Книга рассчитана на широкий круг читателей



жүктеу 6.68 Mb.
бет20/30
Дата12.09.2017
өлшемі6.68 Mb.
түріКнига
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   30

дит в некую непрерывность, которая роднит всякое чувственное впечатление со всяким другим и оправдывает всякую взаимную пе­рестановку. Ввиду того что черта эта до сих пор еще недостаточно выявлена в облике Гете, я привожу места, попавшиеся мне наудачу. В одном символическом изображении мифа об Орфее он говорит, развивая мысль об архитектуре как замолкшей музыке: «Глаз бе­рет на себя функцию, права и обязанности уха». «Зрю осязающим оком, зрящей рукой осязаю» - относится как к мрамору, так и к грудям возлюбленной; и из глаз ее слышится «нежное звучание». Далее «свежесть» пробирается ему в сердце «через глаз», а воды в пещере издают звуки, которым «внимает взгляд художника. Обоня­ние и вкус не исключаются: водопад распространяет «душисто-све- жую мглу».

Von bunten Gefiendern Der Himmel Ubersat Einklingend Meer von Liedern Geruchvoll Uberweht39.

«Мне не кажется невероятным, когда говорят, что даже цвет осязаем; его качественное своеобразие этим еще больше бы под­твердилось. Его можно ощутить и на вкус. Синее будет иметь ще­лочной, желто-красное - кислый вкус. Все обнаружения сущностей родственны». Как раз в связи с «лестницей от несовершенного к со­вершенному» Гете говорит: «Удивительно, что одно чувство может вдвигаться на место другого и заменять недостающее, становиться для нас явлением, соответственным природе, и теснейшее сплете­ние самых различных систем перестает смущать дух наподобие ла­биринта». И наконец, эта же мысль взаимных переходов одного чув­ства в другое звучит в строфе «Дивана»:

1st somif dem Funf der Sinne Vorgesehn in Paradiese, Sicher ist es, ich gewinne, Einen Sinn fur all diese40.
То, что в эмпирическом является простой непрерывностью и смешением границ отдельных чувств, доведено здесь до фантасти­чески-метафизического завершения.

Постоянство в ряду образований, находящая свой индивидуаль­но-чувственный символ в подобных выражениях, является для Гете критерием познания совершенно так же, как единство и эстетиче­ская значимость единичного образа. Ибо лишь поскольку все эти «идеи» могут быть обнаружены в действительности или, подходя с другой стороны, поскольку лишь то признается действительностью, что их обнаруживает, постольку осуществляется решающий основ­ной мотив: соединение действительности и ценности. Поэтому для Гете из этого вытекает, что в науках о природе никогда нельзя до­вольствоваться изолированным фактом, а путем экспериментов следует испытывать все, что с ним граничит. Такому рядоположе- нию и выведению «ближайшего из ближайшего» мы должны бы бы­ли научиться у математики, в которой ясно виден «каждый скачок в утверждениях». Таким образом, непрерывность становится здесь средством познания: там, где эта непрерывность не состоялась и не может состояться, действительность - недоступна. Добытая так - или, быть может, предпосланная - картина мира характеризуется своей противоположностью всякой «систематике».

В зависимости от того, понимать ли бытие как систему или как непрерывность, представляется выбор между двумя глубочайшими духовно-сущностными тенденциями. Систематик утверждает вне- положность вещей в резком понятийном отграничении и придает им единство путем включения их понятийных содержаний в симмет­рично построенное целое. Как единичный элемент, так и все целое является чем-то готовым, завершенным, твердой формой, состоя­щей из твердых форм, расположенных согласно архитектониче­ски-единообразному принципу, который предопределяет место вся­кого вообще мыслимого элемента. Против этой тенденции и восстает Гете после почти что пятидесятилетних естественно-исторических занятий в следующих выражениях: «Система природы- противо­речивое выражение. Природа не имеет системы; она имеет жизнь, она сама есть жизнь и следование из неизвестного центра к нераз­личимой цели. Изучение природы поэтому не имеет конца, все рав­но, уходить ли в самое единичное путем деления или идти в целом в ширину и высоту по ее следам». Даже независимо от динамики жизни, на которую Гете здесь намекает, сама непрерывность явле­ний делает для него недопустимой всякую систему. Ибо там, где есть непрерывность, исключена возможность отграничения между

единствами, различия делаются слишком незаметными для образо­вания понятийной иерархии. Раз нет такого места, которое не имело бы рядом своего crescendo или diminuendo41, то и завершение целого невозможно; отношение элементов не может замкнуться в сколь­ко-нибудь удовлетворительное единство, так как между любыми двумя из них теснится необозримое число промежуточных ступе­ней, которые несовместимы с системой как понятийной постройкой. Это противоречие прекраснее и чище всего развито Гете в отчетах о своих ботанических занятиях, причем значение системы Линнея особенно, конечно, должно было побуждать его занять определен­ную позицию. Вся эта система покоится в его глазах на практиче­ской целесообразности счета. Она, таким образом, предполагает точное отграничение одной части растения от другого, установление каждой формы как некоего существа, всецело отличного от всех остальных, как предшествующих, так и последующих.

Но раз каждый орган, каждая форма неуловимо переходит в другую, то всякая система принуждена рассматривать «все измен­чивое как неподвижное, текучее - как застывшее, представлять се­бе быстрое закономерное продвижение в виде скачков, а жизнь, оформляющуюся из самой себя, - как нечто составленное из час­тей». Он признается, что давно утратил смелость к понятийным фиксациям и границеположениям перед лицом непрерывных пре­образований и подвижностей растительных органов. «Неразреши­мой казалась мне задача уверенно обозначить роды и соподчинить им виды. ...Давно уже, - говорит он, - резкое отграничивание Лин­нея вызвало раздвоение в душе моей: то, что он пытался насильст­венно разъединить, должно было, согласно глубочайшим потребно­стям моего существа, стремиться к соединению». В противополож­ность систематике, для которой «все дано готовым», которая есть «лишь попытка привести разные предметы к известному доступно­му отношению их, которое, строго говоря, между ними не существу­ет», - его образ мысли направлен на созерцание «вечного в прехо­дящем». Растительные органы являются для него преобразования­ми единой основной формы, протекающими в нигде не прерывае­мых процессах - точно так же как он заявляет о всех «совершенных органических натурах», от рыбы до человека, что они оформлены по единому идеальному прообразу, «который лишь в своих очень устойчивых частях более или менее в ту или иную сторону откло­

няется и даже изо дня в день путем размножения преобразуется». Гете, по-видимому, очень рано ощутил опасность систематики: а именно, что система благодаря своей логически замкнутой, удобной для орудования, архитектонически удовлетворительной форме лег­ко становится самоцелью и мешает нам исследовать данное состоя­ние вещей без предрассудков, с должной чуткостью и гибкостью. В конце концов, для Гете система - прямая противоположность пред­метности и бескорыстно искомой истины, той истины, в которой од­но примыкает к другому в единстве и сплошности: «Сколько бы я ни находил нового, - пишет он, - я все же ничего не нахожу неожидан­ного: все друг к другу подходит и примыкает, потому что у меня нет системы и мне ничего не нужно, кроме истины». Гете обладал сильнейшим чувством, определеннейшим представлением о незап- рудимости потока всякой жизни, всего случающегося.

Насколько тривиальна мысль о непрестанной подвижности бы­тия, настолько она трудна и, как мне кажется, редко действительно и без остатка принимается всерьез. Относительной грубости и мед­ленности наших чувств, а главное нашего практического отношения к вещам вполне соответствует то, что мы придерживаемся фикции твердых разрезов и устойчивых состояний.

Но Гете принадлежал к числу гераклитовских людей, которые благодаря собственной внутренней оживленности и своему неоста­навливающемуся развитию наделены неким физико-метафизиче­ским органом для восприятия неустанных пульсаций, непрерывного умирания и становления, саморазвития и самопогружения под ви­димой застывшей устойчивостью всяких поверхностей.

Однако чрезвычайно затруднительно и проблематично отноше­ние между этой абсолютностью становления и смены и гетевским чувством пластичности, направленным на «образ» в его классиче­ском покое, на замкнутость и на момент вечности в явлениях. Как бы мы ни были осторожны в исторической локализации подобных принципиальных противоположностей, все же несомненно, что в данном случае греко-итальянский дух противостоит германскому, и давно уже было отмечено, как вся жизненная работа и направлен­ность Гете протекала в антагонизме, смене и объединении этих двух направлений мировой истории. Не важно, обладал ли он сам теоретическим сознанием всей глубины той пропасти, которая зия­ет между художественной отграниченностью, самодовлением «обра­за» и бесконечностью становления, как только то или другое дела­ется доминантой картины мира. Он сопоставляет эти противопо­ложности вплотную: «запечатленная форма в живом развитии» - в

этом вся проблема. Ведь в том-то и заключается основной вопрос, который и не ставится как вопрос в данной формулировке: как мо­жет форма жить, как может уже запечатленное еще развиваться, да и вообще, совместимы ли запечатленность и развитие? Как бы то ни было, но эта душевно-метафизическая проблема выражена им чрезвычайно отчетливо в виде практической:

DaB dein Leben Gestalt, dein Gedanke Leben gewinne,

Lass die belebende Kraft stets auch die bildende sein42.

Мало того, одно высказывание Гете показывает, что он иначе как в практическом смысле не признает за ней никакого права: «Высшее и преимущественнейшее в человеке бесформенно, и сле­дует остерегаться оформлять его иначе как в благородном поступ­ке».

Однако в теоретическом смысле здесь заключено последнее значение принципа непрерывности. Если безостановочное преобра­зование, космический поток, как будто останавливается на том, что мы называем вещью, формой, образом, и отдельные явления этим словно вырываются из закона всеобщей жизни, выкристаллизовы­ваются из него, то они, во всяком случае, тем больше обнаруживают на себе след этого закона, чем больше придвинуты друг к другу по своим качествам, чем незначительнее для созерцающего духа пере­ход от одного к другому. Такое субъективное непрерывное скольже­ние взгляда есть отображение и символ непрерывности объективно­го порождающего процесса, который исчез из явлений, подлежащих данному расположению. Готовые образы в том виде, в каком они выкраиваются практическим и художественным взглядом, функци­онально друг в друга не переходят; но степень их сходства, их воз­можного размещения в ряды по убывающим и прибывающим их ка­чествам есть та степень, в которой единство создавшей их функции в них отложилось и себя обнаруживает. Конечно, тем, что образы эти составляют ряды, в которых нет предельно малой разницы и которым мир каждый раз предоставляет для заполнения проме­жутка между двумя из ее членов бесконечность промежуточных степеней явлений, еще не отрицается глубокая чуждость мира как непрерывно-живого становления и мира как суммы образов. Огра­ниченность и остается ограниченностью и не делается движением,

выходящим за пределы границы, как бы близко ни соприкасались содержания этих ограниченностей. Однако получаемая таким обра­зом картина все же приобретает некое до бесконечности растущее приближение к картине абсолютного становления. А мир, соответ­ствующий такой картине становления, лишь только он закреплен в образы, конечно, допускает распределение этих образов в ряды с бесконечно малым расстоянием между каждыми двумя из соседних существ. Таким образом, идея непрерывности, которая на первый взгляд лишь есть упорядочение внешней рядоположности феноме­нов, обнаруживается как та точка, в которой великие мировые и ис­торические противоположности гетевского существа и мира как будто склоняются по направлению друг к другу, и служит поэтому, подобно красоте и единству, регулятивным принципом, к проведе­нию которого в царстве опыта Гете неустанно стремился, ибо сте­пень их осуществления - степень истины и действительности.

Множественность явлений, многообразие тех стадий, на кото­рых мир, как и душа, живет в своем единстве, доступны другому формованию, освобождающему их от всего случайного и устанавли­вающему определенное взаимоотношение между ними как между чистыми содержаниями. Это - принцип полярности, или движения и противодвижения, или же, пользуясь излюбленным уподоблением Гете, вдыхания и выдыхания. Этот принцип, собственно говоря, как будто чужд принципу непрерывности и даже непримирим с ним. Однако, хотя бы в виде намека, но и здесь сказывается великолеп­ная способность гетевского духа обнаруживать господство како­го-нибудь принципа как раз и на его противоположности, благодаря некоей высшей значимости и силы такого принципа выходить за пределы и подниматься над отношением между ним самим и его противоположностью. Ему давно хотелось, признавался Гете, ввес­ти понятие полярности в учение о цветах. Ибо благодаря этому он чувствует себя способным добиться того, «чтобы учение о цветах примкнуло ко многим соседним областям и встало в один ряд со многими отдаленными». Таким образом, те круги явлений, которые каждые в себе подчинены закону полярности, соединяются друг с другом в силу этого формального подобия так, что они в меру обна­ружения в них этого закона могут включаться в непрерывность од­ного ряда. *

Итак, все вещи живут в непрерывном раздвоении с самими со­бой и с другими, которое непрерывно примиряется, с тем чтобы вновь расколоться: «Малейшая смена какого-нибудь условия, ма­лейшее дуновение тотчас же обнаруживает в телах полярность, ко­

торая, собственно, дремлет во всех них». Состояние, содержание, событие требуют своего противоположения, и это напряжение или чередование обнаруживает ту же жизнь, которая в следующее мгновение засвидетельствует себя как единство противоположно­стей. Гете определяет полярность как явление «двойственности, да­же множественности в некоем решительном единстве». Поэтому столь важен для него магнетизм как совершенно чистый пример «раздвоения, которое все же опять-таки - лишь соединение». Это для него - «прафеномен, который непосредственно граничит с идеей и не признает выше себя ничего земного». «Раздваивать соединен­ное, соединять раздвоенное - вот жизнь природы, это вечная систо­ла и диастола, вечный синкризис и диакризис, вдыхание и выдыха­ние мира, в котором мы живем, обращаемся и пребываем». Для Гете не менее очевидно - это и является для него существенным, - что этим дан принцип организации и жизни для всей массы существую­щего. Из кантовской теории притяжения и отталкивания как сущ­ности материи, говорит он, «возникла для меня праполярность всех существ, которой проникнуто и оживлено все бесконечное многооб­разие явлений». Полярность служила ему всегда и художествен­но-организующим принципом, поскольку в центре его важнейших произведений мы обычно находим в образе мужской пары полярно­сти человеческой, точнее - мужской, природы: Вейслинген - Гетц, Вертер - Альберт, Клавиго - Карлос, Фауст - Мефистофель, Эг­монт - герцог Оранский, Орест - Пилад, Тассо - Антонио, Эдуард - Капитан, Эпиметей - Прометей. Это же имеет место и в пределах индивидуума, как явствует из одного выражения Гете, относящего­ся к его глубокой старости, в котором он определяет первичный со­став нашего существа как состоящий исключительно из одних про­тивоположностей. «Наш дух имеет как бы две стороны, которые не могут существовать одна без другой. Свет и тьма, доброе и злое, вы­сокое и низкое, благородное и низменное, и какие бы они ни были еще, противоположности являются лишь в различных пропорциях ингредиентами человеческой природы». И наконец, уже совершенно интимно и в отрицательной форме:

Wirst du deinesgleichen kennernlernen,

So wirst du dich gleich wieder entfernen43.
Это отношение в пределах действительности переносится на способы созерцания: «Всякое существующее есть аналог всего су­ществующего. Поэтому бытие всегда является нам в одно и то же время раздельным и связным. Если слишком придерживаться ана­логии, то все тождественно и совпадает; если ее избегать, то все рассеивается в бесконечность. В обоих случаях созерцание попадает у тупик (stagniert) то как слишком оживленное, то как умерщвлен­ное».

И в этом единство обнаруживается, можно сказать, в своей вы­сшей инстанции. Оно не только раскалывается на противоположно­сти и полярные раздельности, обнаруживаясь в этой корреляции в своем латентном состоянии и актуализуясь в воссоединении, но раздвоение и соединение сами суть полюсы и колебания маятника высшего, проникновеннейшего жизненного единства. Антитеза и синтез суть моменты собственного и абсолютного синтеза. Абсолют­ное единство бытия жизни и души стоит выше относительного их единства, находящего свое восполнение, свой коррелят в антитезе. Лишь в этом действительное преодоление Спинозы - не в смысле отвержения его или опровержения, а путем достижения высшей ступени. Пока раздвоение и соединение противостоят друг другу в качестве неких враждующих сторон, между которыми колеблется решение, на единение всегда будет ставиться известный ценност­ный акцент, как если бы оно было чем-то окончательным, к которо­му стремится внеположность и дифференцированность. В этом смысле спинозовская тенденция всегда будет иметь преимущество, будучи направленной на абсолютно единое и исключая в конечном счете всякое множество. Другое дело, когда раздельность и единст­во в свою очередь представляются как дифференцированные мо­менты некоего высшего единства - самой жизни, когда сами они об­разуют некое множество, в котором или через которое пульсирует жизнь, в напряжении и смене которого она осуществляет свое един­ство.

Здесь, как и всюду, элементы миросозерцания человека ока­жутся выросшими по тому же закону, которым формуется его лич­ностная жизнь. Но здесь, как и всюду, речь идет не о каком-нибудь эгоморфизме, при котором феномен человека, каким он ему самому дается, способ его субъективного самосозерцания, делается образ­цом его представления о мире. Отнюдь. На самом деле объективная, сущностная сила, обнаруживающая «личностное» характера чело­века и его переживания как явления, формирует и его интеллекту­

альность, определяет тот угол преломления, под которым объекты испускают в него свои лучи и сходятся в картину мира. Эта связь осуществляется Гете не вторично, не в результате прямого взаимо­влияния субъективности и способа объективного созерцания как са­мостоятельных факторов, но и то, и другое аналогичны потому, что они вырастают из единого последнего корня. «Если все бытие, - го­ворит он, - вечное разделение и соединение, то из этого следует, что и человек, созерцая огромность такого состояния, будет то де­лить, то соединять». Совершенно несомненно, что под этим Гете по­дразумевает не копию бытия в его данности на привходящем чело­веческом восприятии, а то, что этот закон «бытия как целого», раз сам «человек» в него включен, в такой же мере должен оформлять созерцание людей, в какой им оформлены предметы этого созерца­ния. Поэтому систола и диастола, смена которых ему казалась ми­ровой формулой, ритмизировали и его субъективное бытие. В его существе было заложено, как он сам и другие на это указывали, пе­рескакивать с одной крайности на другую: «Как часто видал я его на протяжении каких-нибудь четверти часа то млеющим, то беше­ным»,- сообщает Штольберг в 1786 г. Более двадцати лет спустя расколотость гетевского существа обнаруживается, так сказать, бо­лее формально и выступает смена расколотости и целостности: фи­лософия все больше и больше учит его различать себя в пределах себя: «Я тем более могу это делать, что моя природа, подобно шари­кам ртути, столь легко и быстро снова соединяется». Но, кроме того, очевидно, что не только имеется простая смена периодов раздель­ности и периодов цельности, но раздельность и целостность вместе взятые снова образуют период, одно колебание маятника глубочай­шей жизни, сдерживаются чувством некоего жизненного единства, равномерно доминирующего над множественностью и над единст­вом как относительными противоположностями. Мало того, даже судьба помогала осуществлению этой формулы теми типами людей, с которыми она его сводила. Натуры, подобные Гердеру, герцогу, Шарлотте фон Штейн, едва ли давали возможность для сплошного, пребывающего в постоянной степени близости отношения. Во всех этих связях хотя и заключался какой-нибудь «прафеномен», но из­живалось это в частой смене притяжения и отталкивания, симпатии и раздражения, чувства близости и ощущенной дистанции. Антите­за и синтез не являются для Гете окончательно враждующими сто­ронами; наоборот, подобно тому, как в них живет, расходясь и вос­соединяясь, лишь некий высший жизненный синтез, это уже наме­



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   30


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет