Кинокомедия из советской жизни



жүктеу 0.84 Mb.
бет5/5
Дата03.04.2019
өлшемі0.84 Mb.
түріСценарий
1   2   3   4   5

Издали снизу:

= необъяснимо — неотвратимо — неуклонимо — катит­ся, катится «москвич» с горы задом, да ещё ви­ляет, да ещё виляет, — если с откоса не свалит­ся —

= будет здесь! будет здесь! Лицо Бригадира! От закона не уйдёшь! От воспи­тания не уйдёшь! Руки поти­рает. Мог бы навстречу кинуться, но

= сами скатятся!

= Внутри. Видим Элю и Пашку спереди. Они совсем запутались. Пашка:

— Лево руля, лево!.. Да лево же, а не право!..

Он совсем уже руль перехватил, смотрит назад, пра­вит:

— А ты тормози, тормози!

— Не держит, Паш!

— Да не тормоз же сгорел! Сильней дави!

— Нога устала! Ой, катимся, Паш!..

— Передачу ставь!

— Какую передачу?

— Да какую угодно!

— Скорость, что ли?

— Ну, скорость!..

А в общем — поздно. Всё пропало. Но — не отчая­ние на лице Пашки, —

= нежность... Под откос — так под откос, чёрт с ним...

Целует Элю.

И — ещё целует...

Она не сопротивляется... Даже...

в пропасть, так в пропасть...

= Все четыре руки их на руле перепутались, куда рулят — сами не знают...

Снизу:

= виляя, вихляя, то к правому откосу, то к левому, чуть не на опрокиде — съезжает заклятый «моск­вич» МОЯ  22–22!

С последним поворотом — затормозил резко — и остановился

как раз под «кирпичом».

= На лице Флегматика (он — рядом с Техпомощью) — полное удовлетворение: вот так, наука! Нельзя нарушать знаки.

= Пашка выскочил из «москвича» — бежать? — но: неумолимый властный го­лос:

— Товарищ Алесеенков?

И — куда вся удаль Пашки? — обмяк, переминается:

— Я буду...

А Эля с другой стороны из машины вышла, там гор­ка, её голову видно че­рез крышу «москвича». Стала, и — пальцы держит под глазом, выти­рает слезу.

= Великая минута воспитания! Бригадир сам перед со­бою стоит смирно: он — не он, важно то, что он произносит:

— Какой позор, товарищ Алесеенков! И ещё смеетe — бежать? Где же ваша гражданская со­знательность? Где же ваша рабочая совесть?!..



= Да, попался Пашка. Потупился. Чего ж теперь оправ­дываться зря...

Голос Бригадира как бы с горних высот:

— Предъявите ваш паспорт!

Глухо, виновато отвечает Пашка:

— Он — не при мне... Он — дома...

— Так тем хуже! Значит, абсолютная, наглая бес­печ­ность! Вы да­же и не думали к нам являть­ся!

Честно говоря, не думал Пашка, нет, не думал...

— И в такой день вы ещё «по левой» машину чинили?!

Пашка слабо возражает:

— Да не... не чинил... Это — подружка моя... ку­паться ездили.

— Купаться?!? В такой день?!

Крыть нечем, молчит Пашка. Сощурился к небушку, опять голову опустил.

— А кто знаки менял?

= Это — дело уголовное! Тут — не отступать! Оживил­ся Пашка:

— Ничего не знаю! Какие знаки?

= Вся группа, по двое у своих машин. Бригадир — воль­ными раскатами:

— А — ваш Долг? Ваш долг!!

Эля держит сползающий палец под глазом.

Пашка показывает на Флегматика:

— Я им ничего не должен, товарищ начальник, я у их ничего не брал! Это — ошибка!

живей, всё живей:

...А если насчёт ветрового стекла для «волги», — так это с каж­дым может случиться, товарищ начальник, и с вами тоже! Вот будет на дороге маленький камешек лежать, передняя ма­шина скатом зацепит — и вам в лоб! И всё! А до­стать его законно — негде!! Его просто нико­гда нигде не продают! А людям ездить надо?..

Но уверенность его вдруг падает, потому что он ви­дит,

как Флегматик качает головой: «не, не за это...»

= А — за что же?..

= Бригадир наступает:

— Вы не пытайтесь нас запутать! Вы — почему отказываетесь голосовать?

Вот уж в чём Пашка не виновен! Вот уж чего не ожи­дал:

— Я — отказываюсь?..

Хочет понять, не понимает, на всякий случай руку поднимает:

...Пожалуйста. Пожалуйста.

— А — вы? —

через машину спрашивает Бригадир у Эли.

= Но Эля уже всё поняла, она вспомнила! И — страхи миновали, и со столич­ной самоуверенностью, с лёгкими свободными жестами:

— Я — в Москве должна голосовать! А из-за вас опаздываю! Там мои агитаторы с ума сходят! А вы тут товарища задержи­ваете!



= Только теперь на пашкином лице — понимание — об­легчение — счастье!

— Га-а!.. га-а!.. га-а!.. —

только и может он от радости. Никто его не потянет, ничего не открылось!

= Но — развернулась Техпомощь,

распахнута задняя дверца кузова, и

Бригадир показывает Пашке строго:

— Садитесь.

= Пашка взошёл по ступенькам,

Флегматик закрыл за ним дверь на задвижку.

Пошли садиться.

Шум мотора.

Уже на отходе, через заднюю решётку, Пашка кистя­ми показывает и кри­чит весело:

— Сейчас — потянет! Сцепление остыло — теперь должно тя­нуть. Заводи, заводи!



= И поехала Техпомощь со смутным пашкиным лицом в заднем окне.

А вслед за ней по шоссе потянулся и «москвичок».

Обратный порядок...

Шторка.

= Ресторан.

С его ступенек сходят: Иногородний (средних лет, высокий, в хорошем ко­стюме, шляпе, держит пыльник через локоть) и его Собутыльник (ни­зенький затруханный старичок с редкими усами, одет кое-как).

Второй заметно пьяноват, Иногородний держится безукоризненно.

Сошли и тут же, на тротуаре, в сторонке стали. Ино­городний тепло:

— Ну, спасибо. Хорошо поговорили.

Старичок даже с кряком, как после рюмки:

— Ах, хорошо!..

— Просто — из души в душу. Умный ты человек оказался.

— Ты — умный человек.

Смотрят с любовью друг на друга. Иногородний:

— Я — сердечно рад был познакомиться.

— Я — исключительно рад!

— А теперь так: я тебя не знаю, ты меня не зна­ешь, понял?

— Конечно понял.

— Фамилий не знаем, адресов не знаем, выпили — забыли, так?

— Конечно так.

— И — ты в ту сторону, я — сюда, так?

— У-гм.

Сердечно трясут друг другу руки и расходятся.



Достойно, прилично идёт Иногородний. По скверу. Кто может быть этот человек? Морской офицер, надевший гражданскую одежду? Или спор­тивный тренер? Или цирковой гимнаст на пенсии? Очень строен. А плечи! А держится!

Впрочем, и иностранных шпионов такими изобра­жают.

Идёт себе, видит:

= макет Спутника на постаменте среди сквера.

Дальше аллейка —

и прямо к школе. А там крупно:

ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ УЧАСТОК №… ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

= Подумал Иногородний...



Шторка.

= Наш зал голосования. Никаких пионеров около урны уже нет. За столом — пышноголовая и ещё одна. Все таблички букв уже сдвинуты воедино.

= Над входной дверью — первый час. Входит

Иногородний. Снимает шляпу, торжественно несёт её. Как он строг! Он действительно вошёл во храм.

Крупными медленными шагами цапли он идёт

к столу. Пышноголовая с уважением смотрит на него, готова даже припод­няться.

= Он вытянут, плечи развёрнуты. Нисколько не теряя торжественного выра­жения, лишь едва поведя гла­зами, Иногородний спрашивает:

— У вас — уже уборочка началась?

Смотрит на ручные часы. Пышноголовая поднимает­ся:

— У нас уже практически сто процентов! Наши все проголо...

= Незнакомец явно удивлён:

— А — что же вы будете делать до двенадцати ночи? А — зачем же отводится для голосова­ния восемнадцать часов?



= Даже челюсть стала мешать пышноголовой, она ею — вправо, влево:

— Так ведь... было указание... мы считали...

Незнакомец грустно-грустно кивает головой. Зная род человеческий, он не удивляется, но там, на Олимпе, они иначе это понимают... И припод­няв палец, он смотрит на него,

и она смотрит

= на его палец.

Объясняет незнакомец:

— Надо не указания слушать. Надо ощущать дух. Дух этого ве­ликого дня.

Он волнуется, хотя очень сдержан:

...Перед человеком стоит выбор. Ответст­венный выбор. Может быть, тяжёлый выбор. Избиратель должен придти сю­да не в шаркаю­щей толпе, не толкаясь с соседями. Он должен придти сюда... чтобы здесь, в кабине...

= На лице Незнакомца — трагическое раздумье.

...Посидеть... как бы в одиноч... в одиночест­ве... Оглядеть весь жизненный путь... страны... и свой... И наедине со своею со­вестью... сде­лать правильный выбор.

= Женщины из комиссии стоят перед ним, напуганные.

Незнакомец мягко возвращается к бытовому состоя­нию души.

— Кстати, а где у вас кабины?

— Вон! —


отрывисто показывает широкая челюсть. Незнакомец сильно должен по­вернуться, чтобы увидеть.

= Сиротливые, распахнутые, далеко в стороне.

= На лице Незнакомца — боль.

— Но туда, надеюсь, все заходят? Вы не разре­шаете проходить мимо?

= У пышноголовой, видать, слюну перебило:

— Вы знаете, н-н-не все... Н-нельзя сказать, чтобы все...

— Очень жаль. Очень жаль. Мне придётся... о ва­шем участке... кое-где... да... придётся... Ну, хорошо. Вот по этому открепи­тельному талону... пожалуйста.

Протянул им талон. Читают. Вторая в смущении, дер­жа в руках

два бюллетеня:

— Вы знаете... у нас так получилось... у нас се­годня...

но вырывают у неё бюллетени сильные руки

пышноголовой:

— Пожалуйста! Пожалуйста!

Иногородний взял бюллетени. С прежней чинностью, уже углубляясь в се­бя перед великим мигом (нельзя и представить его на ступеньках рес­тора­на), — идёт в сторону кабин.

Издали хорошо видно, как он вошёл, сел там. И, под­перев голову, заду­мался, даже вверх куда-то смотрит.

= А тут, прыгая через ступеньку, в главные двери вры­вается радостный Пашка. Он всё в той же испач­канной, растрёпанной, без части пуго­виц рубаш­ке. Прыжками к столу. И — хлоп перед женщи­нами

= раскрытый паспорт:

— Алесеенков Павел!

Вторая женщина:

— Вас последнего ждём! Где же вы... Из-за вас...

— Скорей! Скорей! —

просит Пашка. И Широкая Челюсть сообразила: пока никого нет:

— Вот и хорошо. Вот и в порядке. Идите! Быст­ро проходите!

Пашка держит расставленные пальцы, на урну кивает:

— А-а... ничего не надо?

Улыбается ему Широкая Челюсть:

— Нет-нет, ничего не надо. Быстренько! Идите!

А Пашке — тем более ничего не надо! Прыжками, прыжками — и на вы­ход!

И — как раз вовремя! Потому что через главный вход — Бригадир.

Быстро идёт:

— Где Алесеенков? Был Алесеенков?

= Широкая Челюсть:

— Только что проголосовал.

Бригадир:

— Как проголосовал? Задержать! Он должен был... А где Гурий Акинфович?..

— Гурий Акинфович вышли... А вот у нас...

Бригадир бы ещё Пашку догнал, но Широкая Челюсть удержала его, шеп­чет, шепчет и показывает на

ту роковую кабину, где сидит Иногородний. Так и сидит в глубоком разду­мьи, задом к нам, лишь мелкие движения.

= Бригадир выслушал, очень посерьёзнел. И

пошёл к той кабине, стал вблизи настороже.

= Лицо Иногороднего. Стараясь головой почти не шеве­лить, он пытается пе­рекосом глаз охватить, сле­дят за ним или не следят.

И руками он шевелит — до локтей, чтобы по спине не заметно было, —

он тыкает ручкой в чернильницу —

суха! полгода в ней чернила не ночевали... да и перо

сломанное.

= На лице Иногороднего — напряжение, упорство, буд­то он на мачту лезет. Глаза крутятся, голова по­чти не шевелится.

Даже без локтя, одною кистью он лезет во внутрен­ний карман...

нет, в другой...

нет, в третий, —

за карандашом. И, прямо перед собою, на столике, такими же мелкими движениями, а смотреть стара­ясь не вниз, а вверх, —

вычёркивает, вычёркивает, вычёркивает, даже на строчку не попадая.

= Лицо — ожесточённое, страдальческое.

Карандаш аккуратно спрятал,

бюллетени свернул,

= опять принял вид глубокомысленный, торжествен­ный, сидит так.

= А Бригадир-то — наблюдает, а Бригадир старается подсмотреть!..

= но — большая спина у Иногороднего, не видно за ней. Подпер голову, си­дит, размышляет.

Встал! И выходит с просветлённым лицом.

= Бригадир и чует что-то — и не решается подступить...

= И проходит Иногородний — статный, прямой, испол­нивший гражданский долг, никого вокруг как бы не замечая,

ещё над урной постоял —

опустил...

Шторка.

Пьяная песня — слов не поймёшь, а — тоска!

= Макет Спутника на постаменте

среди сквера,

а сквер — перед школой.

= Со спины — двое пьяных в обнимку, идут по скверу.

Это они и поют.

= Они же — с лица. Ох, и горькая же доля — песню тя­нуть. Ох, и работа же — вытягивать.

Идут на нас. И — ногам тяжело, и обнявшись они — чтоб не упасть. Смот­ришь, один другого и поддер­жит.

Дружно враз и остановились —

перед пустой садовой скамейкой.

Посмотрели-посмотрели на неё.

Друг на друга.

И — согласны. Согласно поняли.

Ты, проклятая! Это ты, проклятая, всю дорогу нам загородила.

А ну-ка, мы её... Эх!..

Обнялись крепче, крайними ногами стоят, а средними

в спинку её! Раз толканули!

Два толканули!

Три — нет нам пути другого!

Шатается, но ещё...

ещё разик! ещё разик!

Опрокинули. И — сами за ней шатнулись, едва не упав,

= на нас шатнулись. На нас нависли.

Два лица.

Горым-горьких.



Шторка.

= Наклонясь у задка «москвича», Пашка шкуркою чис­тит, чистит.

Крышка багажника уже навешена, формы все восста­новлены.

Да и зачищать Пашка кончил. Разогнулся. Оглянул­ся —

= Эли нет. Он стоит на улочке перед

Телефонной Переговорной станцией.

Пошёл туда, как был, и со шкуркой в руке.

= Три переговорных кабины. Лампочки внутри не го­рят, и поэтому мы лишь смутно различаем в них фигуры говорящих.

Эля сама не видна, но подвижная её рука выставлена к стеклу, и мы хо­рошо видим,

как она при разговоре водит по стеклу,

разрисовывает неопределённые, но ласковые виньет­ки;

потом тревожный постук: остановись! не так! не то! ты не понял!

и опять рука успокаивается, снова поглаживает, по­глажи­ва­ет...

= Посмотрел на всё это Пашка, посмотрел, шкуркой по голове про­вёл

и пошёл себе.

Шторка.

Гул компрессора.

= А вот он уже и красит, распыляет краску по багажни­ку...

докрашивает, докрашивает...

Это — перед распахнутыми дверьми какого-то гаража

во дворе. Рядом — санитарная машина стоит.

= Тут же и Эля, весёлая, наблюдает. Ей нравится, как сделано.

Пошёл Пашка в гараж,

выключил компрессор,

вернулся.

— Хорошо краска подошла. Сейчас пятнадцать минут посохнет — сама не заметишь, где кра­шено, где нет.

= Оба они. Она — чистенькая и в поездку, он — в гряз­ной рубахе с закатан­ными рукавами, да и волосы так ни разу и не были у него причёсаны толком.

Вот и минута прощанья, уже им не ехать вместе и не работать... Улыбается Пашка:

— Ну, когда ещё в жизни разобьётесь... Приез­жайте... Пашку те­перь знаете... Для вас все­гда...

= Пробрало и Элю. Вот уж не думала, не гадала. Машет рукой:

— Знаешь... сейчас!

Бросается в машину

и оттуда несёт медвежонка:

— Вот! Это — будет тебе! Рассматривай как талисман. Даже от чёрной кошки...

Пашка и берёт и не берёт... Растерялся. Конечно, до­рого — талисман, но:

— Поменьше бы что... Куда с ним? Засмеют ре­бята...

= Не обиделась Эля, поняла! Опять в машину метнулась и оттуда

несёт маленькую обезьянку на шнурке:

— Вот! Эту — хоть на грудь вешай!

Сама ж ему и навесила, сверх рубашки.

= Смотрят друг на друга. Хотел бы Пашка что-то ска­зать, да слов нет. Там, на горке, проще было...

— Сейчас! —

говорит и он, и тоже идёт подарок искать.

= Под стенкой гаража лежит его связка знаков. Переби­рает:

запрет сигнала,

запрет бутылки... всё не то. А вот! — вытаскивает,

несёт ей:

— Вот! Самый лучший знак! Правда, редкий, очень редкий. Возьми на память, как ехали с тобой... «Конец ограничений»! Отмена всех запретов!

И протягивает ей этот знак.

Жмётся и Эля:

— А — что ж я с ним? Куда же?..

— Ну, что, что! В Москву будешь въезжать — по­весь на входе...

Передавая знак, оба они в улыбках.

О невозможном.

= И сам этот знак — на весь экран.

Ноябрь 1968

Рязань

КРАТКИЕ ПОЯСНЕНИЯ
Сценарий написан в ноябре 1968 по внешнему заказу студии «Мосфильм», и выполнялся как заказ, хотя ясно было, что поставлен не будет. Использован эпизод автомо­бильной аварии самого автора и починки в Рязани «по левой». Мастер Паша списан с натуры. Эпизоды рязан­ской жизни. Эпизоды избирательного дня — из рассказов знако­мых «агитато­ров». «Иногородний» — Георгий Тэнно (один из свидетелей и героев «Архипелага», друг автора) незадолго до смерти (1967), истинный эпизод.

Едва сценарий был сдан на «Мосфильм» в конце 1968, — тотчас же остановлен «сверху».

Сценарий впервые напечатан в «вермонтском» собрании сочинений (Т. 8. Пьесы и киносценарии, 1981).

Никогда не экранизовался.







Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет