Кинокомедия из советской жизни



жүктеу 0.84 Mb.
бет3/5
Дата03.04.2019
өлшемі0.84 Mb.
түріСценарий
1   2   3   4   5

Шторка.

= Переменное освещение близкого костра. Всё тот же задок машины. Крыш­ка багажника ещё не наве­шена, а линии так восстановлены, что не угадать недавней аварии.

Где же оба? Пашка — под машиной, привинчивает бампер.

Кряхтит, тужится, постукивает.

= А у костра сидит Эля. Она в своей двуполосой блузке опять. Она сморена, полузасыпает, но что-то ещё рассказывает — не в полный голос, не именно да­же Пашке, он через стук пожалуй и не слышит, а — кому-то приятному, понимающему, кому она хочет нравиться. Она — как буд­то не здесь, а в близкой компании и выпила немножко:

— Нас с ней по телефону все путают. Потому что мы одинаково говорим: и интонации, и быст­ро, и слова съедаем. Это понятно, потому что русский язык очень неповоротливый. А язык жес­тов, язык чувств гораздо доходчивей... Всё, что в Нинке проис­ходит, — мне всегда понят­но. Но она влюбляется не в тех, в кого бы мне хотелось... В ней недостаёт лирического, поэ­тического...

Сзади Эли в кадр вошёл Пашка. Уже не на привязчи­вого заказчика, не на девчёнку, не умеющую тру­бу подержать, — он смотрит на неё иначе совсем, подходит по-новому...

...У неё и вкусы бывают отста­лые. Она может ляпнуть, что ей Евтушенко нравится. А это уже не модно, даже неприлич­но, так говорить нельзя. Даже если нравится — надо скрывать. Сегодня большой, неимо­верный шик — что со страшной силой любишь Цветаеву...

Пашка сзади и сверху берёт Элю за голову. Она, чуть извертясь головой в его руках:

— А вы обратили внимание, что у меня затылок — греческий?

Пашка снижается, как рухнув, охватывает её за пле­чи, ищет поцеловать. Эля хохочет, отмахивается:

— Да что ты! Да что ты!! Да это же старина! Так давно не де­лают! Это только в плохих филь­мах, это вкус дурной!..

Так резко, уверенно она отсекла — Пашка и опешил, и руки опустил. Ко­нечно, он — вахлак, сам со­знаёт, но — как же надо? Как же теперь де­лают?

Эля слегка очнулась из опьянённо-сонного состояния:

— Ты почему ж не работаешь? Много ещё оста­лось?

— Теперь — шпаклевать...

— Это что? — шпаклевать?..

— Все места помятые, где краску будем ложить, — мастикой, ло­паточкой.

— А — есть тут?

— Что?


— Мастика, лопаточка.

— Есть.


— Так чего ж не работаешь? Давай.

Она встала, потянулась.

...Время-то — второй час ночи, давай!

Сильные руки, сильные плечи Пашки. Его клонит — кинуться на неё, — но она так уверенно держится! она все порядки знает, нельзя пересту­пить, нельзя себя деревней выставить...

И он идёт, голову спустя,

к чемодану. Достаёт лопатки, мастику

и начинает шпаклевать.

= А Эля, вытянув руки к звёздам, прошлась немного. Посмотрела вверх.

Идёт к машине.

= Вынимает ключ из зажигания,

= запирает шофёрскую дверцу извне.

Тем же ленивым покойным (ко сну) шагом обходит нос машины,

влезает через правую дверцу,

= внутри разбирается, отваливает спинки сидений, что-то перекладывает, мостит. Ей видно

= изнутри, через заднее стекло,

как Пашка трудится над багажником, видно только голову его и плечи, но отражаются на них рабочие движения.

Посмотрел на неё сюда —

смотрит!


смотрит!! — и кинулся

оббежать машину, к задней дверце!

= Крупно дверца изнутри. Она отперта! Но прежде, чем Пашка коснулся сна­ружи, Эля успевает — хлоп! — заперла!

Пашка метнулся к передней! —

но и тут — хлоп! — успела Эля нажать!

= Он — бегом, назад, вокруг и к левой задней!

= Крупно дверца изнутри.

Но тут время есть, и Эля спокойно успевает запереть.

Пашка — к шофёрской дверце! Жмёт, жмёт —

не берёт.



Теперь вместе с ним снаружи

= мы видим через стекло, как

Эля всё так же, в неудобной случайной позе, на коле­нях

достаёт ключик зажигания и побалтывает им, показы­вает.



Мы внутри.

= Пашка десятью пальцами ломится в стекло:

— Открой!!

Мы с ним снаружи.

= Эля крутит ручку, опускает стекло на малую щёлку:

— Паша, это нечестно! А кто будет шпаклевать? Кто обещал ма­шину к утру?

Теперь изнутри

= через стекло. Сердце и долг борются в Пашке.

— Шпаклевать мне — десять минут... четь часа... А что потом?

Извне.

= Эля — на часы:

— Да спать пожалуй... Переживаний сколько, столкнулась... Ут­ром — ехать...

Если спереди смотреть,

= их видно обоих, её — через ветровое.

Пашка:

— Тебе — спать, а мне? На траве на мокрой?



Эля в сомнении:

— Тоже, конечно, непорядочно. А сена нигде нет, ты смотрел?

— Какое сено в июне, ты подумала? Ещё не ко­сили!

Вот огорчение... А у Пашки мысль:

...Поедем ко мне домой. Я всё равно шкурку забыл, мне шкуркой чистить.

— Ты ж говорил — у тебя конура собачья...

Пашка качает головой, сам понимает, что не то:

— Да, вообще-то у меня грязно... И посуда за ме­сяц... Я ведь там и не живу: днём — на рабо­те, вечером — по левой... Сплю там только. Но — спать можно...



Извне.

= Эля опускает стекло больше. У неё тоже мысль:

— Я лучше вот что предлагаю. Ты пока порабо­тай. Честно! И — не думай обо мне. Думай о разных неприятностях... о начальстве... И как тебя без наряда заставляют. И как тебя, может быть, будут судить за тунеядство. Вот как по­думаешь — тогда при­ходи.

= Пашка жмётся, мнётся. Но порядочность побеждает. Да, кажется, он уже и о начальстве задумался.

Побрёл работать.

= Внутри машины. Эля устало, блаженно укладывается спать, и приобни­мает дружка Базилио, слонёнка.

= А Пашка сзади шпаклюет. Его лицо в мелькании кострового огня серьёзно, невесело.

= Костёр догорает без новой подброски.

Шторка.

= Пашка наклонился, вглядывается через стекло двер­цы. Легонько одним пальцем

стучит.

Отзыва нет. Мнётся около машины.



Не прыжком, но мягко взлезает на капот

и прикорнул там, головой в ветровое стекло. Однако



внутри машины

= Эля проснулась, видит

= тушу на капоте.

= Не проснулась, лишь прервалась на минутку. Откру­тила стекло. Сонно:

— Ну, остыл?

Не шевелится Пашка, молчит.

...Ну иди ложись. Только не разбуркивай.

Открывает ему дверцу. Пашка сползает, лезет внутрь, захлопывается.

...А мне приснилось — у меня права отобрали, в милицию тащи­ли... Только не разбуркивай. Уже ночи не осталось...

Пашка и разговаривать не хочет, ложится спиною к ней.

А голова его западает, низко.

Эля ещё смотрит на него полусонно:

...На вот! На под голову!

Медвежонка ему суёт вместо подушки. Ничего, при­шёлся.

= И Эля тоже отворачивается

к своему «дружку Базилио».

Так они и засыпают.

Шторка.

= Большие электрические часы. Пять часов. И переско­ки стрелки дальше — нервные, беспокойные.



Отступаем.

= Это — в школьном зале, убранном под голосование.

= Идёт суета раскладки списков, бюллетеней, расста­новки букв на длинном столе. Очень важно, очень стараются, очень ответственный момент.

= В полувоенном, а с выправкой гарцующей, расхажи­вает стройный Брига­дир Керенский. В руках у не­го тоже список, и он отмечает приходящих агита­торов.

А звука — нет, всю сцену мы не слышим речи, может быть, только музыку.

Он их упрекает, он им на часы показывает. Опоздав­шие что-то там бормо­чут неубедительное.

Лицо Бригадира — светло и вдохновенно. Он — ог­ненно провидит. Мелкие земные трудности не мо­гут его смутить.

Он расхаживает походкой не то укротителя, не то пол­ководца.

Что-то там беззвучно у него спрашивают —

он показывает длинной рукой, у него спрашивают — он посылает дланью, как за анчаром. И вдруг бро­сается почти бегом

к запасному входу. Несчастная! — маленькая, запыханная, виноватая, в двери — Лира Михайловна, наша знакомая.

Он ещё спросить не успел, он только навис над нею, — она оправдывается, она оправдывается, мелкими частыми движениями бровей, губ, паль­цев она объясняет эту сложную, мучительную, безвыход­ную, роковую ситуацию, но

нет прощенья на лице Бригадира. Он на неё даже не смотрит, он отвёл ли­цо куда-то вбок и вверх

мы следим, мы скользим

через его плечо, по его поднятому надлокотью,



всё вверх и вверх

через локоть, предлокотье, кисть — о, как длинна, бесконечна его рука! — по пальцу,



а там уже ракетным прыжком

к часам: двадцать минут шестого! Правда, минутная стрелка пунктиром, туманцем силится подняться назад, вернуться в верхнее положение, — но тут же грузно падает в положение двадцати минут.

Дрожа от усилий, отряхиваясь, вопреки всем законам физики материаль­ного мира — дух стрелки, при­зрак стрелки поднимается, пятится, взбирается в верхнее положение, —

но падает секирою в «двадцать минут» — и ещё дорубли­ваю­щей конвуль­сией в «двадцать одну» — в «двадцать две».

= Лицо Бригадира. Разве есть прощенье? Разве может быть прощенье?..

= Лицо Лиры. Нет, конечно. Прощенья ей нет. Она уби­та. Но она будет ста­раться! Она постарается загла­дить.

= По всему залу всё круче и заворотистей общая суета. Никто не остаётся вне движения. Оббегают стол и бегут через зал, и потом назад, убегают во многие двери и возвращаются. Несут живые цветы и устраивают их около большой урны. Ведут пионе­ров и отрабатывают, как они по обе стороны урны будут стоять и отдавать салют. Распечатывают пач­ки бюллетеней и раскладывают их в стопки перед буквами. И — иначе распределяют. И — ещё ина­че. И считают. Весь зал охвачен и пересе­чен движе­нием, кроме

трёх сиротливых, с распахнутыми занавесками, ка­бин для голосования,

в стороне, не по пути от стола к урне и никому не по пути.

= А Бригадир упруго ходит важнейшим и главным здесь, как будто и не каж­дого направляя, но в нужную минуту указывая долгой рукой, удлинён­ным пальцем. Он — на подъёме всех чувств, он праздничен.

= Однако вот появляется из запасной двери наш неза­метный скромный Гурий Акинфович, —

Бригадир, выявляя, что он — не главный здесь, ока­зывается, — спешит со всех ног приветствовать Гурия Акинфовича, доложить ему о состоянии боевых дел, об успехах и тревогах.

И уже Гурий Акинфович малыми поворотиками ма­лой головы выносит окончательные суждения.

= Но вот прорыв: из кабины для тайного голосования, нисколько не разводя занавесок, ибо они прибиты так, чтоб ничего не заслонять, одна жен­щина пока­зывает пустую чернильницу, переворачивает её:

чернил-то нет!

От одного к другому передаётся суета: чернильницы пусты! нет чернил!

Гамлетовские думы проходят по лицу Бригадира: как быть?

= На часах — без четверти шесть.

= Гамлетовские думы. Порыв — броситься? добиться? найти?

Но Гурий Акинфович спокойно отпускает тревогу: ну, вздор же, вздор.

Теперь и Бригадиру понятно: зачем, в самом деле? всё разрешилось.

И понятно женщинам: из-за чего тревога? Пустые чер­ниль­ни­цы разносят опять по кабинам.

= У длинного стола. Пышноголовая с широкой че­люстью волнуется:

— Нас обсчитали! Нам бюллетеней недодали. И тех, и других! Боль­ше ста! Что делать? По­шлём в окружную?

= Но Гурий Акинфович своим аккуратным голоском:

— А вы — недодавайте.

— Как недодавать?

Начальнику даже странно, что нужно объяснять по­дробней:

— Присматривайтесь. Кто не понимает, старуш­ка какая, — вме­сто двух бюллетеней суньте ей один. Что ей, не всё равно?

На лицах комиссии: верно! а ведь верно! Опять же просто!

= А Бригадир перед кучкой своих агитаторов — послед­ние росплески красно­речия с убедительным трепы­ханием рук. Что за самоотверженный человек! И сколько энергии! Уже, впрочем,

нарастает музыка!

рассеянная улыбка близкого торжества пробивается на его лице.

Наплывом

= то прекрасное видение — та обложка «Огонька», от­крытие двери.

= А над дверью — как раз шесть часов. Очень похожее расположение.

Музыка громче! Музыка громче!

= Общий вид зала, как бы сверху. Всё на месте! Всё за­стыло. Избирательная комиссия сидит за длинным столом. Пионеры стали на почётную вах­ту у урны.

= Бригадир и одна женщина из избирательной комиссии идут к главной большой двери (всё очень похоже на «Огонёк»),

величественная музыка

одновременно раскрывают половинки двери,

а там, за дверью, тоже на верхних ступеньках,

= несколько деловых старушек с хозяйственными сум­ками. Они спешат, от­талкивают и обходят друг друга с одной заботой

во все их голоса:

— Где буфет?.. Где буфет?.. А чайная колбаса есть?..



= Бригадир отшатнулся. Ему на миг нехорошо.

Шторка.

Музыка.


= По пустой, ещё утренней улице

спешат, спешат, подбегают на ходу знакомые нам аги­таторы-женщины,

они стучат в окна низких домиков,

входят в калитки, в двери, в парадные,

стучат, звонят.

= И на той же улице во встречном направлении появля­ются люди,

= всё больше.

= Они — другим шагом идут, праздничным, законно попирающим землю: мы в своей стране, на свои выборы идём! Они идут

парами,

и целыми семьями, это — торжественный момент.



Что-то и в петличках, груди выставлены.

Это очень торжественный момент!

= И всё гуще.

= Да просто валят, улицу запрудили!

= Они сходятся с разных улиц —

к площади со сквером, с моделью Спутника в середи­не,

к школе, убранной флагами и лозунгами.

И — вливаются туда. Сгущенье в распахнутых широ­ких дверях­. Так входят на выборы, как выходят обычно из кино.



Шторка.

= Против солнца — блеск и плеск воды. Плавают

шумят, смеются

две головы.

— Ну, хватит, я устала.

Из воды на мосток взлезает и садится отдыхать

Эля. Вода с неё стекает, а она сидит блаженно.

Медленно шапочку сняла, поправляет волосы.

= Какое хорошее утро. Как красиво.

И — никого...

— Слушай, Паш, а ваш город что? — купаться не любит?

Пашка из воды:

— За уши не оторвёшь.

— А почему ж нет никого?

Пашка тоже рядом вылезает, садится.

— Прямо диво. Воскресенье, солнышко такое — и нет никого. И даж’ ларьки закрыты. Хоть бы рыбак какой прорвался. Может милиция задерживает?

— За что же?

— Да мало ли. Карантин какой...

— А может пляж на другое место перенесли?

— Не знаю. Никто не говорил. Вчера-то купа­лись... Чего-то в горо­де случилось.

Сидят, жмурятся.

...Скажи, а кто тебе «дружка Базилио» пода­рил?

— Ты мне, дружок, ремонт затягиваешь, вот что.

— Да теперь-то что? Ночь всё равно прошла. По­купаемся, к вечеру сделаем.

— Ты что, к вечеру! Я телеграмму дала — «до утра».

— Да батька ж твой — на Космосе?

— Вот именно по субботам домой приезжает. Да если машины нет в гараже — это он уже ночь не спал. И завтракать не бу­дет.

— А — что тебя нет?

— А что я? Я — свободная личность.

С новым порывом, руку ему на плечо.

...Паш! Но ты ж мне сделаешь — как новень­кую? Чтоб, ну, со­всем ничего не заметно? Иначе он меня за руль больше не...

К Пашке возвращается его значение.

— Совсем как новенькую — надо в мастерской делать. А не в ку­стах тут с тобой... барахтать­ся... Без станка, без подсобника.

Её раскованная жестикуляция, эти вывороты кистей. Запросто тормошит собеседника за волосы:

— Дружок, ну постарайся! Мне ж иначе никак нельзя!..

Мастер соображает дело, ласками-трёпками его не собьёшь:

— Я ж говорю — генерал два года ездил, ничего не заметил. У нас по пьяному направлению ка-кие машины долбали!.. Сейчас всё от по­краски зависит, точно ли краска подойдёт. Там щёлка ес­ли под крышкой будет — мы поролоном проложим. У меня дома со шкур­кой и поролон не забыть. А вот — где в вос­кресенье красить?..

Пашка озабочен.

...Во вторую больницу поедем. Там я главвра­чу чинил, меня зна­ют. И компрессор у их всегда на ходу.

С просветлением:

...Я на весь город работаю, девка, — но и мене весь город не от­кажет!

Шторка.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

= Это — в «козла» заколачивают (распустёхами сидят, своё отголосовавши) четверо, а рядом на лавочке пятый наблюдает, с младенцем на руках.

Это тот квадратный врытый столик

во дворе, где мы уже были.

На косой двери приземистого флигелька по-прежнему приколота бумажка



крупно

«...мне надо иметь уверенность, что вы знаете...»

Забивают в «козла» оглушительно, но верещит, не усту­пая, и женский го­лос:

— Разве можно ребёнка в магазин послать?! Дала ему точно два двадцать три, а с него рубь двад­цать три, знаю, что на мелочи обдувают... —

= жалуется соседкам —

...Так она ему не рубь дала, стерва, а всё равно мелочи насовала — девяносто три копейки! Обронил, говори?

Заплаканный мальчишка отчаянно мотает головой.

...Тогда — пошли! пошли! Я ей врежу!

Уволакивает его за руку, тащит и бидон и батон назад в магазин.

В калитке проталкивает, не пускает раньше себя встречную.

Та входит потом. Это

Лира Михайловна. Она торопится, спотыкается. По­смотрела на

= записку — на месте, как и была!

= Озирается Лира. Ни к кому, беспомощно:

— Товарищи!.. Ну где же Алесеенков Павел?..

Бах! — в домино.

...Ну что ж он?.. так и не ночевал?..

Бах! — в домино.

Она к небу поднимает просительную голову,

= нет, к открытой веранде второго этажа. А там — на­ша старуха крупно­носая:

— Стало быть, не ночевал, куды-то запсотился. Уж я б то не про­пустила. Я в доме ничего не пропущу!

Бахают в домино.

— Но где ж мне его искать, посоветуйте...

Старухе и сочувственно и смешно:

— Да ведь парень, можно сказать, холостой. Са­ма догадайся, де­вушка, где его искать на вос­кресенье в ночь?.. Ещё, небось, глаз не про­драл, нежится. Да чего ты беспокоишься? Придё-от, день большой!

= Лира, как она видна сверху старухе:

— Вы понимаете, нельзя ждать, с нас требуют, чтоб с утра голо­совали. Мне необходимо сроч­но его искать!.. Теперь этот... Мур­заков Никифор, он-то где?

= Старуха на веранде:

— А Мурзакова — с Юльки спросим. Юлькя! Юль-кя-а!

Из другой двери на той же веранде выскакивает про­сто­во­ло­сая, растрёпан­ная, ходовая, боевая, со жгу­том мокрого белья:

— Кто меня, ну?

Такую затронь — не рад будешь. Но и старуха крута:

— Где твой Мурзаков? Подавай Мурзакова!

— А что я — к ему приставлена? Я за ним не хо­жу!

Старуха — грозней:

— Ты — и не крякай! Берёшь деньги как за му­жа — и отвечай как за мужа! За это строго, учти! Бумажку напишут — и тебя то­же сгрундят, это у нас мигом. Пока приглашают, как господов, — надо идти искать!

Юльку пробрало. Она вниз уже с извинением:

— Ну, понимаете, две недели его не было, сама беспокоюсь. Вот как паспорт приносил тогда, вы велели для проверки, — с тех пор и за пас­портом не зашёл.

= Вот так и идёт разговор: эта — наверху, Лира — внизу:

— Но вы должны были раньше побеспокоиться, вчера! Если бы вче­ра — я б могла его своей волей вычеркнуть. А сегодня — никак...

Юлька отнюдь не хочет скандала:

— За это вы правы... Да ведь с ног сбившись...



= Впрочем, у Лиры мысль:

— Я вас очень попрошу — возьмите его паспорт и спуститесь ко мне на минутку.

= Некогда Юльке, но — не ссориться. Метнулась в дверь, метнулась оттуда. Вниз по лестнице

с гулким стуком.

= А старуха свесилась, следит, у себя во дворе ей нельзя пропустить.

= Подошла Юля к агитаторше. В распаренных руках держит паспорт. Лира Михайловна отманивает её дальше к воротам:

— Мне бы хотелось... конфиденциально...

Отходят. Смотрят паспорт. Секретничают:

...Вы знаете, чтоб ни вам неприятностей, ни мне, возможен та­кой выход...

= Старуха наверху извелась — не слышно, как бы через перила не грохну­лась.

= А там — совсем тихо:

...Попросите кого-нибудь из родственников или кому из соседей доверяете — пусть он с этим паспортом сходит и проголосует. Я обе­щаю: всё обойдётся гладко.

Юльке понравилось. Она чуть оглянулась — и сразу решительно зовёт:

— Сём! А, Сём! —

того пятого наблюдателя при домино, с младенцем увёрнутым. Семён голо­ву поворачивает —

да какой же он вялый, квёлый:

— Чего?


— Ходь сюда, дело есть.

Поднимается, доходной, у него и голова полулысая,

золотушный, что ли,

и как-то набок, и с глазом одним не в порядке.

Подошёл. Юлька уверенно:

— Сём! Сходи за Мурзакова проголосуй. Вот те­бе паспорт.

Не из тех он. Не из тех он, кто сразу отвечает. Он и слышит-то не сразу. По лицу его видно, как мед­ленно вникает в него мысль, вошедшая в уши.

А потом в его голове, с боков приплюснутой, прора­батывается.

И готовится какой-то ответ.

И поступает внутренними каналами к языку:

— А меня — не подвесят?

= Лира Михайловна — очень оживлённо, убеждённо:

— Никогда! Ни за что! Я вам гарантирую! Это же не первый слу­чай, так делают! Потому что выхода нет! Если домоуправление не может дать справку о выбытии...

Их головы — в одном кадре (и ребёнка верхушка). Она могла бы так и не частить, она только затруд­няет всему циклу пройти в голове Семёна.

Идёт процесс, идёт.

— А — не соответствующее фото истине?

Юля заколебалась:

— Конечно, Никифор — чёрный и кудряш, тут видно в паспорте. А этот — гологоловый.

Но Лира — ещё оживлённей (ведь такой простой вы­ход! целый день она может на этом проиграть или выиграть):

— Я вас уверяю, что всё будет в порядке! На фо­тографии никто и не смотрит. Да я сама там буду рядом, я вас выручу!

Юлька:


— Да чего, правда, боишься? Паспорт — Мурзакова, не твой. Оты­мут — и оставь им, шагай себе.

Весь цикл заново. Наконец вымалвливается:

— Но герой подлога являюсь не он, а я.

Толкает его Юлька в плечо и в спину:

— Иди, или, не мудруй! Сделай людям одолже­ние!

= Все они вместе у ворот. Ещё не совсем поддался бед­няга:

— А — ребёнка? Тогда ребёнка возьми...

Отрекается Юлька:

— Ещё чего! А стирать за меня — ты будешь?



= Старуха наверху. Всё поняла! И одобряет:

— Она тебе там подёржит! Агитаторша подёр­жит! Ступай с Бо­гом! Помоги людям!

= По улице прогулочным неспешным шагом выступает золотушный парень с младенцем. И рядом, сдер­живаясь, Лира Михайловна с паспортом.

Шторка.

= Большой зал голосования. За длинным столом поло­вины обслуживающих уже нет, таблички букв сдвинуты по несколько вместе.

Пышноголовая:

— Как раз сошлись бюллетени. Точно хватило!

Не к ней, а к тихонькой женщине при букве «М» под­ходит поспешно радост­но Лира Михайловна, вы­кладывает паспорт:

— Вот, привела, Мурзакова Никифора, пожалуй­ста!

Принимает ребёнка от золотушного. Женщина ищет по списку:

— Мурзаков Никифор, а по отчеству?

= Золотушный — голову набок, глазами — на Лиру. Цикл соображения начи­нается.

= Лира ему губами немыми выговаривает, выговари­вает.

= Куда там! Не слышит Семён.

Завопил ребёнок

= в руках у Лиры. Она качает его неумело, торопит ре­гистра­тор­шу:

— Да один у нас такой Мурзаков, один!

Пышноголовая с широкой челюстью:

— Не скажите. Прямо вылитый такой же у меня сегодня был. Мо­жет, близнецы?



= Выдали золотушному бюллетени. Он взял их, рас­сматривает.

Ребёнок надрывается. Лира:

— Скорей, скорей, Мурзаков!

Подталкивает его к урне, несёт ребёнка сзади.

= Пионеры у урны отдают салют.

= Отдала Лира младенца,

идёт весёлая назад.

= У конца длинного стола сидит Гурий Акинфович. Раз­добрен, как купец у самовара после десятой чаш­ки.

Перед ним приплясывает от бездействия, в жажде раз­минки, инициативы, Бригадир.

Заметив Лиру — чётко, строго, слова, как выстрелы:

— Так! Сколько у вас осталось? Кто остался?

— Только Алесеенков. Один.

— Доставайте! —

командует Бригадир. Но зацепил ухом Гурий Акин­фович:

— Это какой Алесеенков? Не автомобильный мастер ?

Лира вспоминает:

— Кажется... да. Да!

С приятной улыбкой:

...А вы его знаете?

= Но на лице Гурия Акинфовича воспоминания не при­ятные :

— А ну-ка, Бригадир! Давай его сюда! Сам да­вай! А ну, мы его сей­час прижучим!



= Он — пружина, Бригадир! Да и радость-то какая! Ему этот зал был тесен — тут расхаживать да ука­зывать. Он весь готов к поручению дальнему!

Экстатический блеск опять в его глазах! Чем опаснее поручение — тем от­ветственней! тем важней! тем нужней!

Срывается с места:

— Где там дежурная машина??





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет