Как молчат в одиночестве голые скалы



жүктеу 1.21 Mb.
бет1/4
Дата14.04.2019
өлшемі1.21 Mb.
  1   2   3   4

© Зарифьян А.Г., 2002. Все права защищены

Произведения публикуются с разрешения автора

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата размещения на сайте www.literatura.kg:

19 октября 2012 года


Как молчат в одиночестве голые скалы,

молчу.

Как внезапная молния в чёрном пространстве,

свечу.

Как тугая струна под ударами пальцев,

звучу.

Как деревьев стволы терпят бешенство стали,

терплю.

Как глаза угасающей раненой птицы,

молю.

Как умеют любить на Земле только люди,

люблю.


ВОПРЕКИ НЕБЫТИЮ



Семидесятые



* * *
Вся наша жизнь –

призывный первый крик,

Последний вздох

и то, что между ними, –

Всё пишется

как есть, на чистовик,

Не Судией,

а нами же самими.

И если


от смятения в душе

Мы горькие

ошибки допустили,

Их не изъять,

не вычеркнуть уже,

Не изменить

ни почерка, ни стиля.

Смешно


тайком страницы вырезать

И придавать

изысканность былому.

Что совершилось –

не переписать.

Хватило б сил

продолжить по-иному!
1976 г.
* * *

Как это просто:

не солги

Ни самому себе, ни прочим.


Так отчего бессонны ночи

И под глазницами круги?


Как это просто:

не смолчи,

Коль сердцу истина известна.
Так отчего мы бессловесны

И перед Совестью ловчим?


Как это просто:

не суди,

Когда других судить не вправе.
Так отчего же мы лукавим

И среди судей  впереди?


Как это просто:

не сверни

С пути, что избран был когда-то.
Так отчего мы воровато

Петляем след в иные дни?


Чего уж проще! 

глубоко


Усвоить заповеди эти...
Но кто, живущий на планете,

Солжёт, что это так легко?!


1976 г.
* * *
Собрав последние гроши́,

В такси усевшись триумфально,

На карнавал своей Души

Я прибыл гордо и нахально.


За грубой дверью кабака

Наяривали вальс игриво

Надежда, Влюбчивость, Тоска –

Прекрасно сыгранное трио.


У стойки, отыскав объект,

Весьма изысканно и едко

Вёл искушённый Интеллект

Свой тайный флирт с Мечтой-кокеткой.


В священном праведном пылу,

Припомнив прошлые беспутства,

Благоразумие в углу

Снимало стружку с Безрассудства.


Вспотевший Страх к столу припал,

И, наполняя два бокала,

Бесстыдство

Скромности овал

Усами страсти щекотало.
Под эту шумную возню,

Презрев наскучившие сцены,

Ушла Расчётливость в меню,

Молчком прикидывая цены.


И в туре вальсовом спеша

За карнавальной маской белой,

Печаль от Счастья – ни на шаг,

Как тень, прикованная к телу.


1971 г.

* * *
Гроза! Гроза!

Глаза – в глаза!

Срывайте, люди, тормоза!

Крушите

рёберную клеть!

Не дайте

сердцу умереть!


Глоток любви… глоток вина…

А жизнь проходит, старина!

Как в астме, корчится душа!

Живём – почти что не дыша;

Язвим, выдавливая смех.
Желанья, скрытые от всех,

Прорыва так и не найдут.


Осточертели сотни пут

И обветшалые слова –

Призывы,

лозунги,


«ать-два!»,

И ощущенье

шутовства

В парадном марше

большинства.
…А где-то там растёт трава –

Зелёная, она жива…

А где-то там – стремглав ручьи!

Прохладные, они ничьи…


А где-то там… а где-то там…
Ах, Хомо Сапиенс Адам,

Не лезет яблоко в твой рот –

Оставь другим запретный плод.
1970-71 гг.

* * *
Звени, струна моя, звени!

Не умолкай ни на мгновение!

Я знаю: роскошь в наши дни

Лицо и собственное мнение.
Мы все имеем уши, нос,

Глаза и родничок на темени…

Вдыхаем, как приблудный пёс,

Унылый, затхлый запах времени,

И чуем подлости размах,

И чтим холопские обычаи.

Царит и множится впотьмах

Тысячеликое Безличие.


Воспроизводятся носы,

Ресницы, подбородки, челюсти…

Ползут с фабричной полосы

Анатомические прелести.

И, по программе хромосом,

По всем канонам анатомии,

Они сливаются потом

В стандартные физиономии.


Безличье – в ранг возведено!

Его не привлекают сложности.

Оно – сомнений лишено,

Оно – залог благонадёжности.

Любую жвачку с рук берёт

(Ещё и кланяясь заранее).

Шажок назад, шажок вперёд –

Неважно! Было б указание!


Из всех казённых рупоров

Лицом ОНО провозглашается.

И под фанфар хвалебный рёв

Сопит Безличье, размножается,

И взять старается в кольцо,

И жадно поглотить торопится

Того, кто сохранил Лицо,

Кто не желал бы уподобиться.


1971-72 гг.

* * *
Вот на этой старой сцене

Я рисково кавээнил.

И смотрело партбюро

Косо

на моё перо.


Проверяло стих весёлый

На наличие крамолы:

Не содержится ль намёк

Где-то рядом, между строк?


Представляя свой сценарий,

Я мрачнел, как карбонарий:

Что найдёт на этот раз

Цензорско-циклопий глаз?


Как выкручиваться снова,

Чтоб спасти живое слово,

Чтоб какой-нибудь дебил

С ходу всё не зарубил?!


Чтоб не стал для остолопа

Слишком ясен стиль Эзопа,

Чтоб не понял сквозь стихи,

В чём сатира на верхи…


Да не так-то просто было

Неких цепких «крокодилов»

Вокруг пальца обвести.

И, стремясь хоть часть спасти,

Я стоически лукавил,

Сам себя безбожно правил,

Убирая эпатаж

Там, где красный карандаш

Ставил жирные вопросы.
С тех времён-то смех и слёзы

Стали снадобьем моим.

И внутри я – грустный мим.
1971 г.
Горький юмор, на грани сарказма, вообще был свойственен нашей кавээновской команде и большинству её представителей.

Знакомьтесь: Колпаков Владимир Николаевич (сокр. КВН), или – из-за большого роста – просто Бен (без всяких там английских «Big»).

Остроумный, безалаберный, смешной, вечно влипавший в анекдотические истории…

Во имя космической медицины согласился участвовать в эксперименте и пролежал в горах без движения около двух месяцев. Чуть не свихнулся, но заработал свои кровные 300 рублей (по тем временам – бешеные деньги!). На кои и угостил всю компанию…

Слишком рано покинул сей мир.



Наум (Нёма) Гольдберг, один из самых интеллектуальных участ-ников кавээновских игр.

Как и его отец, Пётр Наумович, обладал неплохим литературным даром. Тонко чувствовал сцену.

И в профессиональном плане пошёл по отцовским стопам: перевёлся на военно-медицинский факультет Томского мединститута, дослужился до полковничьих звёзд.

Живёт и работает в Томске.



Очки и интеллигентская щупловатость нашего актёра и фотокора Аркаши Максимова не помешали ему стать видным специалистом в области физиологии экстремальных состояний, пройти через горы, пустыни и моря, пережить одну из самых трудных советских антарктических экспедиций (27-ю), заслужив орден за героизм, защитить докторскую и возглавить Международный научно-исследовательский центр «Арктика» в г. Магадане.


Об Андрее Таджибаеве что долго повествовать?! Взгляните на его открытое, симпатичное лицо – и вам многое станет ясно.

Надёжный, тёплый, излишне доверчивый. Таких люди любят, да жизнь не щадит…

Впрочем, по моим сведениям, сейчас он успешно преподаёт военную медицину в одном из ташкентских медвузов.

Э
х, видел бы ректорат, что творилось на сцене актового зала КГМИ в вечерне-репетиционное время!

Тельняшку рвёт хулиганистый Толик Хандуев, который занял позднее высокий пост в военно-медицинском управлении Минобороны Казахстана.


В
полёте с кружкой (видимо, предварительно опустошённой) самый «худенький» (вес более 100 кг) кавээнщик всех времён и народов Шамиль Чынгышпаев, ныне доктор медицинских наук, заведующий кафедрой и декан.


Жаль, что микрофон узурпировал Эрик! Передай он его стоящему рядом Жене Новикову, зал услышал бы золотой голос вуза.

Это был прирождённый оперный певец! А кем, простите, стал? – всего лишь психиатром. Правда, профессором. И в Москве.




Мой лучший кавээновский сценарий «Седьмое путешествие Синдбада». Самодурствующий восточный (читай: советский) повелитель (то бишь я, второй слева) отправляет студента Синдбада-морехода (В. Колпаков) на поиски счастья (тема игры, спущенная горкомом комсомола, звучала по-козьмапрутковски: «Если хочешь быть счастлив…»).

Дело кончилось жёстким разносом стихов и в горкоме, и на партбюро института, но, тем не менее, кое-что из написанного удалось отстоять.

Весна 1969 года.

У
рок не прошёл для нас даром. Цензура на кавээновском поле становилась всё свирепей (через пару лет игру и вовсе закрыли). А мы успели заблаговременно преобразовать свою команду в СТЭМ – Студенческий театр эстрадных миниатюр.

Первое выступление СТЭМа КГМИ. Октябрь 1969 г.





Стэмовцы исполняют мои пародии на хит того времени – популярную песню о зайцах из кинофильма «Бриллиантовая рука». 1969 г.

Второй слева – Лёня Коломиец, умудрившийся как-то упасть… с пятого этажа общежития и отделаться минимальным ущербом здоровью. Хвала Аллаху и участникам коммунистического субботника, вскопавшим землю под окнами общаги! Не то не было б потом в Бишкеке классного специалиста по ядерно-магнитно-резонансной томографии.

А
здесь несчастный школьный учитель (В. Колпаков) на примере гвоздя пытается вдолбить «малолеткам» азы урока труда, за чем укоризненно следит с портрета задвинутый куда-то в угол Владимир Ильич.


В
стреча первостэмовцев 20 лет спустя. На переднем плане подполковник
Н. Гольдберг и санврач В. Колпаков; во втором ряду – профессор А. Зарифьян, ассистент кафедры хирургии Ш. Чынгышпаев, врач-офтальмолог Л. Бушуева, с.н.с. В. Фроленко, герой-полярник А. Максимов и доктор М. Таранов.

1989 год. До распада Союза ещё есть время, все, слава Богу, живы и не потеряли пока ни волос, ни головы.

* * *
Ж. Гийотену,

врачу-изобретателю,

гражданину и гуманисту
Хотя топор

весьма остёр,

И неожиданен,

и скор,


Хотя и падал он

с плеча


Обученного

палача,


Но был порой

не по плечу

Загривок жертвы

палачу,


И тот рубил

не раз, не два,

Пока слетала

голова.


Страдали жертва

и… палач,

Пока

один французский врач



Всех мастеров

заплечных дел

За тяжкий труд

не пожалел

И заменить решил

машиной.


Её назвали

гильотиной,

Увековечив

(мысль нетленна!)

Гражданский подвиг

Гийотена


И революции

престиж! –

В дни казней

ликовал Париж!

Топор окончил

с шеей битву.

Тяжёлая

стальная бритва



Его блестяще

заменила:

Она мгновенно

шеи брила,

Освобождая

от голов.

Отсюда

вывод мой таков:



Когда врачи

изобретают,

То следом…

головы слетают.


1971 г.

* * *
Лишь пригрев

на сердце гада,

Понимаешь

без труда:

Жизнь –


не лучшая награда,

Смерть –

не худшая беда.
1975 г.

* * *
Одной ли Природе решать суждено,

Засохнет иль колосом станет зерно?

Развиться талантам своим не мешай.

На гены надейся, да сам не плошай!
1975 г.

* * *
Судьбу свою не облегчая,

Утратив радость и покой,

Мы вечно что-то изучаем:

Нейтрино,

космос,


мозг людской…
Средь прочей

фауны и флоры

Себя богами ощутив,

Заводим


яростные споры,

Срываясь в жалкий примитив.


И, возвеличивая сдуру

Извилин


серую кору,

Ведём, впадая в авантюру,

С Природой

дерзкую игру:


Самой Земле

вскрываем

вены,

Балу́ем


с атомным ядром,

Переиначиваем

гены,

Воспроизводим



град и гром,

Чудим


на суше и на водах…
Как вдруг пронзит

в один момент:

А не проводит ли

Природа


На нас самих

Эксперимент?!


1975 г.

* * *
Гении

хотя не долго жили,

Но пути-дороги проложили.

Мы же о подобном не мечтаем –

Скромно


те дороги подметаем.
1975 г.
* * *
Довольно

мудрствовать лукаво!

Спеши налево

иль направо,

Хоть вниз,

хоть вверх,

хоть по прямой –

Финал один, приятель мой!


Ведь лента

времени


ползёт

Вперёд


и только лишь вперёд.

И в неизбежно-строгий час

Придётся каждому из нас,

Смирясь,


сойти с неё, друзья,

В загадочность

Небытия.
1976 г.

Почему в моих стихах, даже ранних, подчас звучит тема смерти? Не знаю. Быть может, потому, что чёрная Гостья уже не раз побывала в нашей семье. Или в связи с тем, что свой первый послевузовский год работы я начал с кафедры патологической анатомии – печальной философии медицины… Трудно ответить. Но многие стихи того периода, особенно сценарии, действительно родились у меня… в морге. Сатира стала приобретать мрачноватый оттенок, чем не преминули воспользоваться отдельные «доброжелатели», настучавшие об этом в ректорат и партбюро.

Сейчас с улыбкой вспоминаю учинённые мне допросы-разносы:

– Товарищ Зарифьян! Своей пародией на защиту диссертации вы опорочили наш Учёный совет!

– Простите, но в данной постановке всё действие происходит в аду, в учреждении, именующемся НИИКАКИ (Научно-исследовательский институт кое-каких актуальных исследований). Где вы обнаружили здесь название КГМИ? Или показанное СТЭМом действительно похоже на ваш Учёный совет?..

Выйти из годичной опалы нам помогло только триумфальное выступление театра на фестивале «Студенческая весна Киргизии – 71».




Тем и завершился патологоанатомический отрезок моей педагогической деятельности, засвидетельствованный данным снимком, где я, ассистент упомянутой кафедры, В. Фроленко, поначалу тоже патологоанатом, и Эркин Исмаилов, патофизиолог, находимся в нежном девичьем окружении. 1971 г.


Вскоре мне поднадоело царство Аида и со словами: «Не могу сказать, что в морге я испытывал восторги. Путь в науку очень долог – потружусь как физиолог» – ваш покорный слуга сделал решительный шаг от патологии к норме: стал аспирантом кафедры нормальной физиологии КГМИ, которой тогда руководил энергичный профессор Санжарбек Бакирович Данияров
(6-й слева в верхнем ряду).

А
спирантура заслонила на время репетиции, сценарии и прочие общественные дела. Исключение я сделал только для Совета молодых учёных КГМИ, где, на правах зам. председателя, содействовал организации школ-семинаров для преподавателей вуза, куда приглашались не только видные медики, но и философы, кинорежиссёры, артисты, писатели и поэты.


На снимке: в гостях у нашего совета ректор 2-го Московского медицинского института, лауреат трёх Государственных премий, академик Ю.М. Лопухин (бывший фрунзенец, учившийся с 1942 по 1946 год в КГМИ). 1974-75 гг.

Работа, идею которой мне подал шеф, была связана с изучением механизмов регуляции деятельности сердца в условиях высокогорья.

О счастливая аспирантская пора! Поездки в горы (подальше от цивилизации), мои милые дрессированные собачки, белоснежные крысы, дикие сурки… Свобода делать то, что хочешь! И, наконец, досрочная (в паре с Аширалы Зурдиновым, являющимся сегодня главным фармакологом республики) защита кандидатской 14 июня 1978 года. Тоже в каком-то смысле театр, но только научно-академический.


В
от он, сей «исторический» миг! За правой трибуной – взволнованный соискатель, слева – один из моих официальных оппонентов, профессор Бейшен Турусбекович Турусбеков (вторым был профессор А.Ю. Тилис, а неофициальным оппонентом – знаменитый уже в те времена профессор М.М. Миррахимов); председательствовал известный анатом, неунывающий одессит профессор
А.Л. Лейтес.

После голосования этот крошечный, невероятно подвижный и насквозь прокуренный трудоголик поздравил меня в свойственной ему манере: «Ну шо, Зарифьян, отстрелялся? Теперь бери бутылку и приходи ко мне, сбацаем «Мурку».

А умирая сравнительно молодым, Александр Львович проявил удивительное мужество и благородство: позаботился обо всех своих аспирантах, продолжал править их диссертации и, не желая никого утруждать, даже сам составил о себе некролог.


Через всю жизнь пронесу благодарность своему аспирантскому руководителю, ныне академику С.Б. Даниярову.

Будучи не только учёным, но и ректором вуза, сильным администратором, он с пониманием относился к моим метаниям между наукой и поэзией. И хотя предпочитал видеть во мне соавтора научных статей и монографий (последних у нас две), но без каких-либо просьб и намёков с моей стороны поведал о странноватом аспиранте своему свату, знаменитому писателю Чингизу Айтматову, а также первому секретарю Союза писателей Киргизии Тендику Аскарову. Это в какой-то степени послужило толчком к появлению в 1979 году моей первой журнальной подборки стихов, а в 1983 – к изданию небольшого поэтического сборника «Вопреки небытию».

Спасибо шефу, который не пытался подрезать мне крылья.


ПРИТЧА О ВАСЬКЕ-ЛЕТУНЕ

Случилось так,

что человек взлетел…

Он сам того,

представьте, не хотел,

Но размечтался,

вскинул локотки –

И птицей взмыл,

рассудку вопреки!

Был воздух чист,

прохладен и текуч…

Он головой

касался синих туч,

И каждый вздох

был сочен и глубок,

И поплыла

Земля куда-то вбок,

А вместе с ней –

бетонные дома,

Родной завод,

центральная тюрьма…

Но наш герой

не видел ничего,

Так захлестнула

эта страсть его!

Летал, парил,

покуда не устал,

И опустился тихо

в свой квартал.

(Возможно,

стосковался по жене?)

Той ночью

улыбался он во сне…

Но весть под утро

обошла народ:

Летун какой-то

в городе живёт!

Ему «Восток»1

и на́фиг не нужон –

Сам, в одиночку,

действует, пижон!
Им, значит, можно,

этим летунам?!

Им, значит,

всё дозволено?!

А нам?

Корпишь в цеху



да гонишь встречный план,

А кто-то там летает,

словно пан?!
Здесь дым глотаешь,

в копоти живёшь,

Долги считаешь,

самогонку пьёшь,

Тут не достать

билет на самолёт,

А им бесплатно

хочется в полёт?!


А ежли он

на Запад порешит?

А ежли он

по воздуху сбежит?!

Такому – тьфу! –

проделать тыщу миль!

Возьмёт себе

и двинет в Израи́ль?!2


Молва – молвой,

но за молвою – факт.

Про этот случай

был составлен акт,

И делу дан

официальный ход:

Смутьян какой-то

в городе живёт.


Как подытожил

милиционер,

Мужик

опасный подавал пример!



Коль не пресечь,

так скоро – вашу мать! –

Любой дурак

научится летать.


А уж тогда,

начальство, не взыщи!

А уж тогда

людей ищи-свищи!

Начнут сигать свободно

вверх и вниз –

А кто же будет

строить Коммунизм?!


Вопрос при всех

поставлен был ребром!

Он прозвучал,

как олимпийский гром!

До высших сфер

та новость донеслась,

И приказала

опытная власть:


«Найти тотчас,

не медля, летуна.

Но так, чтоб – ша!

Чтоб – гладь и тишина!

Вдруг он еврей?

Абрам иль, скажем, Хайм?

Ну как на то

посмотрит Курт Вальдхайм?!1


Процесс устроить

нынче не резон –

Лишь новый шум

поднимется в ООН.

Опять начнут нас

Штаты мордовать,

Опять не станут

с нами торговать2


…Но агентура

выяснила тут,

Что летуна

Василием зовут.

И некто хмурый

рявкнул наверху:

«Прикрыть в момент

всю эту чепуху!»


Искали долго

нужную статью,

Гражданскую

и уголовную…

Но он не пил,

не буйствовал, не крал –

В воскресный день

над городом летал.


Судья, зануда,

не нашёл ответ:

Пятнадцать суток?

или десять лет?


Тут даже срок

нельзя условный дать!

Что остаётся? –

ПЕРЕВОСПИТАТЬ!


Могуч и крепок в этом

наш Союз!

Инстанций – тьма,

на цвет любой и вкус:

Домком, местком,

профком, райком, горком… –

Все говорят

железным языком!


Как гвозди,

входят в голову слова!

Бьют топоры,

валяются дрова.

Чтó бунтовать?!

Общественность – она

В любых делах

полезна и нужна!


…«Послушай, Вася,

ты ж – рабочий класс!

Чего ж ты

отрываешься от масс?!

Ну вот, взлетел –

да рухнул рылом в грязь! –

Партиец сел,

всплакнув: Эх, Вася, Вась…»


Влез на трибуну

Федя-бригадир:

«Всё есть у Васьки:

ванна и сортир!

Чего дурит он? –

просто не понять.

Я предлагаю

прогрессивку1 снять!»


Комсорг вопил,

как будто плетью сёк:

«Он дух эпохи нашей

не усёк!


Нет нынче, братцы,

отдыха горбам!

Другие едут

на КАМАЗ и БАМ!1


Вовсю идёт

идейная война!

А Васька в том

не петрит ни хрена!

Вон – план горит,

сломали три станка…

А он куды подался? –

в облака!!!»


А крановщица Маша –

сразу ныть:

«Вас, мужиков,

в дерьме бы утопить!

Вы ж, подлецы,

готовы – на Луну,

Чтоб обездолить

деток и жену!»


Жена завыла

голосом дурным:

«Ой, Вася, брось

летать по выходным!

Чего там делать,

в небе, среди стай?

Уж лучше пей,

да только не летай!»


Но муж, дурило,

на рожон полез:

«Мне всё равно

нет жизни без небес!


Пусть хоть «строгач»,1

хоть камеры глазок –

Лишь только б в высь

взлететь ещё разок!»


Каков наглец!

Упрямый, как осёл!

Ну наконец

оформлен протокол:

Всё обсудив,

решает коллектив

Взять на поруки,

выговор влепив.


Тут Вася наш

вошёл, поди ж ты, в раж:

Со сцены прыг –

и заложил вираж!

Да на виду

у согнанных людей

Проплыл к стене

с портретами вождей.


Он пыль смахнул

с главнейшей бороды,

Снял со второй

мушиные следы,

Глаза

двум первым классикам протёр



И, не смущаясь,

к третьему попёр2


От сих проделок

обомлел народ.

Раздался гул

и шёпот: «Во даёт!»


И – визг партийца:

«Прочь от Ильича!

Да это ж псих!

Позвать сюда врача!»


…Врач осмотрел

«больного» на дому.

И хоть не разобрался,

что к чему,

Но начертал:

«летательный синдром».

И прописал

покой, постель и бром.


Потом учёных

каста собралась,

И формул чётких

заструилась вязь.

Позвали Васю:

«Ну-ка, сигани».

Он сделал круг –

задумались они…


Сказал конструктор,

в лётном деле ас:

«Хоть данный факт,

коллеги, против нас,

Но – где мотор? Где хвост?!

Где фюзеляж?!

Нет, это был

мираж, а не вираж!


Закон Бернулли

здесь не примени́м!

(Тут Вася взвился

соколом над ним.)

Придётся, парень,

посидеть тебе

В аэродинамической

трубе».
«Подъёмной силы – ноль! –

вскричал второй. –

Послушай, Вась,

ты, может, и герой,

Но надо быть

немножко поскромней.

Нельзя же всех

считать себя дурней!
Давай-ка вниз

спускай свой тощий зад.

Ты – человек,

а не аэростат.

Атаки угол,

братец мой, не тот,

Чтоб из себя

ты корчил вертолёт.


А если взлёт

по принципу ракет,

Так у тебя

удельной тяги нет!

Сам разделить попробуй

R на G.1

Вот молодец!

Снижается уже!..»


Биолог вставил:

«Данный деградант,

Скорей всего,

уродливый мутант.

Тут ген виной,

причина только в нём:

Переизбыток

птичьих хромосом!»


Не ведал Вася,

что такое ген,

Но знал зато

про хрен и автоген;


И полетел

к буфету напрямик,

И к дорогой

«Перцовочке» приник.


Летал с пол-литрой

он вокруг стола,

Порой в сердцах

прихлёбывал с горла…

А за столом

мудрёный вёлся спор,

Больших умов

учёный разговор.


Философ взял

правления бразды:

«Хоть многотомны

классиков труды,

Но я нигде,

заметьте, не читал,

Чтоб пролетарий

в воздухе летал!


Явленье это

трудно объяснить,

Но диамат –

спасительная нить!

И раз в трудах

не значится оно,

То, значит, быть

в природе не должно!


Всё остальное –

чушь и оккультизм,

Субъективизм,

гнилой идеализм!

За то ль боролись

деды и отцы,

Чтоб веру их

поганили юнцы?!

Эх, паренёк!

Ведь прадед твой не зря

Погиб в боях

за знамя Октября!

Висишь себе!

Куражишься притом!

Рабочий парень ты,

а не фантом!»


Тут Вася всхлипнул,

тяжело дыша…

(Сказалась в нём

простецкая душа;

Аж повело

от горечи во рту!)

Вошёл в пике –

и рухнул на тахту!


К утру Василий

мирно сел за стол

И заявил,

откушавши рассол,

Слезы скупой

и горькой не тая:

«Да, признаю

свою ошибку я».


С тех пор наш Вася

праведно зажил:

План выполнял,

о небе не тужил.

Лишь по ночам

брала его тоска:

Всё снились,

снились,


снились

облака.
И вот однажды

(что за вещий сон!)

Проснулся он

и вышел на балкон.
Шёл дивный снег

в полуночной тиши…

Белейший снег…

Простор…


И – ни души…
И было всё

уже предрешено!

Васёк рванулся,

оттолкнулся – но

Не стала ярче

звёзд далёких медь:

Он больше

никогда


не смог взлететь.
1975 г.

* * *


Надоело робко прятаться в тени.

Вспыхни, небо!

Молодецки подмигни

Яркой молнией  праматерью огня,

Спесь сбивая

с разленившегося дня!


В духоте

картавым громом

огрызнись!

Над Землей

остолбенелой

наклонись,

А мгновение-другое погодя,

Дай нам щедрого

державного

дождя!
1975 г.

* * *
Придёт ли время оглянуться,

Отринув всё, что не по мне?

Придёт ли время прикоснуться

К одной-единственной струне,


Назначив дерзкое свиданье,

Признаться Музе: «Ай лав ю!»,

Уверовать в своё призванье,

В самодостаточность свою? –


Чтоб на виду, а не украдкой

Войти с разбега в звёздный час,

Когда сгорают без остатка,

Не оставляя про запас.


1976 г.

Каталог: uploads
uploads -> Английские слова и выражения в оригинальном написании a horse! a horse! MY KINGDOM FOR a horse! англ букв. «Коня! Коня! Мое царство за коня!»
uploads -> Викторина по пьесе В. Шекспира «Гамлет, принц Датский»
uploads -> Қазақстан Республикасы Қорғаныс министрінің 2016 жылғы 22 қаңтардағы №35 бұйрығымен бекітілген тиісті деңгейдегі білім беру бағдарламаларын іске асыратын Қазақстан
uploads -> 2018 жылға арналған Жарқайың ауданы бойынша айтақты және естелік күнтізбесі 24 маусым
uploads -> Ақмола оато үшін есікті қайта сатып алуды жүзеге асыру туралы хабарландыру 2016 жылғы 11 қазан Астана қ. Тапсырыс берушінің атауы мен пошталық мекенжайы «Ұлттық ақпараттық технологиялар»
uploads -> «Қостанай қаласы әкімдігінің білім бөлімі»


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет