Книга рассчитана на широкий круг читателей



жүктеу 6.68 Mb.
бет21/30
Дата12.09.2017
өлшемі6.68 Mb.
түріКнига
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   30

чается в одном его юношеском отзыве о Виланде: он его любит и его ненавидит - что, в сущности, одно и то же, - он принимает в нем участие. Это высшее единство не может проявляться непосредст­венно, а лишь в ритмике относительной синкризы и относительной диакризы - как вообще ритм является той простейшей формой, ко­торая обнимает противоположность акцентов в единстве и тайна его заключается в том, что в сменяющемся его образе живет нечто вы­сшее, не исчерпывающееся ни в одном из элементов. Это и обнару­живается в чудесной ритмике жизни Гете как целого, с ее почти правильной периодичностью собирания и рассеивания.

Но от полярности в свою очередь ведет, наконец, путь к той формирующей идее, которой я заключаю этот очерк категорий ге­тевского мировоззрения: к идее «равновесия». Все эти идеи, или максимы, имеют своим общим знаменателем «единство» и образу­ют (что впоследствии подлежит более глубокому обоснованию) его излучения в мир обособленностей и примыкающей к ним жизни. Или, если представить себе это в обратном направлении, они суть те идеальные каналы, по которым эти обособленности и сплетаю­щиеся и противоборствующие оживленности мира вновь вливаются в таинственное, божественное свое начало. И вот, поскольку единст­во это по своему понятию должно быть обозначено как абсолютное, не могущее быть вовлеченным ни в какую относительность, посто­льку равновесие каждого существа в себе являет релятивистский символ этого единства, в котором оно выражается на языке мира, живущего в одних относительностях. Однако не так легко опреде­лить, какие единичные образования могут быть подведены под по­нятие равновесия, этой столь же действительной, как и идеальной формы живого бытия, потому что в его пределах смысл этого поня­тия всегда лишь опосредован и символичен, поскольку здесь о его созерцательно-непосредственном смысле как о чем-то чисто меха­ническом нет и речи.

Гете, по-видимому, имел представление, что каждому существу уделена определенная мера силы, витальности, значения, как бы ни назвать внутреннюю жизненную субстанцию, мера, обладающая известной сферой колебаний и в пределах ее- оптимумом. И вот всюду, где распределение свойств и проявлений какого-либо суще­ства достигает этого оптимума, жизненной суммы, «правильной» для этого существа, там отдельные элементы находятся в «равнове­сии». Именно так он и понимает сущность организации:
Siehst du also dem einem Geschopf besonderen Vorzug Irgend gegeben, so frage nur gleich: wo leidet es etwa Mangel anderswo? Und suche mit forschendem Geiste - Finden wirst du sogleich zu aller Bildung den Schliissel44.

Итак, каким бы неравномерным ни казалось развитие органов и сил при непосредственном их сопоставлении, равновесие существа этим не нарушается, поскольку неравномерность эта означает не более чем различные распределения одного и того же постоянного квантума витальности - правда, возможна и дисгармония, но лишь в том случае, когда единство этого квантума не может осуществля­ться через все неравномерности органов. Важно не то, что Гете для этого отношения всюду пользуется словом равновесие, а то, что эта категория обстоит для него предметно как внутренне действенная реальность, как образующая, упорядочивающая, ценностно-опреде­ляющая форма в его мировоззрении. То, что два органа или функ­ции, находятся в равновесии, этого никогда нельзя непосредственно в них усмотреть, ибо для них как для живых не существует весов или аршина для сравнения их величины.

Равновесность их заключается в том, что каждое из них в своей мере столь важно для совокупности существования данного сущест­ва, как и другое, иначе: при данной мере одного, мера другого опре­деляется этой совокупностью и ее оптимумом. Орган, отмеченный «особым преимуществом», все же находится в равновесии с «терпя­щим недостаток» потому, что с точки зрения выполняемого им на­значения, они равномерно правильны, равномерно важны; в этом - внутренняя гармония органического. Она есть выражение для той меры, которую должны сохранять элементы существа, чтобы из них могло вырасти его совершенство и единство. А то, что подобное осмысливаемое отношение между целыми и частью живого опреде­ляет собою количественные пропорции частей, является идеей, ко­торую можно всюду проследить в гетевской картине мира. Однако выступает она у него, правда, и в другой форме, несколько отклоня­ющейся от уже разобранных нами предпосылок.

Как я на это указывал, противоположные определенности жи­вого не имеют общего масштаба, по которому объективно могло бы

быть установлено их соответствие: состояние всего существа как целого решает, какою мерою одного элемента правильно уравнове­шивается данная мера другого. Но Гете переходит от такой, так ска­зать, субъективистской нормы к более объективной идее равнове­сия: он все-таки предполагает непосредственную измеримость для предметного содержания этих определяемостей. Быть может, вся­кое существо, по крайней мере человек (лишь его касаются приво­димые здесь цитаты), находится по идее своей в точке пересечения многих линий, из которых каждая по сю и по ту сторону его упира­ется в некий абсолютный полюс. Человек имеет свое правильное по­ложение всегда между двумя друг другу противоположными край­ностями. И точка этого «равновесия» не определяется, как могло по­казаться, так или иначе данным его жизненным оптимумом так, чтобы этот оптимум оставался правильным, какое бы место он ни занимал на этих линиях: но, наоборот, лишь объективное равное расстояние от того и другого полюса определяет его правильность.

Wiege zwischen Kalte

Und Uberspannung dich im Gleichgewicht45.

Другая полярность, но выраженная отрицательно:

Unsrer Krankheit schwer Geheimnis

Schwankt zwischen Ubereilung

Und zwischen Versaumnis46.

Из области этического это расширяется до всеобщей духовной нормы: «Как мы, люди, во всем практическом обречены на нечто среднее, так и в познании середина, считая оттуда, где мы стоим, позволяет нам, правда, двигаться в ту и другую сторону взглядом и действием, но начала и конца мы никогда не достигаем ни мыслями, ни поступками, почему и рассудительно вовремя от этого отречься». Чисто лично (но с явным намеком на типическое) говорит он как-то по поводу своего отношения к двум друзьям, о том «всеобщем, что мне было соразмерно», и характеризует это как нечто среднее, так как исходя из этой середины один всецело устремлялся в единич­ное, другой - во всеобщее, «куда я не мог за ним следовать». Здесь

словно оживает, но в значительно углубленной форме, аристотелев­ская мысль о том, что добродетель всегда есть среднее между из­лишком и недостатком. Ибо, в то время как Аристотель решительно отклоняет всякое объективное и сверхиндивидуальное определение этой «середины», перед взором Гете очевидно стоит некий идеаль­ный, духовно-нравственный космос, середина которого указана че­ловеку (вокруг других существ может строится и другой космос), может быть, из чувства, что мы все же шире всего овладеваем тота­льностью бытия, если придерживаемся его середины. Пускай, бро­саясь в одну крайность, мы достигаем все большей и большей широ­ты, но ценой такой потери в противоположном направлении, что в конечном итоге ущерб перевешивает выгоду. В этом обнаруживает­ся глубочайший смысл той «выравненное™», которая была, если не действительностью, то нормой жизни Гете и которая показалась по­верхностному взгляду холодностью, страховкою от опасности край­ностей, «золотою серединой» филистерства, гармонизацией во что бы то ни стало, порожденной эстетизирующим и благоразумным классицизмом. В действительности же прославленное и искомое им «равновесие», «среднее», указует на тот пункт его суверенности, от­куда он шире всего мог овладевать областями жизни, откуда он со­вершеннее всего мог использовать свои силы: ведь резиденция вла­стителя обычно расположена не на границах страны, но, на анало­гичных основаниях, как можно ближе к ее центру. Полярность объ­ективного и субъективного бытия, являющаяся, однако, этим самым идеально объединяющим формальным принципом, еще раз как бы практически кристаллизуется до объемлющих принципов (Maxi- men) в обоих значениях «равновесия»: с одной стороны, в мере ви­тальности, которая присуща каждому существу согласно его основ­ной форме, его типу и которая сохраняется сквозь все перемещения форм его органов, с другой - в предуказанности человеку «средне­го» как той центральной позиции, от которой расстилается некий максимум овладеваемой и покоряемой сферы по направлению обо­их друг другу противоположных полюсов жизни.

Если эти формы и нормы жизни далеко оставляют за собой схе­матический и дешевый смысл «гармонического существования», то и они находят себе символ и глубокое обоснование в образе личного бытия Гете. Его существование характеризуется счастливейшим равновесием трех основных направлений наших сил, многообразные пропорции которых и составляют основную форму каждой жизни: принимающей, перерабатывающей и выражающей себя вовне. Та­ковы три вида отношения человека к миру: центростремительные

течения, передавая внешнее внутреннему, вводят в него мир как материал и как возбудитель; центральные движения оформляют полученное таким образом в духовную жизнь и делают внешнее эм­пирическим достоянием нашего «я»; центробежные деятельности вновь разряжают в мир силы и содержания «я». Эта трехчастная жизненная схема имеет, по всей вероятности, непосредственную физиологическую основу, и ее гармоническому осуществлению в душевной действительности соответствует известное распределе­ние нервной энергии по этим трем направлениям. Если обратить внимание, насколько преобладание одной из них раздражительно действует на все остальные и на всю совокупность жизни, то как раз их чудесную выравненность в натуре Гете можно было бы рас­сматривать как физико-психическое выражение для ее красоты и силы. Он внутренне никогда, так сказать, не жил капиталом, но его духовная деятельность непрерывно питалась рецептивной обра­щенностью к действительности и всем тем, что она давала. Его внутренние движения никогда друг друга не уничтожали, но его не­вероятная способность выражаться вовне в действии и в речи пре­доставляла движениям этим возможность того разряжения, в кото­ром они могли изживать себя: в этом смысле он и отмечал с такой благодарностью, что Богом ему было дано высказывать свои стра­дания. И наконец, в самой обобщенной форме и с указанием на идею человечества вообще, о которой здесь и идет речь: «Человек ничего не испытывает и ничем не наслаждается без того, чтобы тотчас же не сделаться продуктивным. Это есть глубочайшее свойство челове­ческой природы. Да, можно сказать без преувеличения, что это и есть сама человеческая природа».

В его личной жизненной конфигурации можно проследить в са­мых многообразных, даже отрицательных формах «равновесие» в обоих разобранных нами смыслах как распределение некой посто­янной динамики на объективно чрезвычайно разнообразно разви­тые способы действования и как выгода от достижения некоего цен­трального пункта решительнейшего властвования в противовес по­лярно простирающимся сферам интересов. Точно так же, как он, например, перед лицом изъянов своего дарования, по крайней мере идеально, восстанавливает тотальность и выравненность своего су­щества: «Я слышал обвинения в том, что я враг математики вообще, которую, однако, никто не может ценить выше, чем это делаю я, так как она как раз достигает того, в выполнении чего мне совершенно отказано». «Чем менее мне было дано способностей к изобразитель­ному искусству, тем более я допытывался его законов и правил: ма­

ло того, я гораздо больше внимания обращал на техническую сторо­ну живописи, чем поэзии; как вообще мы пытаемся путем рассудка и вникания заполнить те пробелы, которые природа оставила в нас».

Или: «Среди тысяч вещей, которые меня интересуют, ка- кая-нибудь одна всегда водворяется в середину в качестве главной планеты, в то время как остальное guod libet* моей жизни обраща­ется кругом в многостороннем подобии лун (in vielseitiger Mondges- talt), пока тому или другому не удастся также продвинуться в сере­дину». Он всегда чувствовал себя в средоточии своего существова­ния. Он сам часто намекает на то, как легко дух его вливался в ту или иную тенденцию или сферу интересов, каждый раз вырабаты­вая этим как бы особый духовный орган, и как легко он снова нахо­дил свой путь обратно- от этих односторонних подвижностей к центральности и равновесию. Этим уже сказано, до какой степени это равновесие не было чем-то застывшим или сколько-нибудь ме­ханическим, наоборот, оно было чем-то живым и подвижным, в не­прерывных передвижениях непрерывно заново добываемым - как он постоянно и даже перед самой смертью хвалился тем, что он «легко восстанавливался», правда, это было сказано по поводу- а может быть, это было следствием - того, что он «благодушно сми­рялся» (heiter entsagte). То, что он постоянно развивался, постоянно находился на пути к некой идеальной внутренней цели, заставляло его ощущать каждое данное свое состояние как «среднее». Это, по­жалуй, остается в силе и для самой глубоко захватывающей стадии в его развитии - для перехода от субъективистической молодости к объективистической старости. Когда он в глубокой старости еще раз говорит о Шекспире как о «высшем существе», для него недосягае­мом, то это, может быть, основывалось на том, что Шекспир облада­ет объективностью, всецело поглощающей субъективность, он же, в какой бы невероятной мере он ни достиг этой объективности, все же всегда чувствовал себя лишь на пути к ней. Правда, и по отноше­нию к этой объективности он опять-таки имел дистанцию, он и свою объективность рассматривал объективно. Именно благодаря неустанному эволютивному движению от одного полюса к другому он достигал постоянно сдвигающегося и в этом сдвиге сохраняюще­гося живым равновесия, которое сочетало наигармоничнейшим об­разом богатства субъективного и объективного бытия.

Что угодно (лат.).
И над всем жизненным процессом доминирует счастье его при­роды с ее единственным соединением подвижности и баланса: три основных направления, которые господствуют над мировой жизнью человека, вступали в подвижность (лабильность) его жизни в каче­стве совершенно равных сил. Гете проводил через себя мир без за­держки, равновесие его внутреннего бытия было не чем иным, как равновесием его принимающего и отдающего отношения к миру, И он воздвигал равновесие как космическую идею не потому, что слу­чайно обладал им в своем субъекте, а потому, что обладание это бы­ло лишь внутренней стороной его жизнеотношения к миру, и лишь этим получал он право возводить личное свое состояние в принцип миропонимания.

Рассматривая эти единичные категории в общей связи его ми­ровоззрения, построенного с их помощью, мы приходим к убежде­нию, что все они являются некими оболочками единого структурно­го мотива. В основании этого мировоззрения лежит идея единства. Гете - дух синтетический по преимуществу, природе которого, как он сам говорит, «было чуждо разделение и счет». Однако единство это в своей логической абсолютности, перед которой пропадают все различия и все многообразия, есть то застывшее и бесплодное, пе­ред которым всякая мысль останавливается; ибо оно, не имея раз­личия, лишено содержаний, оно есть пустое, абстрактное бытие во­обще. Для Гете не скрыто такое значение «мирового единства» и связанные с ним последствия, для него главное - избегнуть их. Со­гласно всему складу его природы, ему нужно не застывшее логиче­ское единство, а живое - но ведь живое как нечто множественное, подвижное, внутренне дифференцированное кажется немыслимым наряду с абсолютным единством. И вот все эти большие максимы или формальные идеи - лишь средства представить мировое един­ство как живое.

Одно из прежних наших положений тем самым может быть расширено настолько, чтобы явиться фундаментом мировоззрения Гете во всей его совокупности. Великая проблема заключается в следующем: как может мир во всем многообразном своем богатстве, в своей дифференциации на противоположности, движущийся в бесконечных развитиях, все же быть единством? Каковы те руки, которые он протягивает, чтобы вбирать в себя единичность, изымая ее из ее пестроты и расколотости, не лишая ее этим ее обособленно­сти и подвижности, обусловливающих жизнь как таковую, - каковы всеобщие категориальные формы мировых содержаний, благодаря

которым они могут быть переживаемы мировым единством? Это по­требность, проходящая сквозь всю историю философских и религи­озных мироистолкований: найти нечто посредствующее между тем единым, которое полагалось мыслью или религиозным томлением, и необозримым многообразием единичностей. Будь то идеи или ступе­ни эманаций, иерархии святых или материализации божества, будь то категории или схемы - всегда нужны некие образования, кото­рые, так сказать, одной своей стороной обращены к абсолютному и единому, а другой - к обособленному и многообразному, которые в качестве неких посредников причастны и той, и другой природе. Они всегда выполняют одну и ту же функцию, все равно, какова их сущность - метафизическая, идеальная или теоретико-познавате­льная, все равно, являются ли они непосредственно присущими единому, или обнаруживаются только лишь в единичных явлениях, или, наконец, помещаются на полдороге между обоими полюсами. К этому ряду относится то, что я обсуждаю здесь как максимы или идеи, которые для Гете делают «идею» видимой в явлениях и явля­ются гарантией связи единичного с мировым единством и правиль­ности того познания, которое их созерцает в феномене.

С той лишь разницей, что для Гете они являются посредниками не только между логическими противоположностями единого и мно­гого, но и между покоящейся абсолютностью единого и жизнью, по­движным многообразием мира как данности. Поэтому вещи и дол­жны быть прекрасными, чтобы быть истинными, части единичного должны быть сомкнуты в живом взаимодействии, явления - указы­вать друг на друга в полярном взаимосоответствии, допускать свое размещение в ряды при всей своей самостоятельности, всюду стре­миться к равновесию и, лишь достигнув его, завершать свое бытие. Все это - формы созерцаемых явлений, через которые они непо­средственно или символично обнаруживают свою оживленность, дифференцирующую и взаимодействующую игру своих индивидуа­льностей, сдерживаемую абсолютным единством целого. Красота, подобно полярности или равновесию, организованность и непрерыв­ность приносят единичному освобождение из его отъединенности, все же не погружая его в логическое омертвение простого, неразли- ченного Одного. Они - истинные «посредники» не тем, что они в ка­честве некой метафизической реальности вдвигаются между Одним и суммой единичностей и этим столько же разделяют, сколько и связывают, наподобие обычно претендующих на эту роль носителей таких же функций, - но они являются в самых единичностях созер­

цаемым доказательством того, что «идея», божественное, объемлю­щее единство обстоит в этих единичностях; они - формы, уничто­жающие пропасть между Одним и жизнью, а в меру их осуществ­ления открывается, что всеединство живет и что жизнь есть един­ство.

Глава четвертая РАЗДЕЛЬНОСТЬ МИРОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ



Великий синтез мировоззрения Гете можно охарактеризовать следующим образом: ценности, конституирующие произведение ис­кусства как таковое, обладают постоянными, формальными и мета­физическими чертами равенства и единства с миром действитель­ности. Я обозначил в качестве основного убеждения этого мировоз­зрения нераздельность действительности и ценности как предпо­сылки художественности вообще. Каким бы противным идеалу ни представлял себе мир художник, с каким бы равнодушием или от­вращением его фантазия ни относилась к действительности — его мировоззрение будет в таком случае пессимистичным, хаотичным, механистичным и не будет оформляться его художественностью. Но если его мировоззрение художественно в положительном смыс­ле, это может означать лишь то, что воздействия и значимости ху­дожественно оформленного явления тем или иным способом, в том или ином измерении уже обстоят в природноданном явлении. Ведь разве не все художники - поклонники природы? Хотя бы та форма, в которой это выражается и была частичной, ограниченной отдель­ными областями и определялась самыми причудливыми предпо­сылками (durch wunderliche Vorzeichen) и хотя бы некоторые явле­ния современности как будто и указывали на подготавливающийся в этом смысле переворот, который в случае, если бы он действите­льно наступил, означал бы революцию художественной воли, самую радикальную из всех бывших до сей поры. Между тем Гете разви­вает это положительное отношение к действительности, во всяком случае в наиболее всеобъемлющей и чистой последовательности, тем, что красота становится для него показателем истины, идея - созерцаемой в явлении, а то последнее и абсолютное, что таится в произведении искусства, является последним и абсолютным и для действительности. Это, может быть, и служит для него решающим мотивом называть себя «решительным не-христианином». Ибо хри­стианство, по крайней мере в своих аскетизирующих направлениях,



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   30


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет