Как возникла крепость Ломбовож


Примечания Мансийская вселенная



жүктеу 1.59 Mb.
бет3/7
Дата03.04.2019
өлшемі1.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

Примечания

Мансийская вселенная
1. Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-западной Сибири. - М., 1883.

2. Там же, с. 45 - 46.

3. Там же, с. 36 - 37.

4. Там же, с. 48.

5. Айхенвальд Ю.А., Петрухин В.Я., Хелимский . К реконструкции мифологических представлений финно-угорских народов. // Балто-славянские исследования. 1981. - М., 1982, С. 178.

6. Гондатти Н.Л. Следы язычества.., С. 18 - 25.

7. Там же, С. 17 - 18.

8. Элиаде М. Космос и история. - М., 1987, С. 250.

9. Идее И., Бранд А. Записки о русском посольстве в Китае. - Иркутск, 1967. С. 71.

10. Патканов С. Стародавняя жизнь остяков и их богатыри по былинам и сказаниям. - "Живая старина", № 3, С. 110.

11. Подробнее об этом святилище см. в кн.: Гемуев И.Н., Сагалаев А.М.,. Соловьев А.И. Легенды и были таежного края. Новосибирск, 1989, С. 68 - 73.

12. Гемуев И.Н., Сагалаев А.М. Религия народа манси. Культовые места. ХIХ-начало XX вв. - Новосибирск, 1986, С. 189.

13. Карьялайнен К.Ф. У остяков. // Сибирские вопросы. 1910, № 37 - 39, С. 142.

14. Источники по этнографии Западной Сибири. Томск, 1987, С. 189.

15. Karjalainen K.F. Die Religion der Jugra – Volker. - Rorvoo, 1922. – Bd. 17.

16. Kannisto A. Materialen zur Mythologie der Wogulen. – Helsinki, 1958. – S. 394.

17. Jbid.

18. Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири. М., 1888, С. 53.

19. Лепехин И.И. Дневные записки путешествия, т. III, СПб., 1771, С. 22.

20. Баландин А.Н., Вахрушева М.П., Мансийско-русский словарь. С. 98.

21. Kannisto A. Materialen.., S. 394.



  1. Народ манси: Боги и люди




    1. Мужчина, осматривающий мир

Читатель, конечно, прекрасно понимает, что сведения о мансийской мифологии и об осознании людьми своего жилища как космоса, отнюдь не случайно привлекли наше внимание. Действительно, речь пойдет о средствах реализации мифологических представлений народа - об атрибутике домашних святилищ. Они связаны с верхней сферой дома, символизирующей Верхний мир Космоса. В то же время мы постараемся не упустить и те феномены, воплощающие религиозно-мифологическое сознание, которые отсутствуют среди домашних пенатов, но представлены в еще бытующих таежных культовых местах. Так тоже бывает, хотя и редко. И не столь уж важно, принадлежит то или иное расположенное в тайге святилище одной семье или нескольким родственным семьям. Важно другое - во всех случаях мы будем иметь дело с наиболее актуальными для людей персонажами мифологии. Мифологии - с нашей точки зрения. Если же иметь в виду мансийскую традицию, то в ее пределах эти персонажи живут, действуют, управляют жизнью людей или, во всяком случае, серьезно влияют на нее.

С чего же начать? Наиболее значимой для манси фигурой пантеона являлся Мир-сусне-хум - младший сын верховного бога Нуми-Торума и его жены Калтащ-эквы. Именно ему достались почетные и ответственные обязанности по управлению людьми, недаром имя его переводится как "Человек (мужчина), осматривающий мир", или "Человек, надзирающий за миром". Манси представляли его в виде всадника, поэтому одно из его многочисленных имен - Лувн-хум - "Конный человек". Всадник Мир-сусне-хум имел богатырский облик, поэтому его называли еще Сорни-отыр - "Золотой богатырь". Считалось, что Мир-сусне-хум каждые сутки объезжает вселенную, наставляя людей на путь истинный, помогая праведно живущим, наказывая виновных. Поэтому еще одно имя этого бога - Ма-ёхне-хум - Вит-ёхне-хум - "Человек, объезжающий землю, Человек, объезжающий воду". Поскольку у манси понятие "верх" ассоциируется с представлениями о юге, Мир-сусне-хума называли еще и Али-хумом - "Южным человеком".

В то же время Мир-сусне-хум мог выступать и в иной ипостаси - в образе птицы - лебедя, белого журавля (манс. войкан тарых) или гуся. Однако, в каком бы облике не проявлялся "Мужчина, осматривающий мир", смысл его деяний заключался в стремлении к неукоснительному соблюдению норм общественного бытия, им же, в сущности, отредактированных. Именно в соответствии с установкой на справедливость, "правильность" устройства мира (в широком смысле слова) связано и изменение ипостаси Мир-сусне-хума. Так, в качестве царя птиц он поначалу выступал в образе лебедя, но затем воплотился в журавля, "так как лебедь не умеет вовремя кричать: весной начинает очень рано, а осенью перестает очень поздно; поэтому остальная птица не знает точно времени прилета и отлета и нередко вследствие этого погибает"1.

Однако более всего из птичьих обликов Мир-сусне-хум известна и почитаема его "гусиная" ипостась, в которой сочетаются качества птицы и богатыря (Лунт-отыр - Гусь-богатырь). Этот образ настолько популярен в обско-угорской мифологии, что еще в начале XVIII в. стал известен и русским, не столь давно внедрившимся в таежную Сибирь. Так, во исполнение царского указа 1704 г., требовавшего "сыскать шаманов самых знающих", сибирские воеводы М. Черкасских и И. Обрютин послали "в Белогорскую волость толмача* Алексея Рожина, с ним конного казака Степана Мурзинцева по шайтанщнков по Куланка Пыхлеева да у которого медный гусь* по Пьянка Мастеркова". Правда, эти "шайтанщики" на допросе в Приказной палате отговорились тем, что "с болванами де они своими не о каких делах говорить и ворожить не знают и с медным гусем нихто не говаривал и говорить не умеет, а шайтанов де они и гуся у себя держат из давних лет и по своей вере молятца".

В чем же сущность этих молений "по своей вере", адресованных Мир-сусне-хуму в той или иной его ипостаси? Обратившись к материалу, обнаруживаем, что речь идет, прежде всего, о покровительстве человеку, которое предполагается с момента появления его на свет. Со словами: "О, Князь, окружающий страну семи князей, страну семи княгинь, да восстанет твой златой смысл морской воды, обской воды! О, если бы ты показался над отверстием дымящегося горшка, дымящегося котла!" Мир-сусне-хуму (наряду с Калтащ-эквой) приносили бескровную жертву (ставили горшок с едой) после рождения ребенка. Эта жертва повторялась затем дважды - в детском возрасте и при достижении юношей социальной зрелости, что в угорском обществе соответствовало признанию за человеком репутации самостоятельного охотника.

Жертвуя Мир-сусне-хуму, манси были уверены в том, что он обязан покровительствовать человеку: "Для того тебя произвел твой отец Золотой Кворыс (эпитет Нуми-Торума. - И.Г.), чтобы ты защищал душу моей дочери, душу моего сына. Ночью умоляем тебя со слезами, днем умоляем тебя со слезами: защити нас от болезни. Если заболеет женщина, вылечи ее, если заболеет мужчина, вылечи его! Золотой князь, золотой человек, об этом тебя просим, об этом тебя умоляем"3.

Мир-сусне-хума изображали по-разному, иногда действительно в виде всадника, коим, как уже говорилось, и представляли его себе манси. Вот перед нами "Мужчина, осматривающий мир" восседает на коне. Но, присмотревшись, видим, что "Золотой богатырь" ни кто иной, как кавалерист в красном мундире начала прошлого века, с эполетами и в кивере. Игрушка? Да. Однако в этой игрушке, приобретенной где-нибудь на Ирбитской ярмарке или у заезжего купца, люди находили черты своего бога и с благоговением относились к ней. И не важно изначальное предназначение вещи, существенно то, что увидели в ней люди. В ней, появившейся на свет где-то далеко, за пределами мансийской вселенной... Надо сказать, что использование игрушек кустарного и фабричного производства в качестве фетишей известно и в XVIII веке, а в прошлом столетии приобрело довольно массовый характер.

А теперь хотелось бы сказать несколько слов и о том, как попало в наши руки (и в наш музей истории и культуры народов Сибири при Институте археологии и этнографии СО АН СССР) это изображение вместе с целым комплексом культовой атрибутики. Произошло это в селении Ломбовож на реке Ляпине. Здесь жил известный всем сосвинским и ляпинским манси (да и не только им) художник, резчик по дереву Петр Ефимович Шешкин. Слышал о нем и я, только увидеться и поговорить уже не пришлось - несколько лет назад Петра Ефимовича не стало.

А говорили о нем интригующе: "Он, Петро Ефимович, такой мудреный человек был, у него много чего хранилось. Ну, эти шайтаны разные, и сабли, и ярмак-сахи..." Получалось, что Дом Шешкина - настоящий этнографический музей. Да только висит на этом музее большой ржавый замок, а ключ от него здесь же, в Ломбовоже, у родственников Петра Ефимовича. Однако прямой наследник Шешкина, его младший брат Константин, живет далеко отсюда, в поселке Бурмантово Свердловской области и служит в войсках МВД.

...На остановке автобуса Ивдель-Бурмантово многолюдно. Высматриваю среди пассажиров людей в военной форме - к ним бы и обратиться с вопросом о К.Е. Шешкине. Замечаю невысокого сверхсрочника. Судя по лицу - манси, более того, очень похож на Петра Ефимовича, каким он выглядит на фотографии. Оказалось, что это и есть сержант Константин Шешкин.

Пропылив два часа по грейдеру, автобус въехал, наконец, в Бурмантово. Разговор о цели моего приезда я начал еще на остановке, но Константин Ефимович отложил его на потом: "Вот приедем, поговорим".

...Проговорили почти до утра. Вспоминая о прошлом, Константин Ефимович рассказал два интереснейших предания периода героической истории манси, в которых речь шла о князьях, войнах и подвигах богатырей. Под конец разговора он согласился передать Музею истории культуры народов Сибири предметы традиционного быта, хранившиеся в доме покойного брата. Наутро в местном сельсовете надлежащим образом оформили купчую, и через пару дней перед нами распахнулась дверь дома Шешкина. И в числе многих других культовых вещей, о которых разговор еще впереди, мы увидели красного всадника на белом коне... Игрушку, прожившую необычную жизнь, в качестве изображения вездесущего бога манси.

Однако чаще всего изображение Мир-сусне-хума выполнялось более традиционно. Вот как выглядит одна из таких фигур. Ее основу составляет множество специально купленных кусков ткани (они одновременно являются подарками богу, и называется такой подарок арсын – от русского слова аршин). Поверх арсынов надеты последовательно пять халатов - армак-сахи* - три белых, розовый и, наконец, цветастый, красно-синий, который своими верхними завязками стягивает верхнюю часть фигуры, формируя таким образом "голову" изображения. Борта и подол верхнего халата обрамляет полоса бело-зеленой ткани, которая использована и для подклада. Заметим, что у всех халатов сделана прорезь под мышками - это особенность одежды, изготавливаемой для богов и духов.

"Конструкция" фигуры выдает "технологию" ее изготовления, впрочем, об этом рассказывали и сами манси. Все начинается с накопления прикладов-арсынов, принесенных в подарок духу. Когда их наберется достаточно много, шьется первый халат, который, будучи одетым на всю совокупность арсынов, придает ей антропоморфный (человекоподобный) облик. Последующие халаты (каждый из них тоже своеобразный подарок) еще больше усиливают это впечатление. Изготовление изображений духов без деревянного или иного тулова-основы неоднократно отмечалось исследователями XIX в. У хантов это наблюдали немецкие ученые О. Финш и А. Брэм, у манси - финский исследователь А. Каннисто, видевший фигуру домашнего духа в виде "куклы, сделанной из семи один на другой натянутых мехов". Очевидно, использование ткани как основного материала при изготовлении изображений духов - явление более позднее, нежели применение для этой цели мехов.

Существуют, однако, изображения Мир-сусне-хума с твердой основой-туловом. В одном из селений нам показали на культовом месте фигуру, сердцевину которой составил пучок из семи стрел, обмотанных белым полотнищем.

А совсем недавно посчастливилось увидеть "портрет" Мир-сусне-хума. Этому изображению не менее 300 лет (а возможно, и больше). На позолоченном серебряном лиске "Золотой богатырь" предстает в одежде русского стрельца. В одной руке у него сабля, в другой - копье.

Следует сказать, что Мир-сусне-хуму полагался вполне определенный набор атрибутов. К их числу, прежде всего, относятся шапки. Их изготавливали из цветных суконных полос или клиньев, число которых могло быть 4, 6 или 7. Мастерицы внимательно относились к подбору цвета сукна, проявляя при этом незаурядный вкус. Традиционное искусство всегда канонизировано и индивидуальность художника, в каком бы жанре он не выступал, может проявиться лишь в пределах, освященных временем установлений.

Форма шапок могла быть различной. Чаще всего они выполнялись в виде шлемов, украшенных орнаментом (вспомним еще раз о богатырской ипостаси Мир-сусне-хума). Однако встречаются шапки, подобные тем, которые когда-то носили русские стрельцы, а иногда эти головные уборы даже напоминают собой кивер. Тулья шапки чаще всего обрамлялась опушкой из меха соболя или белки. Разнообразие в форме головных уборов определялось временем их изготовления и всегда имело в основе одну и ту же посылку: представить кумира в неизменной роли существа, стоящего над людьми (будь то богатырь, князь или "начальник").

Мир-сусне-хум должен быть не только одет, но и обут. С этой целью для него шили изящные сапожки с окантованными красной полоской голенищами.

Читателя может привести в недоумение определенное несоответствие между размерами изображений и изготовленных для них атрибутов. Однако для самих манси здесь не было проблемы - важен был лишь сам факт принесения подарка, в чем бы он не выражался.

К числу непременных атрибутов Мир-сусне-хума относились также рог (стеклянный, оловянный) или табакерка, ступка для растирания табака и стопка. Н.Л. Гондатти в прошлом веке писал в этой связи, что, по представлениям манси, "Мир-сусне-хум всегда имеет в правой руке бутылку водки, а в левой табакерку"5. Почти о том же говорит и наш современник, манси И.П. Тихонов: "Ма-ехне-хум - Вит-ехне-хум (Землю объезжающий человек - Воду объезжающий человек - одно из имен Мир-сусне-хума) в одной руке табак держит, в другой - рюмку, чтобы выпить". На первый взгляд странной кажется такая приверженность бога, "Мирового надзирателя", к столь простецкому спиртному напитку. Не забудем, однако, что это сведения ХIХ - ХХ веков, времени, когда традиция была уже огрублена и в какой-то мере искажена окружающими реалиями. Что же касается изначальной сущности божественного напитка, то об этом речь еще впереди.

Изображения Мир-сусне-хума помещали на чердаке - в священной части жилища. Однако объемные фигуры божества имелись далеко не в каждом доме. Между тем ни одна семья, ни одно жилище не могли обойтись без "Человека, осматривающего мир". Вездесущности мирового надзирателя соответствовала совершенно реальная потребность людей иметь его образ в своем обиталище, верхняя, сакральная зона которого непременно должна быть освящена пребыванием здесь Мир-сусне-хума, да и само жилище обретало космическую упорядоченность лишь при этом условии.

Однако не только эта упорядоченность, но и прочность, стабильность дома и семьи зависели от Мир-сусне-хума. Он был необходим, ибо никто и ничто не могло заменить его покровительства. С одной стороны, жилище обретало космические очертания лишь при наличии в его "Верхнем мире" Мир-сусне-хума, с другой - только присутствие его обеспечивало крепость и нерушимость дома-космоса, прибежища семьи.

Образ Мир-сусне-хума мог быть выражен не только в объеме, но и на плоскости. Инструктированные священные покрывала с изображением вездесущего всадника являлись непременной принадлежностью каждого домашнего святилища, каждого дома. Называли эти покрывала ялпын-улама (ялпын - "святой", улам - одежда).

Поясняя причины и цели, определяющие потребность в изготовлении ялпын-улама, наш информатор, манси А.Д. Хозумов, заметил: "Шьют, чтобы дом держался. Для укрепления дома делают ялпын". Сущность этого комментария проявляется в мансийском выражении: Ялпын-кол так (букв. Ялпын в доме - дом крепкий).

Понятия дом и семья в традиционном сознании нерасторжимы. Это обстоятельство проявилось и в мансийской лексике: кол 'дом', колтагыл 'семья' (дома наполнение), в связи с чем становится понятным выражение "ялпын-тагыл". В полном соответствии с ним находятся такие объяснения информаторов: "Ялпын делают для укрепления семьи и дома"; "Если ялпын не делать - ребятишки заболеют, чтобы здоровые были, это делают".

Ялпын-улама могло состоять из четырех, шести или семи полей-ломтов. Процесс изготовления священных покрывал ялпын-улама, как считает известный этнограф-искусствовед С.В. Иванов, "ведет свое происхождение от техники меховой мозаики". Практически это осуществляется так: заранее приготовленные квадраты сукна двух используемых в данном покрывале расцветок накладываются друг на друга и ножом (без применения шаблона) вырезается силуэт всадника на лошади. Затем каждую из фигур вшивают в квадрат контрастной ей расцветки. При шитье ялпын-улама используются нити из сухожилий оленя.

Края ялпын-улама обрамлялись мехом соболя или белки, к углам пришивались колокольчики или бубенчики. Нередко покрывало имело "хвост" из шкуры лисицы или полосок ткани, которые приторачивались к середине одной из сторон ялпына. Все эти детали - не просто украшения. Ведь священное покрывало несет в себе многообразную символику. Это одновременно и божье седло, и попона божьей лошади, и лошадь бога.

Согласно мансийской традиции, видеть такое покрывало могут лишь взрослые мужчины, каждый из которых имеет свое ялпын-улама. А чтобы непосвященные случайно не увидели запретное для них изображение (за что следует неминуемое наказание со стороны высших сил), к покрывалу с лицевой стороны пришивали вырезанный по его размерам кусок ткани, чаще всего хлопчатобумажный. В последние десятилетия это правило выполнялось не слишком строго, и у многих ялпын-улама лицевая сторона оставалась открытой.

Каждому этапу в жизни семьи соответствовал определенный вид ялпын-улама. После женитьбы (по одним данным, через три дня после свадьбы, по другим - после появления первого ребенка) шили первое, четырехпольное, покрывало - Мань-ялпын, хурум-ломт (малый Ялпын из четырех ломтов). Приходилось слышать о том, что первый ялпын-улама включал лишь три ломта с изображениями всадника, четвертый же выполнялся из перемежающихся полос ткани. Мне таких покрывал видеть не доводилось.

Следующий ялпын-улама, состоящий из шести ломтов, изготовляли "в середине жизни". К этому времени в семье обычно было уже несколько детей.

Последним изготовлялся яны-ялпын, сат-ломт (великий ялпын), состоявший из семи частей. Его шили, когда хозяин дома достигал почтенного возраста. Сами манси связывают изготовление яны-ялпын со временем женитьбы первого сына или с рождением внуков. В любом случае, однако, речь идет о стремлении к благополучию уже третьего поколения.

На характеристике яны-ялпын следует остановиться подробнее. Именно этот вид священных покрывал посвящался Ан-экве (ср. анеква – бабушка по материнской линии), которую манси называли "общей матерью", ассоциируя ее с Торум-щань (Землей-матерью). По мнению старейших информаторов, на яны-ялпын должен быть изображен шестиногий конь, везущий Мир-сусне-хума "с невестой". Одно из покрывал, имеющихся в нашей коллекции, действительно соответствует ортодоксальному варианту традиции. На другом семипольном покрывале, очень близком к первому, Мир-сусне-хум также изображен с невестой, однако, у его коня только четыре ноги. Наконец, еще на трех яны-ялпын мы можем наблюдать не только четырехногого коня, но и одинокого всадника, хотя и эти покрывала считались посвященными Торум-щань. Таким образом, единственной в общем-то смысловой нагрузке соответствуют различные уровни сохранения традиции, а, возможно, и ее локальные варианты.

Кроме всадника с невестой (или без нее) на ялпын-улама в круге-гнезде изображен Рейтартан-уйрищ - Птичка Мир-сусне-хума. Рейтартан-уйрищ возвещает приход весны, солнца, тепла.

Священные покрывала могли быть сшиты не только в связи с фазами жизненного цикла, но и оказионально. Человек мог "во сне увидеть" ялпын-улама или "услышать" голос, возвещавший о необходимости изготовления этого атрибута. Кроме того, ялпын делали и в тех случаях, "когда старые люди скажут".

Порядок изготовления ялпын-улама определял целый свод правил. Так, шить его следовало только осенью, до наступления зимы, причем делать это должна была посторонняя женщина, не член семьи. Кройка и шитье происходили в доме заказчика. Для мастерицы специально натягивался полог, чтобы оградить ее от взоров окружающих: "Обязательно в пологе делали ялпын, в ситцевом, но не в марлевом, чтобы никто не видел". В день полагалось шить по ломту, стало быть на четырехпольный ялпын затрачивалось четыре дня, на шестипольный - шесть, на семипольный - семь. Кроме того, по некоторым данным, перед началом собственно шитья три дня отводились на раскрой материала. Цвета тканей определяла мастерица; будущий хозяин предоставлял ей необходимую материю, колокольчики, а также мех для оторочки покрывала. Оставшиеся обрезки ткани ни в коем случае не выбрасывали, а как правило, пришивали к углам или "хвосту" ялпын-улама. По окончании работ для швеи готовили особое угощенье и непременно одаривали ее платком или платьем.

Замечу, что изготовление ялпын-улама считалось делом чрезвычайно ответственным: "Если мастерица перепутает что-то, - говорил мне старейший житель селения Хошлог П.Ф. Меров, - у хозяина ребенок умрет". Иногда в селении не оказывалось ни одной женщины, которая могла бы выполнить такую работу. Тогда швею приглашали из другого пауля.

Когда ялпын-улама был готов, обязательно устраивалось кровавое жертвоприношение. В качестве жертвы фигурировали олень, конь, петух (курица). Олень мог служить жертвой только при изготовлении мань-ялпын, в других случаях требовалась лошадь. Ортодоксальный же вариант традиции предполагал жертвоприношение коня во всех случаях. При этом считалось, что мань-ялпыну соответствует конь рыжей ("красной") или "пестрой" масти, шестипольному покрывалу - черной, а семипольному - необходима белая лошадь. Напомню, что Мир-сусне-хуму близок красный цвет (в некоторых мифологических сюжетах его конь имеет пеструю окраску), Куль-отыр (владыка Нижнего мира, царства мертвых) сопрягается с черным цветом, а белый цвет - прерогатива Торум-щань (Калтащ-эквы) - матери Мир-сусне-хума и Нуми-Торума, его отца, верховного бога, демиурга. Если у этой цветовой символики нет иной подоплеки, то можно полагать, что каждый из видов ялпын-улама посвящался определенной фигуре пантеона: четырехпольный - собственно Мир-сусне-хуму, шестипольный - Куль-отыру, семипольный, как уже говорилось, - Калтащ-экве (Торум-щань). Это и неудивительно, ибо это главные фигуры пантеона, они наиболее значимы для человека: Калтащ-эква покровительствует рождению, Мир-сусне-хум - покровитель и собственно человека, и, главным образом, семьи, от Куль-отыра, владыки нижнего мира, во многом зависит срок человеческой жизни. При этом, однако, следует помнить, что кому бы ни было посвящено покрывало, оно символизировало патронажную функцию Мир-сусне-хума - единственного запечатленного на нем персонажа. Именно ему и никому другому жертвовалось после изготовления ялпын-улама серебряное блюдце.

О серебряных блюдцах следует сказать особо. В сюжетном плане они почти одинаковы - в центре скачущий олень, а по краям - обрамление в виде растительного орнамента либо сцены охоты. Блюдца эти, высоко ценимые манси, покупались ими у купцов и за весьма солидные суммы. Так, в прошлом веке даже не серебряное, а медное луженое блюдце стоило в Березово 100 белок, т.е. более 6 рублей серебром6. Изготовлялись они в Тобольске и Санкт-Петербурге, возможно, и в других городах. При изготовлении блюдец применялся штамп и гравировка, а стиль - русский лубок - выдает национальную принадлежность изготовителя. По-видимому, серебряных дел мастера не общались напрямую с северными потребителями своей продукции, ведь торговля велась через купцов. Иначе им было бы известно, что более всего манси ценили воплощенное в металле изображение лошади - ибо подарок предназначался всаднику Мир-сусне-хуму. Правда, среди серебряной посуды такого рода изредка встречаются "лошадиные" блюдца и даже тарелочки, на которых выгравирован всадник на коне (Георгий Победоносец, отождествляемый манси с Мир-сусне-хумом), но это не правило, а исключение из него.

Однако серебряные блюдца - это реалии XVIII - ХХ веков. Традиция же уходит своими корнями в века. Очень рано, уже в середине I тысячелетия в обмен на пушнину в Западную Сибирь поступали изделия южных и восточных мастеров, главным образом из Ирана, а позднее - Средней Азии. Это, прежде всего, великолепные образцы восточной торевтики - серебряные блюда, чаши и др. (По странной иронии судьбы почти все образцы серебряной посуды, которыми восхищается весь цивилизованный мир, обнаружены не в культурных и ремесленных центрах Востока, а в дебрях Западно-Сибирской тайги и Приуралье). Здесь они приобретали новую функцию - к ним относились как к предметам поклонения - бережно передавались из поколения в поколение, хранились на культовых местах.

Обилие серебра в западно-сибирской тайге еще недавно просто поражало воображение. Известный востоковед, академик И.А. Орбели писал в 30-е годы, что находки древней серебряной посуды были столь заурядным явлением для жителей Зауралья, что русское население иногда использовало ее даже в качестве кормушек для домашней живности. И хотя уже в конце прошлого века работал своего рода обратный конвейер (по вывозу серебра из Приобья), археологи и этнографы и в наши дни иногда находят вещи большой художественной ценности.

В 1985 г. на Сосьве Приполярным этнографическим отрядом Института археологии и этнографии Сибирского Отделения Академии наук СССР было обнаружено серебряное блюдо - двойник знаменитого аниковского блюда, найденного в начале века и хранящегося в Эрмитаже. Оба изделия были выполнены в одной форме и различаются лишь рядом деталей, нанесенных уже во время вторичной проработки резцами и пунсонами. Очевидно, предметы восточной торевтики завозились в Сибирь целыми партиями и весьма регулярно.

Впрочем, мы немного отвлеклись. Вернемся к жертвоприношению по случаю изготовления нового ялпын-улама. Заметим, однако, что этот ритуал совершался и по другим поводам, прежде всего в связи с рождением и женитьбой (замужеством). Добавим к этому, что аналогичные действия производились также в случае болезни, при отправлении человека в дальний путь; они выражали заботу о здоровье родственников, живущих вдали. Есть упоминания и о том, что кровавую жертву Мир-сусне-хуму приносили через некоторое время после похорон. При этом оленя жертвовали непосредственно в жилище, петуха - на чердаке, а закланье лошади осуществлялось у дома, напротив святой стены (мула).

Процедура жертвоприношения была разработана до деталей. Лошади вплетали в гриву пять лент, вешали на шею арсын, обводили по солнцу вокруг дома и привязывали к столбику (анквыл) напротив мула. Затем происходило "очищение" жертвы - ее окуривали дымящейся чагой (обходя с дымокуром вокруг животного) и кропили спиртным. На спицу лошади укладывали ялпын-улама ("если ялпынов два или три, то все кладут"), покрывали их сверху ритуальным "богатырским" халатом - ярмак-сахи и на все это набрасывался тор. Поясняя символический смысл описанной атрибутики, А.Д. Хозумов, знаток мансийских обычаев, сообщил: "Это значит, богатырь (Мир-сусне-хум) на лошади едет - сидит на седле-ялпыне, в халате и на плечах - платок".

Перед закланьем лошадь освобождали от атрибутов, лоскутом материи завязывали ей глаза и наносили удар обухом топора в лоб. Упавшее животное кололи ножом в сердце, после чего свежевали тушу. Ялпын-улама на это время вешали на мул снаружи, чтобы Мир-сусне-хум мог видеть предназначенную ему жертву.

Женщины к месту забоя не допускались. Они подходили на дозволенное расстояние лишь с тем, чтобы очистить кишки от их содержимого.

Мясо животного варили на костре, в первую очередь сердце, печень, легкие и голову. При поедании вареного мяса в жилище на стол укладывали ялпын-улама, перед которым ставили миску с дымящейся кониной и спиртное ("Когда едят, ялпыны не стол положат - как будто их кормят"). В дальнейшем священные покрывала, тор, ярмак-сахи и арсын уносили на чердак, туда же на некоторое время (чаще всего на три дня) вешали и конскую шкуру.

Принося Мир-сусне-хуму жертву, люди обращались к нему (хотя, прежде всего, упоминали Нуми-Торума) с просьбами. Обращение-молитва произносилась перед ударом (она сопровождалась поклонами с поворотами по солнцу) и перед ритуальным пиршеством, во время которого ели вареное мясо.

Покровительство являлось важной, но отнюдь не единственной функцией Человека, осматривающего мир. Считалось, что Мир-сусне-хум следит за соблюдением людьми норм и правил человеческого общежития (общинножития) и опекает живущих в соответствии с этими установлениями. Напротив, тех, кто ведет себя "не по-людски" (а, соответственно, "не по-божески") он, будучи высшим судьей, а часто и исполнителем им же вынесенного приговора, карает и, подчас, жестоко.



Представление об этой роли Мир-сусне-хума всегда занимало прочное место в сознании народа. Неудивительно поэтому, что ее ярко отражает мансийский фольклор. Приведу для иллюстрации один из вариантов записанной у манси сказки.

Жил-был старый дед со старушкой, имели три сына. Они оба умерли, осталось трое сыновей. Все были женаты. Старший и средний разделились оленями, а младшему не дали ни одного. Младший идет к братьям. К среднему приходит, говорит: "Нам есть нечего, дай хоть одного оленя". Брат дает одного оленя (а у младшего уже ребенок). Через неделю не стало опять. Идет к старшему: "Дай хоть одного оленя - есть нечего". Брат говорит: "Ты работай, сам наживай, отец тебе ничего не оставил. Мы не будем давать". Младший брат идет - плачет. Жене сказал, что передал старший брат. Жена говорит: "Сходи к среднему брату". Приходит. Он говорит: "Ты что все время ходишь, почему не даст старший брат?" Ну, ладно, средний брат собирает аркан, ловит оленя. Младший брат опять тащит домой, режет, ест. Опять жена говорит: "Сходи к старшему брату". Он отвечает: "Бестолку ходить". Она говорит: "Пубы кровь уже требует. Что делать?" Он говорит: "Давай ребенка резать. Ты мой ребенка". - "Хорошо". Она моет. Он на веревочке ребенка завязывает и ведет на улицу и привязывает к столбу. Тряпочки завязывает на шею с копеечкой, нож и топор выносит, собирается резать. Поднимает топор, топор застревает. Обернулся - стоит мужик в белом гусе* и четыре оленя в упряжке. - "Что делаешь, твоему ребенку не пора умирать, оставь его и садись ко мне". Сел на нарту, едут. Как едут, сверху или понизу, он не замечает. Приехали перво на месяц. Глаза открыл - этпос (луна). Мужик говорит: "Заходи сюда, если есть хочешь, пусть хозяйка тебя накормит". Он заходит, там молодая женщина - ни здравствуй, ни до свидания. Он выходит. Ма ёхне-Вит ёхне хум* спрашивает, кормила ли. "Нет". - "Садись тогда". Тронулись. Остановились, глаза открыл - солнце (хотал). - "Заходи сюда. Здесь хозяйка есть, может, покормит". Заходит. Молодуха. То же, что и на луне. Выходит. - "Ну, что?" - "Не кормили". - "Садись, поедем". Сели, поехали. Опять остановились. Стоит почти землянка, там женщина. - "Здравствуй", - говорит. И даже поцеловала - (а это была жена Мир-сусне-хума). Она говорит: "Где взял такого бедного мужика?" - "Да я едва успел, он своего сына хотел убить. Он голодный, дай что-нибудь". Посоветовались. Дали старую важенку (оленя с загнутыми рогами) и мань-тотап (маленький ящик)*. - "А теперь можешь ехать домой, но не режь, отпусти ее. Открой ящик и ложись спать. Утром все будет видно". Приехал. Утром смотрит, а у них не дом, а чум, в вокруг шум оленей. И в чуме все богатство. Любая одежда и сани вокруг чума. Баба и говорит ему: "Теперь можешь для пубы резать оленя". - "Теперь можем, у нас все свое". Заарканили - зарезали. На ялпын арсын привязали с копейкой, который на шею оленю вешали. Приходит средний брат. Говорит: "Оленей дай, после тебя оленей не стало". Младший брат спросил: "Куда ушли олени?" - "Потерялись, волк давил". Заарканил и брату дает. Два старших брата своим пубы оленей режут и говорят: "Откуда он взял столько оленей? И почему не стало у нас? Тысячи три оленей у него всей масти". Старший говорит: "Я схожу". Приходит. - "Дай одного оленя". "Да, надо работать, - говорит младший брат, - я работал, у меня есть, ты же мне не дал". Старший брат жене говорит: "Не дает". - "Правильно, что не дает. Ты не давал". Средний идет второй раз. Ему дал. Зарезали со старшим братом. Старший брат идет снова. - "Дай хоть одного оленя, пубы требуют крови". - "Что от меня хочешь, отцовских ты же съел, я до того дошел, что ребенка хотел резать, но добрый человек не дал. Он взял меня и дал оленей". Старший брат так ушел. И говорит своей бабе: "Младший брат хотел ребенка резать и богатым стал". Тут младший брат собрался, чтобы убежать от братьев, они рядом жили. Убежал. Старшего брата жена ребенка вымыла. Он ребенка тащит к столбику. Вынес топор и нож. Головой покивал (кланялся пубы). Сына ударил, только топор не задержался. Погиб парнишка... Старший брат рассердился - бог не помог. Бежит к младшему - след простыл. К среднему заходит, говорит: "Да он скаслал (откочевал)". Средний: "Пусть с богом ездит". Не стали больше гнаться.

Богатство социальных и мировоззренческих реалий, отраженных в сказке, делает возможным ее многоплановый анализ. Это, однако, увело бы нас далеко в сторону. Что же касается функции Мир-сусне-хума - "мирового надзирателя", блюдущего и реализующего эталонные принципы справедливости, то она проступает вполне отчетливо и, кажется, не требует пояснений.

Неизбежность возмездия со стороны Мир-сусне-хума характерна не только для традиционных архаических сюжетов мансийского фольклора. Одна из сцен медвежьего праздника, на котором присутствовал А. Каннисто, сводилась к следующему: хранитель жертвенного амбара "собирает в публике деньги и платки в дар своему духу. Однако случайно он убивает из ружья одного из своих гребцов. Эту случайность "Созерцающий мир человек" допустил в наказанье за то, что сборщик хотел утаить часть сбора. В результате он попадает в тюрьму за убийство". Как видим, традиционная роль Мир-сусне-хума - блюстителя мирового порядка без труда вписывалась в деятельность нашего столетия.

Следует сказать и о том, что Мир-сусне-хум выполнял обязанности арбитра в тяжбах не только между людьми, но и между людьми и их семейными духами-покровителями. Здесь же хочется подчеркнуть еще одно различие в природе этих духов и "Человека, осматривающего мир". Если в отношениях первых с людьми господствует принцип дачеобменности, эквивалентности жертвы и воздаяния, то для Мир-сусне-хума важнее другое. Он декларирует свое отношение к человеку следующим образом: "Хочу, чтобы, когда человек убивал черного зверя, красного зверя - думал обо мне"7. Эта установка находится в полном соответствии с наставлением по управлению людьми, "полученным" им от Нуми-Торума:

...если твоя бедная девочка, твой бедный мальчик

ничего не может пожертвовать, и даже не еду,

а горячую воду, кипящую в котле,

поставит тебе как жертву едой,

то расцени поставленное им (ей) как жертву,

как кровавую жертву расцени!8

В свете сказанного решительно невозможно согласиться с выводом К.Ф. Карьялайнена о том, что "духи угров еще не развились в опекунов и охранителей нравственности мирового порядка. Все являются слугами человека"9. Совершенно очевидно, что носителями традиции Мир-сусне-хум не включается в сонм многочисленных духов - "слуг человека", а подымается над ними, равно как и над людьми. Это отчетливо проступает и в попытках соотнести структуру отношений между существами "высшего порядка" с социальной действительностью, в которую были погружены сами манси. Так, считалось, например, что лесные духи мис-ма-хум и менквы "подвластны... Мир-сусне-хуму, ежегодно платят ему дань. Собирает дань "десятник" Мир-сусне-хума - Чохрын-ойка"10. Та же манифестация сущности Мир-сусне-хума проявляется и в близких к нам по времени атрибутивных комплексах - его голову украшает не только богатырский шлем, но и офицерский кивер или фуражка полицейского - принадлежности представителей власти, стоящей над манси.

У искушенного читателя уже, несомненно, появились ассоциации, роднящие Мир-сусне-хума с Митрой, известным персонажем мировой религии древности, в лице которого "Иран был близок к духовному господству над человечеством"11. Впрочем, о Митре (и митраизме) следует все же сказать несколько слов особо. Митра (буквально "договор", "согласие") - важнейший мифологический персонаж Древнего Ирана, связанный с идеей договора, а также выступающий как бог солнца... Митра гарантирует устойчивость и согласие между людьми, охраняет страну от раздора и несчастья, если в ней чтут договор, и разрушает страны и наказывает врагов, если они не чтут договор, нарушают его, служат лжи. Митра объединяет людей, помещает их на их собственное, правильное (т.е. в соответствии с правилом, законом выбранное) место.., защищает страны в зависимости от выбора правильного места по отношению к Митре и уничтожает те страны, которые отказываются от этого выбора и бросают Митре вызов"12.

Культ Митры, идеология митраизма были чрезвычайно популярны в древнем мире. Митру почитали в Римской империи (особенно близок этот образ оказался легионерам), иногда отождествляли с Зевсом, а в Армении Митра дал имя Мгеру, герою эпоса о сасунских богатырях13. Оказалось, однако, что не только высокоразвитые общества, но и народы со сравнительно невысоким уровнем социально-экономического развития также стремятся к упорядочению бытия. И им оказалась близка идея общественного договора, как и олицетворявшая его фигура.

Едва ли ни первым обратил внимание на соответствие образов Митры и Мир-сусне-хума известный ученый В.Н. Топоров. Аргументируя свои выводы, он отметил такие характеристики Мир-сусне-хума, сближающие его с Митрой, как "всадник.., господин", который обходит земли, "объезжая их на белом коне". Он дружелюбен, и к нему "прежде всего обращаются люди с просьбами"14.

Надо сказать, что идея В.Н. Топорова была встречена с известной сдержанностью и расценена лишь как гипотеза, хотя он обоснованно подчеркивает не просто типологическое сходство, но и "генетическое тождество" Мир-сусне-хума и Митры. Однако все, что было сказано выше о Мир-сусне-хуме - мировом надзирателе, наблюдающем за соблюдением людьми норм и правил, которые обеспечивают функционирование общества, позволяет уверенно идентифицировать Мир-сусне-хума с "богом договора".

Ко всему сказанному следует добавить еще некоторые соображения. В.Н. Топоров обратил внимание на обстоятельство, что русские понятия "мир, община, как обозначение социальной структуры, имеющей, в частности, функции, сопряженные с договором, связаны с Митрой"15.

Обратившись к угорским языкам, находим у манси и хантов: мир 'люди, народ'. Таким образом, Мир-сусне-хум - "Мир созерцающий человек" раскрывается как Народ созерцающий человек. То обстоятельство, что он еще и Ма-ехне-хум - Вит-ехне-хум "Землю объезжающий человек - воду объезжающий человек" лишь дополняет, уточняет характеристику этого персонажа, который объезжает мансийскую или (шире) угорскую Вселенную, где и пребывает опекаемый им народ (ср. "Митра, не смыкая глаз, озирает людей", "озирает всю землю, обитаемую иранцами"16). В полном соответствии с этим оказывается приводимое Б. Мункачи определение Мир-сусне-хума как "Мужчины с глазами величиной с Обь, глазами величиной с озеро; ушами величиной с Обь, ушами величиной с озеро"17.

Судя по данным мансийской лексики, отношениями опеки Мир-сусне-хум связан не только со всем народом (всеми манси, всеми хантами, всеми утрами), но и с каждым конкретным социальным образованием. Об этом, в частности, свидетельствуют материалы В.Н. Чернецова: "Род имеет мир йин-гыт - народный ящик, который хранится у кого-либо из сородичей. В нем находятся деньги, одежда, шелк и прочие ценности... Из этих денег расходуют на жертвоприношения... Хранитель - мир йин-гыт тахыттын"18 (выделено мной - И.Г.). Того же порядка хантыйское выражение - мир кат 'мирской дом'19, т.е. дом, принадлежащий конкретной общине.

В плане сопоставления образов Митры и Мир-сусне-хума заслуживает внимания и такая деталь. Один "из наиболее интересных эпитетов Митры - выпрямитель линий (границ)"20. Что же касается Мир-сусне-хума, то к нему нередко обращались с просьбой "выпрямить линию жизни сына, линию жизни дочери".

Хотелось бы обратить также внимание на характер отношений Митры и Мир-сусне-хума с высшими богами иранского и, соответственно, обско-угорского пантеонов. Высшее божество древних иранцев Зрван (Зурван) суть изначалие, время и место, всесила, все-движение21. Армянское точное фонетическое соответствие основы иранского имени Zrvan-tzёr "означает... "круг, арку, небесный свод и великую арку, которая опоясывает млечным путем небосвод". Однако со временем Митра "отодвинул его в сторону, предоставив ему почетное место своего спутника, хотя учение, связанное с культом Митры, и продолжает называть Зрвана высшим началом. Но это, по-видимому, только в теории..."22

Нуми-Торум (слово торум, которое В.Н. Топоров предположительно относит к числу иранизмов, означает "не только "бог", "дух", но и "видимое небо", "погода" (хорошая и плохая), "мир", "время", "состояние"), создав землю, вдохнув жизнь в людей, передоверил затем своим детям управление жизнью всех населяющих ее существ. А Мир-сусне-хум, выиграв состязание между братьями, стал осуществлять наиболее престижную функцию, связанную с управлением людьми. Сам Нуми-Торум отошел на второй план, "в связи с чем жертвоприношения Нуми-Торуму практиковались не везде и были редки"23

Желая быть правильно понятым, специально подчеркну, что отнюдь не пытаюсь идентифицировать образы Зрвана и Нуми-Торума. Не говоря уже об отсутствии генетической близости, Зрван - это "божество, в котором потенциально соединены и добро, и зло, и свет, и мрак"24, а Нуми-Торум олицетворяет только созидательное начало, имея в качестве своеобразного антипода Куль-отыра*. В то же время примечательно, что, ситуации, в которых оказывается каждый из демиургов (первый - в связи с Митрой, второй - в связи с Мир-сусне-хумом), в значительной мере совпадают.

Перейдя от собственно мифологии к атрибутике, обнаружим и здесь не менее разительные соответствия. Митре жертвовали животное белого цвета. Лучшей жертвой Мир-сусне-хуму считался белый конь*. В число обычных спутников Митры, "без которых не обходится ни один из рельефов"25 в посвященных ему храмах, входит петух. Но именно эта птица настолько популярна в качестве жертвы Мир-сусне-хуму (хотя и не только ему), что ее разведение для продажи уграм стало выгодным для приобских крестьян. Петух при жертвоприношении соответствовал коню, поэтому выгода, надо сказать, была обоюдной. Конечно, социальная престижность жертвоприношения петуха и коня были неодинаковы, но это не меняет сути дела.

В числе пищевых жертв, приносимых Мир-сусне-хуму, непременно фигурировало спиртное. Более того, если читатель помнит, у этого бога, по представлениям манси, непременно в руке рюмка или стопка. Но ведь и культ Митры в Иране был связан с Хаомой - священным опьяняющим напитком.

Столь же показательно распространение на территории обоих Предуралий и Западного Приобья восточной торевтики, особенно блюд, использовавшихся в качестве солярных (солнечных) символов. Солнечная ипостась Митры прямо не вошла в мифологическую систему обских угров (хотя Мир-сусне-хума и называли "Мужчиной, испускающим свет"26), однако реминисценции представления о сущностной близости Мир-сусне-хума и солнечного диска отчетливо отразились в атрибутике. Этим объясняется не только спрос на восточное серебро в древности, но и стабильный (вплоть до недавнего времени) спрос на серебряные блюдца, которые, приобретая за большие деньги у русских купцов, и дарили Мир-сусне-хуму. (Заметим, кстати, что на блюдцах этих нередко изображали солнце).

Из сказанного понятно, что угры заимствовали не только образ Митры, но и соответствующую идеологию, которая, будучи, разумеется, трансформированной в новой среде, стала доминировать в их религиозном сознании. Косвенным показателем этого является слабое развитие у них "по сравнению с другими народами Сибири" шаманства27 и, соответственно, бедность шаманской атрибутики28. Все это особенно заметно в сравнении с развитым шаманизмом ближайших соседей угров - самодийцев, прежде всего селькупов.

Будучи действительно слабым, шаманизм угров не смог, как оказалось, обойтись без "угорского Митры", он включил эту фигуру в свою систему. Так, при камланиях "всего чаще" призывался Мир-сусне-хум "как такой бог, который заведует всеми людьми"29. Более того, шаманский дар, по представлениям манси, человек получал опять-таки непосредственно от Мир-сусне-хума"30. Оказавшись "почетным пленником" шаманизма, Мир-сусне-хум и здесь сохранил за собой главную роль.

Интеграция Мир-сусне-хума в шаманство вовсе не означала узурпации шаманами прав на общение с "Мир созерцающим человеком". Каждый мог приносить ему жертву, каждый мог призывать Мир-сусне-хума, обращаться к нему, не прибегая к помощи шамана, чье посредничество было отнюдь не обязательно. Именно поэтому при жертвоприношениях даже на общественных культовых местах шаман чаще всего находился среди рядовых участников действа, руководителем которого являлся хранитель святилища.

Характеризуя важнейший персонаж обско-угорского пантеона, нельзя не сказать несколько слов о его эзотеричности. Выше уже шла речь о том, что лицевая сторона ялпын-улама закрывалась специально пришитым к покрывалу куском ткани или платком. Объясняя необходимость этой операции, мои информаторы-манси говорили: "Закрывают, чтобы снохи не видели"; "Зашивают, чтобы не видела молодежь". При жертвоприношении Мир-сусне-хуму мясо, поставленное для него, нельзя было есть ни женщинам, ни девушкам, ни парням31, а предание о Мир-сусне-хуме считалось "сказанием священным.., слушать которое женщинам нельзя"32. Об этом же сообщал и В.Н. Чернецов, добавляя, что "запрет распространялся на жену и зятя", которые относились к фратрии Пор, в то время как "сказание это принадлежит Мось"33.

Для того чтобы уяснить причины и характер табуации Мир-сусне-хума, специфику его эзотеричности, необходим, видимо, экскурс в область этногенеза обских угров. Не вдаваясь в детали, отметим бесспорное: "Культура обских угров двухкомпонентна и возникла в результате смешения древнего уральского населения аборигенного охотничье-рыболовецкого облика с пришлым южным скотоводческим угорским населением"34.

Совершенно очевидно, что "появление в Приобье этого нового этнического элемента и последующее скрещение его с аборигенным населением"35 означало и ошибку идеологий. В любом случае уральцы, явившиеся субстратным элементом новых этнических образований, были чужды угорскому митраизму. Эти различия послужили идеологическим обоснованием дуально-фратриальной организации*, в соответствии с нормами которой жены могли принадлежать только к противоположной (по отношению к фратрии мужа) половине общества. Поскольку Мир-сусне-хум (как и Калтащ-эква) являлся предком фратрии Мось (связанной с собственно утрами), то женщины-жены (равно как и мужчины-свойственники), принадлежа к фратрии Пор (доугорскому населению Западной Сибири), не должны были иметь доступа к его изображению и ко всей относящейся к нему атрибутике. Впоследствии эти ограничения были распространены, очевидно, на всех женщин вообще, ибо "новыми" этносами (хантами, манси) были усвоены представления о нечистоте женщин, генетически связанные с шаманизмом уральцев - предков фратрии Пор. Со временем Мир-сусне-хум стал общеугорским божеством (имеются в виду опять-таки "новые угры" - манси и ханты), остались только реликты былой принадлежности "Мир созерцающего человека" лишь к одной половине общества и ограничения половозрастного характера.

Что же касается молодых людей ("парней", не имеющих собственной семьи), то для них табуация Мир-сусне-хума подспудно обусловлена фундаментальным принципом митразима - идеей договора. Ни имея семьи, не будучи социально ответственным, юноша не мог войти в общество признанных социумом, самостоятельных, дееспособных его членов. На него не могли в полной мере возлагаться обязанности, связанные с общинножитием, не было у него и соответствующих прав. Иными словами, он не мог быть связан "договорными обязательствами" ни с Мужчинами, ни, соответственно, с самим Мир-сусне-хумом. Именно поэтому первый ялпын-улама изготовляется только после свадьбы, после образования новой семьи. Есть в этом и другой смысл - Митра покровительствует социальным общностям, к числу которых относится и семья (Митра - гарант брачного договора), поэтому и ялпын-улама шьют "для укрепления семьи", тех отношений (договора), которые возникают между супругами при ее создании (а впоследствии - между супругами и детьми). В свете сказанного становится понятным, почему в случае смерти главы семьи, хозяина дома ялпын-улама больше не изготовлялись.

Остается сказать несколько слов о высокой адаптивной способности "угорского митраизма", позволяющей интерпретировать, объяснять как события (даже глобального масштаба), так и любого рода новации, оставаясь в рамках собственной системы. Не касаясь ставших общим местом сопоставлений Мир-сусне-хума с Христом, приведу два показательных с моей точки зрения примера сопряжения представлений о его надмировой, надчеловеческой сущности с действительностью.

У манси бытует предание о том, что Мир-сусне-хум подал знак перед началом последней войны: “"он" на белом коне по небу поехал с белым флагом и на север”. Он же возвестил о переломе в ходе войны: "Когда наши стали наступать под Сталинградом - Ленинградом, он поехал на юг на белом коне с красным флагом. И кто видел, тот счастливый, его не убили, а кого ранили - это хорошо, от бога, радоваться надо" (информатор Е.А. Шесталов). Объясняя появление спутников и ракет, старик П.Ф. Меров сообщил: "Про все это Мир-сусне-хум всегда знал. Просто люди были не готовы; когда стали готовы, он инженерам объяснил, те построили". Как видим, в сознании носителей традиции постулаты мифологии вполне уживаются с реалиями нашего меняющегося мира.





    1. Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет