Книга дцп. История о том, как родительская любовь победила тяжелую болезнь



жүктеу 1.38 Mb.
бет1/7
Дата05.04.2019
өлшемі1.38 Mb.
түріКнига
  1   2   3   4   5   6   7

КНИГА

ДЦП. История о том, как родительская любовь победила тяжелую болезнь.



ГЛАВА 1
опровергая множество мрачных предсказаний относительно своих шансов на жизнь. Меня отвезли обратно в палату. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кретоновые зана-вески, рисовало морозные узоры на кленовых стульях и бюро. Медсестра помогла мне расчесать волосы и перевязать их лентой.' — А теперь наденем нашу кофточку, попудрим нос и подкрасим губы. Потом она ушла. Мне стало понятно, что имела в виду моя подруга, когда сказала, что медсестры ведут жизнь во множественном числе. Я лежала тихо, переполненная счастьем. Оно было хрупким, как скорлупа, и я чувст-вовала, что движение или звук могут его разрушить. Большую часть этого счастья состав-ляло облегчение, что Джимми не придется снова пережить то страдание, которое он ис-пытал в прошлом году, когда умерла наша вторая дочь. Сегодня случилось чудо, и я все еще ощущала радость и изумление, проснувшиеся во мне при громком крике ребенка. Мысли перескакивали с одного на другое, и, наконец, я сосредоточилась на том, что маленькая Мари похожа на меня; хорошо бы, эта малышка была похожа на своего папу. — Девочки должны быть похожи на отцов, — сонно размышляла я. Если она будет похожа на отца, то вырастет красавицей. У Джимми удлиненное лицо, энергичное и славное, аккуратный нос, решительный подбородок с ямочкой, и голубые, как летнее небо, глаза, глубоко посаженные и чуть-чуть раскосые, красивая линия высо-ких скул. Уши у него красивой формы, прижатые к голове. Она сможет носить любую прическу, а если у нее к тому же будут такие же густые и волнистые волосы, как у него, — чего еще может желать девочка? Мы были женаты шесть лет, но при мысли о Джимми мое сердце по-прежнему начи-нало биться быстрей. Я знала, что делала, когда предложила ему жениться на мне. Услышав шаги и осторожный стук в дверь, я открыла глаза и увидела его, нереши-тельно стоящего в дверях. Он держал в руках коробку, и по предыдущему опыту я знала, что радость Джимми может выразить себя только в форме четырехфутовых гладиолусов самых ярких цветов. Он быстро подошел, положил цветы в ногах кровати и обнял меня. — Ты еще красивей, чем всегда, — сказал он и, придвинув к кровати стул, двумя руками взял мою руку. В дверь постучали. — Войдите, — крикнула я. Это был доктор Джон Грэнди, наш педиатр. — Что вы думаете о нашем ребенке? Она такая же хорошенькая, как Мари? Вы со-считали у нее пальчики на руках и на ногах? — Да-да. И голубые глаза — и что еще? — улыбнулся он. Он сел возле кровати, и я ждала, что вот сейчас он примется выражать свой восторг. — И это все, что вы можете сказать? — спросила я, смеясь, что он не проявляет та-кого энтузиазма, как мы. Джимми встал, взял цветы и вручил их мне. Я сняла крышку — вот они, все восем-надцать, по дюжине цветков на каждом стебле, оранжевые, желтые и малиновые. — Какая прелесть. Можешь поцеловать меня еще раз. Джимми взял коробку и по-ложил ее на бюро. — Вы, Джон, что-то очень тихий, даже для вас это слишком,— заметила я. Джимми снова сел и взял меня за руку. Джон облокотился на спинку кровати. — Вы когда-нибудь видели такую крошку? — спросила я. — Никогда, — ответил он, пристально глядя на меня. — Пока вы тут прихораши-вались, мы с Джимми поговорили. Джимми сжал мою руку. — Мари, — мягко произнес Джон, — вы должны понять, для нее еще все далеко не позади. Я уже сказал Джимми, мы старые друзья, и для нас всех лучше трезво оценивать шансы Карен. Я была права — скорлупа оказалась Хрупкой и звук тут же разрушил ее. В комнате стало очень тепло. День обещал быть жарким. Джон переступил с ноги на ногу, и я подумала, что он движется очень медленно, но потом поняла, что он никогда не делает лишних движений. Я посмотрела на Джимми. Он был бледен и не сводил глаз с Джона. Я вдруг вспомни-ла, что он был бледен, когда вошел в палату. Голос Джона звучал тихо и спокойно. — Я уже сказал Джимми, что ни один недоношенный ребенок не может считаться вполне нормальным и благополучным, и его шансы на выживание зависят от веса. Любой новорожденный с весом меньше пяти фунтов считается недоношенным, даже если он ро-дился в срок. Джимми зажег сигарету и дал ее мне. — Через день-другой, — продолжал Джон, — мы будем знать, полностью ли раскры-лись у нее легкие и сможет ли она сама есть. — Что еще может случиться? — спросила я. — Мы еще несколько месяцев не можем быть уверены на счет ее зрения, — ответил Джимми. — Как объяснил Джон, нам предстоит нелегкое дело. Каждая набранная унция — выигранная битва; фунт — победная кампания. В лучшем случае у нее около 20-40 шансов выжить. Мы разговаривали около часа, и Джон собрался уходить. Несмотря ни на что, его чест-ность и уверенность действовали ободряюще. — Я распорядился, чтобы у Карен круглосуточно дежурили три медсестры, — сказал он уже в дверях. — Я еще зайду попозже. Спустя много времени, да и то случайно, я узнала, что много часов, особенно по ночам, доктор Джон провел возле Карен. Когда он ушел, я повернулась к Джимми. — Слава Богу, что у нас есть Джон. Если кто и сможет выходить ее, так это он. Он будет работать, мы станем горячо молиться, и в один прекрасный день она выйдет от-сюда кругленькая и толстенькая. — Ну конечно, — сказал Джимми. И он в самом деле верил в это. Время, проведенное в больнице, было для меня трудным. Каждый раз, когда я слышала в коридоре звук колес, мне казалось, что это везут еще один баллон с кисло-родом для Карен. Любой разговор в холле казался мне срочным консилиумом. Звук быстрых шагов был как сигнал «опасность». Утренний звонок на послеродовом отделении раздается раньше, чем на других, в пять пятнадцать. Однако здесь это не скорбный звон, а радостный благовест нового дня и новой жизни. Малышей приносят матерям с пяти до шести. Я лежала в предутренних сумерках и прислушивалась к шумным каталкам с новорожденными — их везли по коридору и останавливались, чтобы отнести с тележки к матери. Когда они, не замедляя хода, проезжали мимо моей двери, я старалась думать только о том, как нам повезло — она держится, даже немного набрала вес. Но за двадцать четыре часа бывает шесть корм-лений, и это было для меня нелегким испытанием. Мне не терпелось встретиться со своей дочерью, хотя бы через окно. Двадцать второго августа, когда ей было четыре дня, встреча состоялась. Я тщательно подкрасилась, расчесала волосы и завязала их лентой под цвет своего халата. С трудом, опираясь на медсестру, я встала с кровати и опустилась на кресло-каталку. Это происходило еще за несколько лет до того, как наука настолько продви-нулась вперед, что мам, как сейчас, уже на следующий день после родов отправляют на прогулку. Медсестра вывезла меня из палаты и через холл привезла в отделение для новоро-жденных. Дверь там была посередине, а обе стены вдоль коридора — стеклянные. Это была светлая комната, со множеством окон, утреннее солнце ярко светило на нежно-желтые стены. Умывальники и столы со всем необходимым для малышей были справа. Кроватки с новорожденными аккуратно стояли по четыре в ряд. Налево, как раз у окна, где я стояла, находились три продолговатые ящика из стекла и ме-талла, окруженные множеством непонятных трубок и циферблатов. Это и были инкубато-ры. Нас с Карен представила друг другу сестра Джеки Байя, улыбавшаяся мне глазами — всю нижнюю часть лица у нее закрывала маска. Она показала мне на мою дочь, лежавшую в ближайшем инкубаторе. Осторожно встав с кресла, я со страхом и радостью впервые по-смотрела на свою малышку. Карен с головы до ног была закутана в вату. Увидев ее впервые, я была потрясена — она казалась такой крошечной. Как может жить такой малюсенький человечек, удивлялась я, наблюдая за ней. Она же меньше любой из кукол Мари. Я ухватилась за подоконник и стояла, пытаясь уловить ее дыхание. Немного погодя я была уверена, что мне это удалось. Теперь я стала изучать ее с эстетической точки зрения. Мне кажется, это был самый изящ-ный младенец из всех когда-либо существовавших. Я не могла оторвать от нее взгляда. Как мне хотелось дотронуться до нее, взять ее на руки! Должно быть, я уже долго простояла там, когда почувствовала, что мне становится пло-хо. С трудом оторвавшись от Карен, я снова опустилась в кресло. Сестра отвезла меня в палату, уложила в постель, вышла на минуту и вернулась с лекарством, хотя и отврати-тельным на вкус, но вернувшим мне силы. Когда она ушла, я лежала с закрытыми глазами и старалась восстановить в памяти каждую деталь крошечной головки. Через три дня меня выписали. Прежде чем уйти, я долго стояла у окна, запоминая черты моего ребенка. Я заметила одной из сестер, что голова Карен не больше апельсина, кото-рый я съела на завтрак. — Ничуть не больше, — ответила она, — а весит меньше, чем цыпленок, которого я вчера купила на ужин. Но погодите немного. Скоро она станет величиной с целого индюка. Для большинства людей больница — что-то вроде разбойничьего логова, где их держат заложниками и, прежде чем выпустить, что-нибудь отбирают: аппендикс, гланды или несколько фунтов веса после болезни. Но та же больница, подобно Робин Гуду, пытается искупить свою вину, восстановить свое доброе имя, одаривая других. Женщина, например, забывает обо всем, когда ее везут к дверям, а рядом шагает мед-сестра с маленьким, мягким сверточком. Бабушка, рожавшая детей дома, у себя в спальне, в окружении кастрюль с горячей водой (я никогда не могла понять, для чего они нужны и никогда не видела в больнице ни одной кастрюли), была лишена одного — ей не дано было испытать ту радость и волнение, которые ощущаешь, когда несешь домой свое новорожденное дитя. Мы с Джимми уже прочувствовали эту радость, когда привезли домой нашу первую дочь, Мари. Он внес ее в дом так, как не вносил в него ни одно приобретение — Джимми был немного напряжен и очень горд. Тогда, два с половиной года назад, мне показалось, что я долго отсутствовала. Все вокруг одновременно выглядело родным и в то же время каким-то незнакомым. Джимми включил термостат на 26о, чтобы мы «не замерзли». Там, где раньше была наша кровать, стояла нарядная колыбелька. На комоде лежали горы пеленок. В ванной коробочки талька, баночки, бутылочки с детским кремом и маслом вытеснили брит-венные принадлежности Джимми и мою косметику. На столе стояли детские весы. В ванной расположилась складная ванночка. В доме была суматоха, в доме был младе-нец, и это было чудесно. На этот раз нас ожидала дома Мари. Повернув за угол, мы увидели на лужайке ее и маму. Никогда они не казались мне такими красивыми. Мама — женщина редкой кра-соты. Она маленькая, изящная, с точеными чертами лица. С двадцати четырех лет у нее совершенно седые волосы, и в тот день они отливали голубым, словно свежевыпавший снег. Я видела, что она вымыла, вычистила и накрахмалила Мари. Но было также заметно, что бабушке стои-ло немалых усилий сохранить внучку в таком виде до нашего приезда. Мари была здоро-вым, непоседливым ребенком и к тому же умирала от нетерпения. Когда мы подъезжали к дому, я, помнится, подумала, что наша улица пахнет лучше любой другой, потому что под жарким солнцем еще сильнее ощущается аромат сосны и свежескошенной травы. Когда машина остановилась, Мари вырвалась у пытавшейся удержать ее бабушки и бросилась к нам. Вдруг она резко остановилась и с недоумением посмотрела на меня. Не на лицо, а на мои пустые руки. Еще много месяцев назад мы объяснили ей, что, когда ма-лыш родится, заботиться о нем будет она, а мы станем делать то, с чем она не сможет справиться. Я знала, что Джимми, стараясь уберечь ее от разочарования, постарался объ-яснить, что я не принесу с собой малышку. Теперь она смотрела на мои пустые руки, и я чувствовала, что мои акции стремительно падают: ведь я совершила непростительный грех — нарушила свое обещание. — А где мой ребенок? — спросила она. — Папа же тебе объяснил, — сказал Джимми, шагнув вперед, — что малышка еще слишком слабенькая, и ее нельзя пока взять домой. — Мама обещала. Джимми положил было руку ей на плечо, но Мари увернулась, трогательная, крошеч-ная фигурка, воплощенное огорчение и разочарование. Я уже открыла рот, но Мари спросила: — А почему она не может окрепнуть тут? Я объяснила, что Карен нужны врачи и медсестры, чтобы помочь ей окрепнуть — до-ма мы этого сделать не сможем. — Я могу ей помочь. Я забочусь о Сьюзен, и она не болеет. Сьюзен — ее любимая кукла. В это время мама вышла из дома — она ушла, чтобы не видеть обиды и разочаро-вания Мари. — Я думаю, мамочке лучше сесть, — сказала она. — Давай поможем ей дойти до дома. Мари повернулась и пошла рядом со мной, не делая ни малейшей попытки помочь мне. Мы с мамой прошли в детскую, а Джимми с Мари остались в гостиной. Около кроватки Мари стояла заново отделанная колыбель. Увидев стоящие рядом кроватку и колыбель, я испытала пугающее чувство неудачи. Из гостиной доносился успокаивающий голос Джимми, сочувствующий, ласковый, терпеливый. Сьюзен, кукла, лежала на кровати Мари в странной позе, характерной для старых, любимых кукол. Я подняла ее и взяла с собой в гостиную. — Заинька, мне кажется, Сьюзен соскучилась и проголодалась. Наверно, ее пора кормить. — Покорми ее сама, — расстроенно ответила Мари. Я подошла к дивану и протис-нулась между Джимми и Мари. Джимми обнял меня, а Мари прижалась поближе. Мы сидели втроем, ощущая какую-то новую близость. Близость, вызванную желанием, чтобы здесь, рядом с нами, был новый член нашей семьи, до которого никто из нас еще даже не дотронулся.

ГЛАВА 2


Жизнь понемногу входила в свое русло. Я старалась побыстрее сделать домашние дела, чтобы успеть в больницу с двух до трех часов. Мари была еще слишком мала, чтобы брать ее с собой. Мне приходилось оставлять ее у знакомых или кто-то из соседей сидел с ней до моего возвращения. Мы установили расписание дежурств вечерних «нянь», чтобы с семи до восьми мы могли ходить к Карен вместе с Джимми. Вернувшись домой, я купа-ла Мари, одевала ее в пижаму, и мы все вместе читали вечернюю молитву. Мари всегда заканчивала ее просьбой: — Пожалуйста, Боженька, сделай так, чтобы моя сестра побыстрее окрепла и верну-лась домой. Она так сильно хотела этого, что сжимала ножки, стискивала ручки и зажмуривалась. Обедали мы в спешке, боясь потерять хоть несколько минут от свидания с Карен. Нам было даже трудно идти по коридору — хотелось бежать. Прежде всего мы останавлива-лись возле медсестры и смотрели медкарту: сколько раз давали кислород, есть ли при-бавка в весе, сколько раз и чем кормили. Ни один архитектор, проектирующий небо-скреб, не относился с большим вниманием к граммам и сантиметрам. Подходя к окну детского отделения, мы всегда брались за руки, и Джимми говорил: — Сегодня она выглядит гораздо больше и жизнерадостнее. Или: — Посмотри, как она улыбается. — Она разговаривает с ангелами, — отвечала я, потому что так мама всегда толковала улыбки младенцев, и это казалось мне вполне разумным объяснением. Мы смотрели подолгу, не отрываясь. При малейшем движении ручек или ножек Джимми восклицал: — Посмотри, какая она сильная! — Вот молодец! В коридоре, под окном палаты новорожденных, собирается самая гордая публика. Папы, дедушки, бабушки, сестры, братья, друзья и знакомые. Мы радовались, что нас никто не знает, и с интересом слушали, что говорят о нашей дочери. — Эл, гляди-ка! Ты видал когда-нибудь такую крошку, как вон та, в инкубаторе? Просто не верится, что настоящая. На что Эл отвечал: — Это точно, маленькая. Даже смотреть страшно. — Ой, ты только погляди на эту малышку. Если бы сам не увидел, никогда бы не поверил. За те месяцы, пока Карен не перевели из отделения для новорожденных в детское отделение, мы перевидали множество взрослых и младенцев. Нас глубоко трогал доб-рожелательный интерес, который люди проявляли к нашей дочери. Первое в жизни путешествие Карен совершила из отделения новорожденных в дет-ское отделение, в другом конце здания. Событие было торжественное и должным обра-зом оформленное, с длинным кортежем и теплым приемом. Работники отделения но-ворожденных никак не хотели отдавать ее в педиатрическое и вели себя очень похоже на вдовствующую герцогиню, давшую легкомысленной кузине поносить бриллианто-вую тиару. Когда перевод был торжественно завершен, доктор Джон улыбнулся нам с Джимми и оставил нас одних с дочерью. Мы оба старались не заплакать и, наконец, — о чудо! — мы коснулись ее. — Такая нежная, — сказал Джимми, чуть дотрагиваясь пальцем до ее ручки, и радо-стно воскликнул: — Ой, смотри, у нее ноготочки! Мы взглянули друг на друга и поняли, что думаем об одном и том же. Тайком, словно два грабителя, уносящие картину Рембрандта, мы осторожно расковыряли оде-яльце с одного боку и, бросая осторожные взгляды на дверь, заглянули внутрь. — Джимми, — прошептала я, — у нее на ногах тоже ноготки. — Смотри, как она выросла — ножки уже, наверное, дюйма полтора. Джимми так и не вернулся в этот день на работу. Мы до вечера просидели возле Карен, робко дотрагиваясь до ее крошечных ушек, нежных щечек и даже коленок — сквозь оде-яльце. В тот вечер Мари легла спать очень поздно, чтобы мы смогли ей обо всем рассказать. Заканчивая вечернюю молитву, она добавила еще одну фразу, которая с тех пор стала по-стоянно завершающей: — Спасибо тебе, Боженька, за все. Теперь, когда мы могли касаться Карен, наши посещения стали еще интереснее. Она не могла понять сказки, а с моим голосом лучше петь песни у себя в будуаре, поэтому я ста-ла насвистывать детские песенки. Я сидела возле ее кроватки и целый час свистела. Скоро я стала настоящим мастером этого дела. Наступило Рождество, а с ним и свадьба моей сестры. То, что Кей выбрала в мужья Тима Монро, делало это событие еще радостнее. Он был славный, веселый юноша, та-лантливый музыкант. Но хотя мы и радовались за Кей, все же были просто не в состоянии принимать активное участие в предсвадебных хлопотах. Они обвенчались утром двадцать шестого декабря. Темноволосая красавица Кей была великолепна в белом атласном платье. За декабрем пришел январь, за январем — февраль. Карен стойко держалась, продол-жая медленно, но упорно набирать грамм за граммом. Февраль быстро сменился мартом. Она весила уже семь фунтов. Ей было семь месяцев. Во вторую субботу марта, придя к Карен, мы с Джимми застали у нее Джона. — Я думаю, мы уже вполне можем подумать о выписке Карен, — сказал он. Я села на ближайший стул, побледневший Джимми прислонился к стене. — Если она будет стабильно прибавлять в весе, — продолжал Джон, — через месяц ее можно будет отпустить домой. — А как ее глаза? — спросила я, мысленно читая молитву. — Насколько я могу судить, зрение у нее идеальное. Я уже говорил, при рождении у нее было от двадцати до сорока шансов. Ну что же, теперь можно сказать, что она ими воспользовалась. Доктор Джон обладал редкой невозмутимостью, но тут даже он не выдержал и улыбнулся. Мы втроем сидели вокруг кроватки. Неожиданно раздался тихий протяжный звук. Мы все ахнули. Карен. Она свистела. Джимми и я в изумлении уставились друг на друга, а Джон расхохотался. — Мне придется извиняться не перед одной сестрой, — объяснил он. — Примерно неделю назад мне рассказали об этой — этой несколько неожиданной для семимесяч-ного ребенка деятельности. Он снова начал смеяться. — История разошлась по всей больнице, но я, признаться, отнесся к ней с большой долей сомнения. О Боже! Потрясающе, просто потрясающе! В году тысяча девятьсот сорок первом от Рождества Христова март был долгим ме-сяцем. Первая неделя апреля тоже тянулась до бесконечности, и вдруг, неожиданно, как никогда раньше, от земли к небу рванулось бурное разноцветье тюльпанов, жон-килей и фиалок. Ясным воскресным утром Джимми, Мари и я с трепетом и восхищением стояли пе-ред клумбой с фиалками. Фиалки всегда наводят меня на мысли о младенцах, и, стоя там, я жалела о потерянных месяцах младенчества Карен. Подъехал на машине Джон. Мари подбежала к нему, и вместе, держась за руки, они подошли к нам. Достаточно было взглянуть на него, и все стало ясно: — Это радостный визит. Карен восемь месяцев, она весит восемь фунтов, и вы можете забрать ее домой. Мы с Джимми переглянулись и бросились обнимать Мари. Она вырвалась и побежала в дом. Я было рванулась за ней, но остановилась и вернулась к Джимми и Джону. — Мы должны забрать ее прямо сейчас? — в панике спросила я и сама пришла в ужас от своего вопроса. Бедный Джимми ошарашенно взглянул на меня. Джон только кивнул и сказал: — Типичная реакция в подобных обстоятельствах. Ничего страшного. Мое смущение от того, что я задала такой вопрос, прошло, но страх остался. Неожи-данно у меня возникло множество вопросов. Я вела себя как женщина, никогда не дер-жавшая в руках ребенка. Ответы Джона вселили в меня некоторую уверенность. Я отпра-вилась в дом и обнаружила, что Мари стоит на кукольном сундучке и пытается достать подносы, бутылочки и прочее имущество, лежавшее убранным в течение всех этих долгих месяцев. Мы вместе составили список нужных вещей и отправили папу по магазинам. Мари куда-то исчезла на несколько минут — скоро я узнала, куда именно. Она сооб-щила новость соседским ребятишкам, и минут через десять они начали появляться у нас во дворе, танцуя и вопя от радости. Следом за хозяевами явились их собаки, и вскоре в доме собралась дюжина малышей и пять собак (не считая нашей собственной). Мечась из кухни в детскую, в ванную, я спотыкалась о детей, наступала на лапы их барбосам. Дети и собаки любят принимать участие во всех событиях и считают, что шум делает все происходящее еще интереснее. Я снова прибежала в ванную и схватилась за голову, увидев, что аккуратно поставила бутылочки и стерилизатор в ванну. (Через не-сколько дней я обнаружила свою шляпу в увлажнителе, а пучок моркови — в шляпной картонке.) Я вернулась в гостиную. Мари с наслажде- нием играла роль хозяйки. Единственное, что мне оставалось — отложить все дела до вечера, когда она ляжет спать. Я проскользнула в спальню и тихонько заперла дверь. С облегчением опустившись на кровать, я подумала о многих людях, которых так обрадует эта новость, и протяну-ла руку к телефону, чтобы рассказать о чуде. Это было именно чудо. Чудо любви, науки и молитвы. В эту ночь мы с Джимми почти не спали. Мы были переполнены ожиданием сле-дующего дня. Наконец мы уснули, но прошло не больше часа, как в дверь постучали. Я открыла глаза — было еще темно. — Войдите, — недоумевая произнесла я, подумав, что стук мне, наверное, при-снился. В комнату вбежала Мари и взобралась на кровать. — Пора ехать за Карен. Ей не захочется ждать. Я ужасно не люблю ждать. У нее такая красивая кроватка. Молока вы купили? Можно мне будет ее покормить? А оде-вать? Знаешь, я уже научилась застегивать булавки. Она остановилась перевести дух и уселась к Джимми на грудь. Он глупо улыбался. — У тебя идиотско-счастливое выражение лица, — сказала я. — Ты посмотри на себя в зеркало, — ответил он и встал с кровати. К восьми часам пошел дождик, блестящие капли падали на нас, как благословение. Все утро звонил телефон и рассыльные доставляли коробки с цветами. Принесли одну совсем малюсенькую. В ней лежал букетик цветов размером не больше трех дюймов. Это был подарок моего кузена Мартина, крестного Карен. День становился все жарче, но мы прихватили с собой большую стопку одеял. В больницу мы прибыли всего за десять минут до назначенного срока. Мама с Мари ос-тались ждать на улице, а мы пошли выписывать. Джимми старался казаться невозму-тимым, но я заметила, что он шагает через две ступеньки. Когда мы прощались, в педиатрическом отделении собралось еще больше народу, чем при поступлении. Пришел Джон и еще несколько врачей и медсестер, не только из педиатрического отделения, но и из отделения новорожденных. Когда Карен завернули и медсестра протянула Джимми дочь, он отказался нести ее. Я думаю, он просто испугался. Несмотря на несколько одеял, сверток оказался совсем крошечным. Карен была вся в белом и выглядела просто красави-цей. Она поджимала губки, что-то тихо мурлыкала и переводила блестящие глазки с одно-го на другого. Радостная процессия двинулась по коридору. По дороге нас часто останавливали люди, незнакомые с нами, но знавшие Карен, и желали нам счастья. Джон проводил нас до две-рей и на прощание произнес слова, которые я помню по сей день: — Знаете, ребятки, по всем правилам науки Карен не должна была выжить. Я думаю, что Бог сохранил ее для какой-то особой цели. Мы с Мари радостно принялись нянчиться с Карен. Она выглядела (и вела себя), как новорожденный младенец. Разве что иногда свистнет. Ела она то же, что и в больнице, но начала сильно толстеть. Мы решили, что это результат дополнительной любви и заботы. Она была очень красива — светлые волосы, серо-зеленые глаза, длинные черные ресницы, нежный цвет лица и неотразимая улыбка. Месяцам к девяти мы смирились с полнотой дочки и стали ждать ее развития, как это было с Мари. Сначала я заметила, что она не проделывает очаровательное упражнение, свойственное всем младенцам — крохотная пухлая ручка хватает еще более пухлую нож-ку и легко, без усилий, засовывает в рот большой палец. Потом я заметила, что она не сбрасывает ножками одеяльце, что в какой бы позе я ее ни оставила, в ней она и останется до моего прихода. Карен не делала попытки поиграть с яркими игрушками, которые я ве-шала на перила кроватки, не вставала на колени и не пыталась ползать. Я поговорила с Джоном. Он ответил, что Карен потребуется время, чтобы догнать дру-гих детей, что нет уни- версального графика развития младенцев, что все дети разные. Мари развивалась очень быстро и не может служить меркой для Карен. — У нее просто немножко замедленное развитие, — сказал Джон. — Дайте ей время. Было трудно удержаться от сравнений, и мы убрали дневничок Мари подальше. Но любые родители помнят, как расцветал разум и тельце их ребенка. День проходил за днем, но никакого расцвета у Карен не было заметно. Большинство родителей (включая нас) с восторгом рассказывают, что их отпрыск уже с первых дней жизни может держать головку. — Вы только посмотрите, какой сильный! — восхищаются они, забывая, что все соседские малыши делают то же самое. То есть — все, кроме Карен. Другие малыши уже давно научились переворачиваться — Карен нет. Все научились тянуться за по-гремушками и хватать их — Карен нет. Не могу сказать точно, когда во мне впервые проснулся страх. Возможно, во время торжественной церемонии — ванны королевы. Мы с Мари напрасно дожидались, ко-гда же Карен начнет тащить в воду все, что попадется под руку. Она весело смеялась, но ручки и ножки не взбивали воду в ванночке. Они только слегка шевелились и ка-зались напряженными. Ручки никогда не пытались схватить мыло, мочалку или одну из ярких игрушек, плававших рядом. А может быть, это случилось во время одного из кормлений, когда я тщетно дожи-далась, чтобы она схватила бутылочку или оттолкнула ложку с едой. Так было с Ма-ри. Но не с нашим вторым ребенком. Люди говорили, что Карен «хорошо себя ведет», а меня охватывал страх. Младенцы в этом возрасте не «ведут себя», они просто жи-вут. А может, это случилось, когда мы качали ее, а она не вертелась и не ерзала на ру-ках. Или когда она не хватала и не дергала папин галстук — забавная, хотя и раздра-жающая привычка всех младенцев. Или когда мы наклонялись к ней, а она не хватала нас за волосы. Думаю, именно этих шалостей нам и не хватало больше всего. Однажды вечером я шила в гостиной и вдруг заметила, что Джимми уже довольно дол-го сидит, склонившись над какой-то книгой. — Что ты читаешь? — спросила я, берясь за очередной носок. — Сейчас, сейчас, — ответил он. Через несколько минут Джимми встал и так тихо, с виноватым видом пошел к книжному шкафу, что у меня возникли подозрения. Под пред-логом поиска сигарет я зашла в библиотеку. Как я и предполагала, он прятал в шкаф дет-ский дневник Мари. Через несколько дней после этого он неожиданно рано пришел до-мой. Я не слышала, как он вернулся, и, войдя в спальню, Джимми застал меня с перепле-тенным в розовый муар дневником Мари в руках. До сих пор звонок телефона возвращает меня в то время. По крайней мере один раз в день Джимми звонил и спрашивал: — Привет, детка! Как там Карен? — Отлично, — надеясь, что мой голос звучит достаточно жизнерадостно. — А Мари? — И я пространно излагала все ее проделки, оттягивая момент, когда бу-дет задан следующий вопрос: — А что сегодня делала Карен? — Она хорошо позавтракала, — отвечала я, — выкупалась и отдыхает. И тут я вся сжималась, зная, что будет дальше. — Это все отлично, но что она делала? На это был только один ответ. — Она ничего не делала, но подожди до завтра, дай ей время. Наступало завтра, но мой ответ оставался прежним. Я начала бояться того, всегда долго-жданного, момента, когда Джимми, насвистывая, возвращался домой. Я совершала при-вычные действия, проверяла огонь под каст- рюлями и сковородками с обедом, пудрила нос, поправляла прическу, но уже не бе-жала радостно к дверям. С каждым днем мне становилось все труднее встречать его. Мари с радостным визгом бросалась к отцу, они устраивали короткую потасовку; по-том он клал на стол свои бумаги и подходил ко мне: — Не найдется ли поцелуя для самого преданного поклонника? У меня находился, и не один. А потом, словно между прочим: — Карен что-нибудь делала после моего звонка? — Нет, Джимми. — Ну что же, подождем еще. Не одни мы испытывали беспокойство и огорчение. Постепенно страх пришел и к другим: к моей маме, к родителям Джимми, к братьям, сестрам, тетушкам, дядюшкам, кузенам, друзьям и соседям. Если уж такая мелочь, как больной зуб или помятое крыло автомобиля вызывают поток советов, то в нашей ситуации это было больше похоже на потоп. Очень скоро мы выработали свою, особую технику: каждому советующему давали понять, что считаем его слова воплощением мудрости, и тут же забывали о них. Каждые две недели мы посещали Джона, и каждый раз спрашивали о том, что Ка-рен, по нашему мнению, должна была бы делать, но не делала. И каждый раз получа-ли все тот же ответ: — Не волнуйтесь, у нее замедленное развитие, потерпите. Наши опасения росли с каждым днем. Постепенно у нас возникла уверенность, что с Карен что-то не в порядке, но что именно? Эта неопределенность была так мучи-тельна — казалось, любой, самый суровый приговор был бы облегчением. С неиз-вестностью бороться невозможно. Ранним жарким утром двадцать шестого августа я встала кормить Карен. Пока я переодевала ее, Джимми пошел подогреть еду. — Сегодня я не иду на работу, — заявил он, передавая мне бутылочку. Я удивленно подняла на него глаза. — Я собираюсь позвонить Джону и отправиться к нему на прием. Мы должны что-то решать с Карен — и сегодня же. — Да, — огласилась я, — так дальше продолжаться не может. Я крепко прижала к себе Карен. Ей был ровно год, и она уже четыре месяца прожила дома. Мы попросили Хоуп Лоури посидеть с малышами и к половине одиннадцатого отпра-вились к Джону. Он ждал нас. Джимми начал едва ли не с порога: — Джон, мы, похоже, совершили ошибку, не рассказывая о том, какое разрушительное воздействие оказывают на нашу семью страхи и неопределенность. Мы с Мари хорошень-ко обсудили ситуацию и согласились — пусть что угодно, только бы знать. Он сел и закурил, не отрывая взгляда от Джона. — Джон, — сказала я, — пожалуйста, поверьте, мы можем приспособиться к любой ситуации, но как приспособиться к неизвестности? С тенью нельзя бороться. Мы не мо-жем больше так жить. Он внимательно посмотрел на нас, словно оценивая по отдельности и как пару. Я не могла понять выражения его лица, хотя и заметила, как напряженно сжался его рот. Под ним заскрипело кресло, когда он наклонился вперед и решительно хлопнул ладо-нями по столу. — Я довольно давно начал подозревать, что у Карен спастический, а точнее — цереб-ральный паралич. Мы с Джимми недоуменно переглянулись. Слово это нам ничего не говорило. — Что это такое? — осипшим вдруг голосом спросил Джимми. Джон внимательно рассматривал свой нож для разрезания бумаг, потом положил его, тщательно выровняв по краю промокашки. Потом отодвинул кресло и повернулся к окну. — Я не изучал спастический церебральный паралич ни в медицинском институте, ни в интернатуре, — медленно начал он. — Честно говоря, это всего второй случай в моей практике. — Что вам про него говорили? — спросил Джимми. Джон, казалось, был полностью поглощен созерцанием москита, бившегося в оконное стекло. Наконец он заговорил, еще медленнее, чем раньше. — Мне говорили, что сделать в таком случае ничего нельзя. — Но что это значит? — я почти кричала. Джон повернулся к нам. — Мне говорили, — казалось, эти слова требуют от него физических усилий, — что ребенок, больной церебральным параличом, никогда не будет сидеть, ходить, что- то делать руками. — О Боже! Джимми побелел, на лбу у него выступили капли пота, он не отрывал взгляда от врача. — Конечно, это было много лет назад, — продолжал Джон, — может быть, с тех пор наука ушла вперед. — Что нам делать? — Джимми с трудом произносил слова, губы у него пересохли. — Я бы посоветовал обратиться к специалисту. — К кому? — Не знаю, — тихо сказал он, — но постараюсь узнать. У меня был очень важный вопрос. — Джон, сколько живут больные церебральным параличом? — Столько же, сколько и мы с вами. Джимми встал, подошел ко мне, обнял за плечи. — Спасибо, Джон, — сказал он. — Я понимаю, как это было трудно для вас. Мы пошли к двери. Я обернулась, кивнула, попыталась сказать что-нибудь на про-щание, но не смогла. Молча мы пошли к машине, молча доехали до дома. Один из номерных знаков был плохо прикреплен и всю дорогу гремел. Мы сразу прошли в детскую. Хоуп как раз перепеленывала Карен. Я взяла малышку на руки, она улыбнулась и заворковала. Хоуп не стала задавать вопросов. Я принесла Карен к нам в комнату и положила на кровать. Мы с Джимми сели по обе сто-роны. Мы сидели и смотрели: на ее блестящие глазки, на ее ручки и ротик. — Мы так молились, чтобы она осталась жива, — сказала я. — Ну что же, она жива. Она существует — но не живет. — Ну что ты, не надо, — Джимми взял ее на руки. — Ты знаешь... — Что? — Он пытался обхватить ее пальчиками свой палец. — Счастье, которое мы испытываем при рождении ребенка, складывается из двух по-ловинок. Первая — радость, что человек появился на свет и что мы причастны к этому чуду; и вторая, — я уже пожалела, что начала говорить. — И вторая?.. — Вторая — это радость ожидания. Я мечтала, что Карен вырастет красивой, как моя мама, и умной, как ты; я была уверена, что она будет милой, славной девочкой и все будут любить ее; я знала, что она будет хорошо танцевать и отлично играть в теннис. Он придвинулся ко мне с Карен на руках, но я не смотрела в их сторону. — Даже завязывая ее первую распашонку, я мечтала о ее первом «длинном» платье. Обязательно белом и прозрачном. — Я понимаю, — ответил Джимми. — Я и сам мечтал о том времени, когда она будет очаровательной женой и матерью. Нежный, тонкий звук прервал его. Мы оба повернулись и посмотрели на свистящую Карен. На следующий день позвонил Джон и дал нам адрес специалиста в Нью-Йорке. Он до-говорился, что нас примут в конце недели. Джимми взял на пятницу выходной, и мы поехали в город. К одиннадцати утра уже стояла жара. Вокруг нас был раскален-ный бетон. Джимми высадил нас у дома врача и отправился искать место для стоянки машины. Я стояла на мостовой, поддерживая плечом головку Карен, и старалась стряхнуть с себя внезапно нахлынувшее чувство страха. Кабинет врача оказался на первом этаже. Приемная, куда я вошла, оказалась длин-ной, прохладной комнатой с бледно-голубыми стенами, на которых висели фотогра-фии в рамках. Симпатичная молодая женщина в форме медсестры задала мне несколь-ко вопросов и предложила подержать ребенка, пока я пойду умоюсь. Когда я вернулась, Джимми с Карен на руках стоял перед фотографией, изобра-жавшей занесенный снегом сарай. — По-моему, мне стало прохладнее возле этой фотографии. Попробуй, постой здесь несколько минут. — Доктор ждет вас. Мы обернулись и увидели стоящего в дверях огромного мужчину. Он был похож скорее на борца, чем на врача. От жары его румянец был еще ярче, и я едва не пред-ложила ему снять пиджак. Он пропустил нас в дверь, улыбнулся, и я заметила у него глубокие веселые морщинки в уголках глаз. Он начал с того, что выслушал полностью историю моих предыдущих беременно-стей и выспросил все подробности беременности с Карен, ее рождения и последую-щих трудностей развития. Беседа продолжалась. Джимми нервничал, вытирал пот, ерзал на стуле. Карен то хныкала, то громко плакала у меня на руках, и я посадила ее на прохладное кожаное кресло, а сама уселась на подлокотник. Наконец доктор отло-жил авторучку, встал и прошел в смотровой кабинет. — Мама, разденьте, пожалуйста, ребенка, — сказал он, вымыв руки. Снять платьице было делом одной минуты. Врач подошел и посмотрел на нее. Го-ленькая Карен счастливо улыбалась ему. Он бросил полотенце на стул, взял резино-вый молоточек и начал осмотр, такой же долгий и тщательный, как и его расспросы. Карен уже начала хныкать, а он все продолжал тыкать, постукивать, двигать ручки и ножки, пе-реворачивать ее с боку на бок. Джимми сидел неподвижно и напряженно, наклонившись к столу. По лицу у него ручейками стекал пот. Наконец врач выпрямился и снова направился к умывальнику. — Можете одевать ее. Я поддержала Карен, а Джимми проворно натянул на нее платьице. Я заметила, что у него дрожали руки. С Карен на руках мы вернулись в кабинет. Я хотела взять ее у Джим-ми. — Я подержу, — ответил он и повернулся к врачу. — Ну что? — это был почти шепот. Врач не смотрел на нас, он сидел, постукивая молоточком по ладони. — Я согласен с мнением доктора Грэнди. Однако... ( Дуновение надежды, легкое, как летний ветерок, шевельнулось в моей душе.) — Однако я должен вам кое- что сказать, — поспешно добавил он. — Я не верю, что у детей, больных церебральным параличом, мо-жет быть какой-то интеллект. Любое решение может быть оспорено. Вспоминая теперь те дни, я понимаю, что мы с Джимми пытались получить объективную оценку нашей ситуации. Мы делали первые робкие шаги в этом направлении. Сложность заключалась еще и в том, что доктора Джо-на призвали в армию. Мы нашли другого педиатра, с прекрасной репутацией, но это было совсем не то же самое. Прежде всего нас, конечно, беспокоила перспектива интеллектуального развития Ка-рен. Мы считали, что и умственно отсталый ребенок должен найти свое место в общест-ве, что он должен получить все образование, какое только возможно. Но у нас имелись доказательства, что Карен вовсе не была умственно отсталой. Джон, прекрасный специалист с большим опытом работы, утверждал, что ее ин- теллект выше средней нормы, он даже подшучивал над нами по этому поводу. У Ка-рен были яркие, выразительные глаза, такие же умные, как у Мари. Мы чувствовали, что это решение должно быть пересмотрено, что обязательно найдется человек, который сумеет нам помочь. Мнение о перспективах физического развития Карен нельзя было оспорить — пока. Но нам сказали, что в этом плане возможно добиться прогресса, и мы считали, что у нас есть достаточно оснований требовать пересмотра приговора. — Наверняка где-то ведутся исследования в этой области, — говорил Джимми. — Мы будем искать и непременно найдем. И к тому же, какой смысл быть ирландцем, если ты не упрямый? — пытался пошутить он. — С чего нам надо начинать? — спросила я. — Она младенец, — ответил Джимми. — Давай попробуем лучших педиатров. Не поможет — перейдем к ортопедии, даже неврологии, раз считают, что причина этого в мозгу. Если и это не поможет — ну что же, специалистов много, мы обязательно най-дем того, кого нам нужно. Наш педиатр посоветовал нам начать с невропатолога и порекомендовал главного врача больницы милях в ста от Рей. Мама приехала посидеть с Мари, а мы, окрылен-ные надеждой, отправились в путь. Мы думали, что если этот врач сам окажется не в силах помочь нам, то уж наверняка порекомендует того, кто сможет это сделать. Через три часа наша машина остановилась перед огромным зданием больницы. Мы оба нервничали и пытались ободрить друг друга улыбками. В дверях нас встретил уже ставший привычным больничный запах. В справочном нас направили на четвертый этаж. Выйдя из лифта, мы прошли к четвертой двери справа. Там нас приветствовала утомленного вида молодая особа в серо-красном пла-тье, при взгляде на которое в голову приходила мысль о помидорах, в густом тумане играющих в пятнашки с геранью. — Кого вы хотите видеть? — осведомилась она голосом, оживленным, как почтовая марка. Поскольку на дверях комнаты значилось лишь имя доктора А., вопрос показался нам несколько излишним. — Доктора А., — ответила я. — Кто порекомендовал вам обратиться к нему? — спросила она. Джимми назвал имя врача Карен. Она записала его. Потом села. Мы сели тоже. Она подняла телефонную трубку, что-то в нее пошептала, встала, одернула платье и, не ска-зав нам ни слова, вышла из комнаты. Мы сидели и ждали. Где-то через полчаса дверь открылась и на пороге появилась ошеломляюще большая фигура в белом. Фигура по-стояла, глядя на нас изучающим, оценивающим взглядом, и, наконец, с сомнением в го-лосе обратилась к Джимми: — Следуйте, пожалуйста, за мной. Джимми выглядел так, словно предпочел бы остаться на месте, но все же мы оба ска-зали «да» и встали. Процессия была достаточно впечатляющей. Возле двери к нам присоединилась моло-дая особа в томатно-гераниевом платье. Она шла следом за дамой в белом халате; даль-ше я с Карен на руках, и замыкал шествие Джимми. Мы прошли по коридору, свернули направо, поднялись на три ступеньки и вошли в очень мило обставленный кабинет. За столом сидела симпатичная рыжеволосая женщина. Она кивнула тем двум, что шли впереди нас, и они отошли в сторону. Потом рыжеволосая улыбнулась нам и пред-ложила сесть около стола. — Здравствуйте, — приветливо сказала она. Мы с Джимми сели. Карен захныкала. Женщина обошла стол и остановилась возле Карен. — Девчушка просто прелесть, — сказала она. — Я должна записать вашу историю болезни. Если бы мне пришлось выбирать, кому это делать, подумала я, то непременно выбра-ла бы ее. — Я доктор X., один из ассистентов доктора А., а вы — мистер и миссис Киллили. Она подвинула к себе какие-то бумаги. Потом врач задала нам множество вопросов, она была сама доброта и внимание. Мы пробыли у нее около часа. — Я понимаю, вам не терпится увидеть доктора А. Пожалуйста, пройдите в кабинет доктора 2. Он сначала задаст вам несколько вопросов, а потом проводит к доктору А. Секретная служба доктора А. могла сбить с толку кого угодно. Доктор X. нажала невидимую кнопку, и через несколько секунд дверь открыла аккуратно одетая девуш-ка, тоже предложившая нам следовать за ней. Только тут я обнаружила, что две жен-щины, которые час назад привели нас в этот кабинет, каким-то непонятным образом исчезли. — Спасибо, доктор, — поблагодарили мы уходя. — Вы были просто очаровательны, — сказал Джимми. — До свидания, желаю удачи, — ответила рыжеволосая, обошла вокруг стола и по-гладила Карен по головке. На этот раз мы прошли по коридору всего несколько метров и вошли в кабинет, словно сошедший с рекламного проспекта. Пока я шла к желтому кожаному креслу, ковер щекотал ноги. Юная особа кивнула нам и ушла. Тут же в дверях показался моло-дой белокурый мужчина в халате врача. — Доброе утро, — произнес он так, словно качество утра его совершенно не инте-ресовало. Это было уже четвертое препятствие на нашем пути к цели. — Доброе утро, — дружно ответили мы. «Скоро полдень, — подумала я, — будет хоть какое-то разнообразие.» — Я знаю, — сказал он, — вы хотите поскорее увидеть доктора А. (Он даже не представлял, как мы этого хотели.) — Я задам вам сначала несколько вопросов. Он нажал одну из целого ряда кнопок, и на пороге появилась медсестра с папкой в руках. Доктор 2. полистал бумаги. — Всего несколько вопросов. Их оказалось больше, чем «несколько», и на большинство из них мы только что отве-чали доктору X. К этому времени Джимми уже курил сигарету за сигаретой, а я все вре-мя перекладывала Карен с руки на руку, потому что обе затекли. С каждым часом дер-жать ее становилось все труднее. Она не могла ни сидеть, ни держать свое тельце. Джимми хотел было взять ее на руки, но она запротестовала. — Думаю, вы наконец готовы встретиться с доктором А., — сказал доктор 2. и весело рассмеялся. Мы трое направились к дверям, а его место за столом заняла медсестра. В сопровож-дении еще двух медсестер мы прошествовали в смотровой кабинет. Я положила Карен на стол. — Разденьте, пожалуйста, ребенка, — сказала одна из них. Я раздела. Джимми стоял в сторонке, беспокойно переступая с ноги на ногу. Бедняж-ка, в этом кабинете не оказалось ни стула, ни пепельницы. В комнате было прохладно, и я попросила одеяло для Карен. Мне дали простынку на-крыть ее. Мы стояли рядом, хотя опасности, что она свалится со стола, не было — пол-зать, переворачиваться она не могла. Мы стояли так минут десять, не произнося ни сло-ва. Наконец дверь открылась, доктор V вошел и почтительно повернулся к двери. Я гото-ва поклясться, что обе медсестры встали по стойке «смирно», и, наконец, величественно, размеренным шагом в кабинет вошел еще один врач и прошествовал к столу. Доктор У, закрыв дверь, занял место рядом с вошедшим, потом повернулся и громким шепотом произнес: — Это доктор А. Доктор А. даже не взглянул на нас. Он поднял простынку с Карен, одна из медсестер немедленно скользнула к нему, освободила от этой ноши. Он стоял и смотрел на Карен. Джимми подошел и взял меня за руку. Наши руки были холодными и влажными. Доктор А. с минуту смотрел на Карен, потом наклонился и провел указательным пальцем ей по животику справа и слева к середине. Он вытянул руку и в ней тут же оказался маленький резиновый молоточек. Тут он впервые повернулся ко мне и произнес: — Мамаша... — Меня зовут миссис Киллили, — вставила я. — Что? Да-да, так вот, мамаша, буду с вами откровенен, вашему ребенку ничем нельзя помочь. Я взглянула на Джимми. Сцепив руки, он не сводил глаз с врача. У меня было большое желание схватить доктора А. за руки и просить, умолять, чтобы он сказал хоть одно обнадеживающее слово. Вместо этого я сказала: — Доктор, вы ведь можете нам что-то предложить? — Могу, — ответил он. — Я предлагаю вам получить страховой полис на большую сумму, чтобы она всегда была обеспечена. Потом отвезите вашего ребенка в специаль-ное учреждение, оставьте там и забудьте, что она у вас когда-то была.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет