такое дело.

СПИРИДОН. Дело-то такое, но, коли взялся искать, домой не повернешь.

ЛИЛО. Ни за что не повернешь, коли взялся.

СПИРИДОН. Да уж куда там поворачивать! Взялся за гуж — не говори, что не дюж! (Слышен выстрел.) Крага!
Входит КРАГА с ружьем, патронташем и дичью у пояса.
КРАГА. Бог в помощь!

ЛИЛО. Благодарствуем!

КРАГА. Что вы вокруг этой дохлой лисы столпились?

ЛИЛО. Она не дохлая, она только прикидывается дохлой. Рази ты не слыхал, что лисы любят дохлыми прикидываться?

КРАГА. Слыхать слыхал, а вот видеть не видел. Они, как меня увидят, все живыми прикидываются — потому, может, что я охотник, или еще почему. Но прошлый год, когда мы облавой на сорочьи лапки ходили, я, к примеру, слыхал, как один охотник раз поехал за рыбой. Его не было на облаве, свояк его был, так вот свояк его рассказывал, как его свояк одолжил у свояка, у того, значит, который на облаву ходил, пролетку — в город за порохом съездить. На обратном пути он и думает: заброшу-ка я вершу в реку, вон там рыбы-то сколько, и забросил он вершу, и рыбы у него полна пролетка, потому рыбы в реке видимо-невидимо — ведром таскай, не перетаскаешь. Едет он дальше, и тут — свояк это его рассказывает — задремал он, потому как пролетка славная, на резиновом ходу, и рессоры банатской работы, и вот дремлет он, а кони вдруг разом стали и давай ржать. Серый на дороге, подумал свояк, и вскинул ружье, а это и не волк оказался, а лиса. То ли она сама там подохла, то ли ее кто на дороге кинул, чтоб лошадей его испугать, никто и не скажет. Красота, думает свояк, охотнику уж коли везет, так везет, дай-ка положу я лису в пролетку, будет моей охотничихе шубейка на лисьем меху.

ЛИЛО. А свояченица тоже охотой баловалась?

КРАГА. Свояченица охотой не баловалась, но раз у ней муж охотник, то она, стало быть, охотничиха. Кладет это он лису в пролетку и едет дальше, но уже не спит. Потому как село близко. Вот подъезжает к дому и кричит охотничихе, что с ним приключилось, а охотничиха сама ворота отворяет да и спрашивает: не охотничья ли это, мол, история? Упаси бог! — говорит свояк. Ладно, но как поглядел он в пролетку — батюшки светы! Лиса, что могла, сожрала, а что не могла… Так не этот свояк, а другой свояк, который на облаву ходил, рассказывал, что еще долго после того пролетка его рыбой и лисой воняла. Если лиса какого простофилю вроде тебя проведет, это я могу понять, но чтоб она охотника провела — об этом даже и думать невыносимо. Стало быть, ты лису свою обдирай, а историю эту на ус намотай. Она хоть и случилась с охотником, но вовсе она не охотничья.

ЛИЛО. А я этой лисе веры и не даю. Дурак я, что ли, чтобы верить. Умный человек нипочем верить не станет! И еще не буду хвастать, но у нас в роду все вроде как хитростью отличаются. Или ты думаешь, я такой дурной, как мои куры, которых она всех до единой передушила? Она лежит на опушке, греется на солнышке, и сама прикидывается, будто померла. А мои куры, дуры дурами, глядят издали, и одна другую спрашивает: что это там за падаль на опушке лежит? Дураку ведь самое удовольствие вопросы задавать, или поглазеть на что, или рукой потрогать. Дурака, я вам скажу, любопытство-то и губит. Только он что углядит, так сразу и спрашивает: а что это такое, и рукой норовит потрогать. А оно — хвать! — от дурака рожки да ножки и остались. Вот и мои куры — что это, мол, за падаль лежит? — и скорей поближе на нее поглядеть. А лиса-то вовсе не дохлая, только прикидывалась, будто дохлая, а сама знай ждет, когда к ней мои куры поближе подойдут. Так всех и передушила. А у соседа моего утки есть, утки эти тоже одна другой говорит, что это, мол, за падаль там лежит. Говорить-то говорят, а из лужи не вылазят — поглядеть, что там, даром, что утки, про которых все знают, какая это глупая птица. Озлился я тогда и прямиком на опушку, а лиса лежит и смотрит, как бы и меня провести. Да где ей! Она, конечно, хитрая, но я еще хитрей. Иду я это и тонко так за ней одним глазом слежу, а сам насвистываю и норовлю почаще на пни натыкаться, чтоб она думала, будто я ничего перед собой не вижу. Сколько там пней было, столько раз и споткнулся, все ноги себе переломал, она и поверила, будто я ничего не вижу. И только она поверила, тут я прямо на нее и кинулся. Она и слова сказать не успела, на месте замерла. Хитрость хитростью побеждать надо, — так мой отец говорил, и я, пока жив, это помнить буду.


На сцену выходят двое цыган-конокрадов. Они тянут за собой длинную веревку и падают на колени перед крестьянами.
1-й ЦЫГАН. Дай вам бог здоровья всякого, чтоб вам постареть, оглохнуть, ослепнуть, поседеть-побелеть, как снега Килиманджаро, чтоб вам от счастья не продохнуть, как говаривала моя бабка — пламенная фараониха, и до конца дней ваших благословлять нас на то, что мы привели вам этого коня. Будь у Атиллы такой конь, он бы дважды вошел в историю. Возьмите коня, и вы три раза войдете в историю и ни разу оттуда не выйдете, и не случится с вами такой беды, как с другими, которые то входят, то выходят из истории, так что не история уж это, а ночлежка какая-то!

2-й ЦЫГАН. Ну, прямо ночлежка, постоялый двор, можно сказать!

СПИРИДОН. Вы кто такие?

1-й ЦЫГАН. Мы цыгане-конокрады, ночь нам сестра названная. Ведем коня, хотим вам продать и еле-еле его удерживаем, потому что не конь это, а змей огнедышащий, и, если мы никому его не всучим, детишки наши помрут с голоду.

КРАГА. Помрут, конечно, раз ваша нация только и умеет, что размножаться. Нация должна не только размножаться, а еще и размышлять. Где же вы этого коня свистнули?

1-й ЦЫГАН. На Троянской войне. Это конь исторический, троянский конь, только сядь на него, тут же врага и победишь. В истории это доказано и все как есть про него описано, но самое главное, что он всегда побеждает!

2-й ЦЫГАН. Всегда побеждает!

СПИРИДОН. Нечего вам его нахваливать. Мы тоже в лошадях толк знаем, тоже барышничали, немало их через наши руки прошло, и, если бы на этом свете не было лошадей, мы бы их сами выдумали. А у вашего нет ли запала или другой какой хвори? Гляжу — не подковывали его с самого что ни на есть рождения. Может, он и не объезженный?

1-й ЦЫГАН. Как же ему быть объезженным? Разве змеев объезжают? Он притронуться к себе не дает. И брыкается, и кусает, и хвостом бьет, ровно бичом, значит, как вы выражаетесь. Только сядешь на него верхом, а он тебя как гвоздь в землю вгонит. Опасный зверь, не дай бог никому на него садиться. Разве ж это конь? Мы вдвоем еле его привели, чуть не изувечил нас по дороге, вот вам крест, хоть я, конечно, в бога и не верю. Такого чудовища мы еще и не видывали. Хоть целую армию против него выставь, только армия его увидит, тут же оружие побросает и на колени вся упадет — вот так, и руки сложит — вот так, и завопит изо всех сил: Богородица-умиление! Да он разве в Богородице-умилении что понимает?

2-й ЦЫГАН. Ни черта он в Богородице не понимает, а знай себе давит и топчет. Мы, небось, сами видели, как все бросают оружие и бегут куда глаза глядят, только женщины еле переступали, потому как у них поневы длинные.

СПИРИДОН. Это, значит, не иначе как долгополые троянки были, знаю я, какие у них поневы.

1-й ЦЫГАН. Одно слово — бабы, дурищи и паникерши!

2-й ЦЫГАН. Дурищи и паникерши!

СПИРИДОН. Ну что, купим лошадь? Может, когда и пригодится?

ГЛИГОР. Оно и неплохо на коне погарцевать, только зачем же на троянском? Оставь ты это дело!

КРАГА. Лучше уж кобылу купить. Кобыла — она тоже лошадь, но еще и жеребится. Народится лошадей побольше, можно конницу сформировать.

ЛИЛО. Можно ее купить, а можно и не покупать. Отец мой, когда был жив, тридцать лет лошадей покупал, да так и не купил.

ГОЦА. Троянский конь мне без надобности. Введешь такого стервеца к себе в дом, потом с ним наплачешься. Будешь тогда на себе волосы рвать.

СПИРИДОН. Не знаю, наплачемся мы с ним или нет, но я тоже в сомнении, потому как лошадь необъезженная, и сами собственники тут вот говорили, как она и брыкается, и кусается, и не знаю уж что еще.

1-й ЦЫГАН. Кто брыкается?

2-й ЦЫГАН. Это она брыкается?

1-й ЦЫГАН. Да она как овечка смирная. Было б у нее вымя, ее б и доить можно было, будь у нее шерсть, ее и стричь бы можно. Это не лошадь, а божья коровка, муравей дорогу уступает, ее в святые определить можно и в церковь поместить рядом со святым Сысоем-мучеником, которому и невдомек, бедолаге, за что его мучили.

2-й ЦЫГАН. Она как увидит муравья, остановится и стоит, пока муравей пройдет по своим делам — то ли зернышко перетащит, то ли другое что пронесет, потому как муравей трудолюбивое животное и всегда что-нибудь да тащит. Купите ее, добром нас поминать будете, а если у вас в церкви иконы нет, так она и заместо иконы может быть, рядом с Божьей матерью, которая от несправедливости сына родила. А если церкви у вас нет, так она и заместо церкви может быть. Голова у нее не хуже, чем какая хошь сельская колокольня.

1-й ЦЫГАН. Вы такой лошади никогда и не видывали. Чистый ангел. И лебедь тоже, и зубы все целы, и младенцев может нянчить, до того она смирная, и не только что младенцев, а даже лук может резать и окна мыть. Возьмите ее, глядите, хвост какой здоровый, а копыто, глядите, какое — богом меченное, а брюхо, глядите, как у ней подвело. Купите, чтоб она у вас младенцев купала! Она всех младенцев в государстве перекупать может.

СПИРИДОН. Такую смирную клячу нам и покупать неохота!

1-й ЦЫГАН. Кто смирный?

2-й ЦЫГАН. Это она смирная?

1-й ЦЫГАН. Да в ней бешенства на тыщу лошадей хватит. Да вы на нее сесть не успеете, как она вам шею сломает, как она вас копытом разотрет, так что духу вашего не останется!

СПИРИДОН. На кой нам тогда такая лошадь?

1-й ЦЫГАН. А нам на кой? Мы что — мы продаем, а найдется покупатель, пусть покупает. Только из вас какие покупатели? Вы не только что не покупатели, вы и в лошадях-то ни черта не смыслите! Где вы еще такого коня найдете? И свирепый он, и смирный он, и бешенства в нем на тыщу коней, и скромности на пять тыщ. До того он скромный, что ты на него хоть верхом садись, а он все равно скромный останется. Ну, ровно человек он скромный, клянусь бабкой моей фараонихой! Если вы нам не верите, кому ж вы поверите? Мы, небось, фараонского роду, когда-то мы пирамиды строили, а теперь всего-то и славы осталось, что лошадь украсть.

СПИРИДОН. Я возьму эту лошадь, только вместе с веревкой!

1-й ЦЫГАН. Дай бог тебе здоровья, хозяин, пожалей нас, оставь нам веревку! Вдруг мы другое что по дороге встретим, чем же мы его зацепим?

2-й ЦЫГАН. Без веревки ничего не подцепишь! Дай бог тебе здоровья, хозяин, пожалей нас!

СПИРИДОН. Я вам оставлю веревку, а вы встретите мою корову, да и подцепите ее. Ни в коем разе!

1-й ЦЫГАН. Мы, да чтоб корову твою подцепили? Вот тебе крест честной, мы рогатых больше не трогаем. Подобрались раз к общинному быку, дак он тьму народу положил. Тому Рамчо, который топоры делал, брюхо вспорол. И другому Рамчо, от которого жена сбежала, брюхо вспорол. А уж того-то Рамчо, хромого, и насквозь пропорол. Не-е-е, мы рогатых больше не трогаем! Бог вас благословит, если вы оставите нам веревку, эта веревка нам счастье приносит. Оставите нам — мы вас всю дорогу добром поминать будем. Лопнуть мне на этом месте, коли не будем вас поминать!

СПИРИДОН. Чтой-то не верится!

1-й ЦЫГАН. Уж так вас поминать будем — надорвемся, поминаючи! Вот увидите!

СПИРИДОН. Ну, коли будете нас добром поминать, возьмите ее себе, пользуйтесь на здоровье!

ЦЫГАНЕ. На здоровье, на здоровье, на здоровье! (Начинают крутить веревку, и все крестьяне прыгают через нее.)
Цыгане уходят. Появляется ПЕТРАКИ глухонемой.
ЛИЛО. Вот и Петраки глухонемой! (Глухонемой спрашивает у Лило, что он собирается делать с этой лисой.) Она не дохлая, только прикидывается, будто дохлая. Рази ты не знаешь, как лисы любят дохлыми прикидываться? (Рассказ глухонемого о том, как один рыболов отправился ловить рыбу и т. д. В конце рассказа глухонемого все начинают икать.)

ГЛИГОР. Этак можно до смерти доикаться. С чего это нас разобрало?

КРАГА. Верно, цыгане нас поминают.

СПИРИДОН. Вот какие люди хорошие: сказали, что будут нас поминать, и поминают. Пусть пользуются той веревкой на здоровье.


Входит БОЛОНЬЯ.
БОЛОНЬЯ. Добрый день! Снять, что ли, болонью, а то жарко стало. Пока взобрался наверх, весь взмок.

СПИРИДОН. Добрый день! Ты что, видно, в путь собрался, раз болонью надел? Не успел вернуться и опять в дорогу?

БОЛОНЬЯ. В центр я собрался. Пойду расскажу им, какие у других народов собаки бывают. Наши — это разве собаки? Слыхать, их кое-где и истреблять уже начали. Потому как они не только что не собаки, а еще и всякие болезни на людей напускают.

ГЛИГОР. А у других народов рази есть собаки?

БОЛОНЬЯ. Мы себе думаем, будто у них нет, будто только у нас собаки имеются. А они по собакам куда вперед нас ушли. И такие разные штуки есть у других народов — не знаю, сумеем ли мы их для нашей жизни приспособить. Прямо-таки глазам своим не веришь! Но я преимущественно на собак ихних смотрел. Иду раз, гляжу — пролетка без лошадей едет. Глянул еще раз — ан это и не пролетка, а собака! Ну, чистая пролетка, разве что вместо колес — четыре лапы. Однако болоньи там тоже дорогие! Да это бы еще куда ни шло, но уж до чего я удивился — в жизни так не удивлялся и до сих пор удивляться не перестал, — это когда я увидел собаку, вот крест честной, такую собаку, что не поймешь — то ли штанина бежит, то ли сена стог. Бежит она вприпрыжку, рядом с другой собакой, а та другая собака вроде как на сапог смахивает. А потом гляжу: там, где ресторан ихний, еще одна собака — в сорочке, при галстуке, в котелке и брюках английского сукна — такого, как мы себе на свадебные костюмы когда-то брали. Щеки у нее выбриты, аж лоснятся, и румянец проступает.



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет