Книга рассчитана на широкий круг читателей



жүктеу 6.68 Mb.
бет25/30
Дата12.09.2017
өлшемі6.68 Mb.
түріКнига
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30
Этим его жизнь от субъективного обратилась на объективный путь. В то время, однако, как это обычно приносит с собой типично мужскую расколотость, оторванность единичного интереса и деяте­льности от центра и единства внутреннего существования- Гете было даровано, что все объективное его мышление и делание оста­валось сугубо личным, биениями пульса целостной внутренней жизни. Этой единственной в своем совершенстве бытийной формой и определяется обнаруживающееся в его старости острое неприя­тие всего только субъективного, сказывающееся у нас столь часто по отношению к уже преодоленным стадиям нашего развития. Пер­вичное и все же добытое единство его внутреннего существования отныне исполнилось таким предметным содержанием мирового зна­ния и мирового делания, по сравнению с которым всякое субъектив­ное, в самом себе вращающееся существование, отклоняющее объ­ективные нормы, должно было казаться ему своего рода злым прин­ципом. Тип «женщина» дал ему то, что мог ему дать, особенно с того времени, как он предстал перед ним в наглядной чистоте в образе Шарлотты фон Штейн. Но отныне субъективное единство и целост­ность стали для него само собой разумеющимся состоянием, и вели­кое обращение его к объекту требовало от этого состояния, чтобы оно наполнялось новыми содержаниями и новыми конфликтами. В этом тип «женщина» больше уже не мог быть для него плодотвор­ным. Мало того, он должен был решительно от него отойти как сим­вол превзойденной эпохи, и поэтому-то он всегда порицал женщин

за отсутствие объективности, которую ему открыла новая эпоха; ведь они вполне довольствуются тем, что им что-нибудь «нравит­ся», не различая и не оценивая мотивов этого нравления; они требу­ют особого внимания для себя, не применяя того же по отношению к другим; их легко переманить из одной точки зрения в другую, и ес­ли они страдают, то скорее винят в этом объекты, чем самих себя; наконец, в качестве необходимого результата всех этих субъектив- ностей, они делаются жертвами догматики и записываются в рабы­ни чистых условностей.

Если его духовное отношение и оценка женщин в своем разви­тии настолько точно следовали основной линии его эволюции, то в этом можно усмотреть столь же причину, сколь и следствие того, что образ женщины не был для него абстрагирован из эмпириче­ских случайностей, но был сверхиндивидуален и вырастал из по­следних сущностных корней его природы. Но поскольку это касает­ся лишь типа, идеи «женщина», то отнюдь еще не значит, что это можно установить и проследить для всех его единичных реальных переживаний в связи с женщинами, ибо переживания эти, как мне кажется, гораздо менее исходили из этого духовно-априорного от­ношения к женскому принципу вообще, чем просто-напросто из его чисто эротического темперамента. Правда, они подчас настолько действительно вырастали из этого темперамента, что это многим казалось едва ли совместимым как раз с духовностью его жизни.

А именно: мне не раз приходилось от лиц духовно высоко орга­низованных и очень далеких от банальной чопорности слышать со­жаления о той роли, которую эротический элемент сыграл в жизни Гете. Не в смысле моральных сомнений, но лишь в том, будто этим нарушалось равновесие его жизни, такой, какой она должна была бы определяться своей центральной идеей благодаря излишней эротической заинтересованности и эротическим переживаниям.

Нельзя отрицать, что в такого рода замечаниях сказывается инстинкт ощущения опасности, которая угрожает со стороны эроти­ческих сил всякой в высоком смысле целостной и продуктивной жизни. Ибо либо стремления и осуществления этой области вплета­ются в интимное течение всей этой жизни - и тогда последняя пре­терпевает почти неминуемо беспорядки, отклонения, депрессии; а именно: главным образом вследствие глубоко внутренней формаль­ной противоположности: любовь есть непрерывный процесс, пуль­сирующая динамика жизни, вовлечение в неустанное течение со­хранения вида - в то время как духовное бытие покоится на вневре­менном, в том или ином смысле этого слова, на содержаниях жиз­

ненного процесса, а не самом процессе. Либо - из всех остальных жизненных областей дифференцируется эротическая и выделяется в особую сферу, переходя в которую, мы делаемся «другим челове­ком». Таким путем, правда, устраняются все эти задержки и иска­жения, но жизненная тотальность осуждена на жестокий дуализм, взаимный обмен всех сил, составляющий их единство, прерван и по крайней мере стерилизован.

Всего этого однако, очевидно, с Гете не случилось, и мелкая мо­рализующая критика оказывается беспочвенной перед лицом как величия его творения, так и несравненности его жизни в целом. Проблема же построения образа личности Гете заключается, таким образом, в следующем: почему эти последствия как раз и не наблю­дались у него? Надо признаться, что ответ на это может быть добыт лишь из основных слоев жизни Гете вообще.

Сущностная формула, находящая себе в Гете наиболее чистое и сильное историческое осуществление, всегда ведь оставалась такой: жизнь, всецело послушная собственному закону, развивающаяся словно из целостно-природного инстинкта, соответствует тем самым законам вещей, т.е. познания и творения как чистые выражения этой внутренней, вырастающей из самой себя необходимости все же оказываются оформленными согласно требованиям объекта и идеи. Самим фактом своего переживания Гете каждое противостоящее ему предметное содержание настолько оформляет изнутри, как ес­ли бы оно само было рождено из единства этой жизни. Согласно об­щему смыслу этого существования развивались, по-видимому, и его эротические содержания. Ибо и они - как они нам даны в его пись­мах и интимных высказываниях, в «Поэзии и правде» и в лирике - таковы, как если бы они определялись только его нутром и неиз­бежным его развертыванием, как цветок появляется на ветке в тот момент и в той форме, которые требуются и которые выношены подлинной силой ее роста. Никогда, даже в тех крайних случаях, как в страсти к Лотте или к Ульрике Левецов, не ощущаем мы той одержимости, которая для эротического переживания символизи­руется любовным напитком и особым эмоциональным тоном, будто это чувство скорее нечто совершающееся с нами или над нами, чем выявление жизни, принадлежащей самой себе. Мы слышим, что Ге­те во всех своих чувственных порывах никогда не терял власти над собой. Он пишет Гердеру об одной красивой женщине, сильно его затронувшей: «Я бы не хотел осквернить такой образ прикоснове­нием беглого вожделения». Вспомним к тому же, помимо многого другого, то, что он говорил Эккерману о своей сдержанности по от­

ношению к красивым актрисам, которые его сильно притягивали и «на полдороги шли ему навстречу». Однако эта определенность и оформленность эротического переживания волей является лишь внешним и далеко не самым важным феноменом того более глубо­кого факта, что оно определялось его бытием, законом и смыслом развития, следовавшего исключительно течению собственных, под- линнейших своих коренных соков. Поэтому, подобно его «отрече­нию», которое он проповедовал и практиковал всю жизнь, это от­нюдь не было обеднением, а было положительным принципом офор­мления его жизни. Ведь эта его эротическая сдержанность не была чем-то ущербным, но была некоторой оформленностью прирожден­ной его любви из самых индивидуальных и жизненных истоков. В том-то и заключается счастье натуры Гете, что предметы мира не более возбуждали его, чем было заложено возможности отдаваться им в его воле и в его разуме, в высшем смысле этого слова; он пото­му любил все эти вещи, что мог не бояться этой любви.

Иначе это можно выразить так: сколько бы мы в жизни Гете, даже в его творениях, ни на ходили субъективного, мгновенного, капризного - всегда остается чувство, что жизнь как целое никогда не теряет своего перевеса над той своей частью, которая в данный момент находится на поверхности. То, что ежеминутно живет как целое в каждом своем проявлении, сообщает этому проявлению чу­десную темперацию. То, в чем усматривали его холодность, не что иное, как именно этот перевес целостности жизни над ее единич­ным (и поэтому-то оно и должно было увеличиваться с самым рос­том и объемом этой жизни). В эту форму складываются и события его любви, и она обнаруживает то несравненное сочетание, что весь человек уходит в чувство и что он, именно потому что весь, все же не теряет власти над этим чувством как единичным; что чувство это никогда не является оторванной сущностью, как это часто бывает с эротическим переживанием мужчины, но действенно как живой член организма, постоянно черпающий из его совокупной жизни ес­ли не счастье, то силу свою и свой закон. В общей сложности Гете обладал человеческим совершенством в том смысле, что он мог от­давать себя всецело, быть всецело увлекаемым, нисколько не буду­чи сдвинутым со своего центра. Такая примиренность обычно разде­льных или друг друга исключающих жизненных точек и тенденций вообще типична для жизни Гете. Практический идеал, высказанный им в «Эпимениде» - «Податливость при большой воле», - он сам осуществлял в бесчисленных отношениях к людям. Способность от­даваться и при этом сохранять себя, крайняя энергия и совершен­

ная уступчивость - абсолютная прочность и смысловая уверенность его глубочайшей жизни и при этом «Протеева натура», ежедневно менявшаяся, - за этими синтезами ощущается общая им всем вели­кая жизненная формула, которую непосредственно не ухватишь, но лишь в подобных частичных и, так сказать, провинциальных ее вы­ражениях.

Правда, такой характер чувства как жизненного процесса угро­жает своему предмету некоторой проблематикой. В общем мы пере­живаем любовь, даже самую рядовую, в единичной душе как опре­деленное взаимоотношение и взаимодействие; «другой» - отвечает ли он ей или нет, знает ли он о ней или нет - есть активный фактор ее, и при его хотя бы лишь идеальном участии возникает чувство в любящем. Гетевская эротика как будто прямо этому противополож­на как чисто имманентное событие, которым все и ограничивается. Но это-то и поразительно, что в нем никогда не ощущается все то сдержанное, эгоистическое, даже не считающееся с людьми, что обычно связано с подобным солипсическим переживанием любви. «До самой глубины нашего существования, - пишет он в возрасте тридцати семи лет, - должны проникать наши отношения для того, чтобы из этого могло выйти что-либо разумное». Или: «Если нельзя любить безусловно, то с любовью уже не все благополучно». «Лю­бится лучше всего в те времена, - утверждает он в шестьдесят два года, - когда еще думаешь, что ты один любишь, что ни один чело­век так не любил и не будет любить». Любовь есть «дар, который нельзя отнять, и было бы невозможно причинить вред или оставить без защиты некогда любимое существо». В этом-то, наконец, и обна­руживается та блаженная гармония, в глубочайшем смысле опреде­ляющая гетевское существование: гармония между совершенно свободным, будто знающим лишь о самом себе и лишь самого себя слушающим сущностным развитием и теми требованиями, которые исходят от вещей и идей.

Слова Филины: «Если я тебя люблю, то какое тебе дело» - со­вершеннейшее выражение единства обеих ценностей: идеальной и личной. С одной стороны, высшая нежность и самоотверженная от­дача, по сравнению с которыми Платоново представление о любви на средине между имением и неимением кажется чем-то эгоистиче­ским и внешним. За много лет до этого Гете на деле доказал эту чи­стейшую форму эротики: франкфуртские письма к Кестнеру, в ко­торых он постоянно и совершенно открыто говорит о своей страсти к Лотте, относятся к наиболее совершенным из всех имеющихся на свете свидетельств чистоты, благородства, нравственно прочного

доверия к себе и другим. Здесь как будто в человеке заговорила лю­бовь в своей автономности, свободной от стяжания и всего случай­ного. Он сам поэтому находит возможным свести слова Филины к сугубо сверхличному изречению Спинозы: «Кто любит Бога, не мо­жет захотеть, чтобы и Бог его любил». Но, с другой стороны, в этом все же обнаруживается любовь, которая проистекает именно из подлиннейшего существа личности, из ее абсолютной самости. По­добно тому, как он свершал свое творчество как «любовник» и без целевой заинтересованности, что из этого выйдет, так и любовь бы­ла для него функцией жизни, нормируемой ее органической ритми­кой, а не какой-либо идеей, с которой она все же гармонировала благодаря некоему глубочайшему изначальному с ней единству.

Этим определялось и своеобразно окрашенное отношение Гете к предметам его любви. Во всех его связях с людьми преобладала одна черта, которую можно было бы, пожалуй, обозначить как вы­сшую деликатность, - внутренняя позиция, возникавшая там, где целостность человека пребывает постоянным источником и доми­нантой каждого отношения; ибо тем самым отдача себя и соблюде­ние дистанции, глубочайшее внимание к другому и властная уве­ренность никогда себя в этом не утратить - лишь две стороны одной и той же черты. Так же и в его отношениях с любимыми женщина­ми страстное, самоотверженное и рыцарское сплетается со своеоб­разным оттенком: как будто все они - лишь повод для осуществле­ния именно в данный момент необходимой стадии его внутреннего развития и будто его настоящая эротическая связь - цветение соб­ственных соков, для которых женщина была лишь весенним возду­хом и весенним дождем. Если Карл Август однажды сказал, что Ге­те всегда все вкладывал в женщин и любил в них лишь свои идеи, то в конце концов в основе этого несколько неуклюжего выражения лежит то же, что и в приведенных словах, сказанных Кестнеру по поводу сделанного кем-то лестного описания Лотты: «Я поистине не знал, что все это в ней было, ибо я всегда слишком уж любил ее, чтобы обращать на нее внимание». Решающим здесь является то, что взаимодействие субъекта и объекта любви, которое даже в не­счастной любви разыгрывается в переделах любящего индивидуу­ма, для Гете отступало на задний план и любовь его была скорее вращающимся в самом себе чувством, была эпохой, создаваемой данным моментом его индивидуального развития. И хотя это - бла­годаря чудесному единству субъективного влечения и объективного требования в картине его существования - нисколько не лишало любимого им существа ни его преданной страстности, ни его самоот­

верженной нежности, то все же этим объясняется частая смена предметов его увлечения. Говоря о своих произведениях, он в раз­ных формах и в разное время высказывал, что, собственно говоря, безразлично, на какой предмет направлять свою деятельность, все дело в том, чтобы проявлялась сила, чтобы достигался максимум деятельности. Каким бы парадоксальным это ни казалось, данная основная максима его существования повторяется и в его отноше­нии к большинству женщин. Так же, как ему было «безразлично де­лать горшки или блюда», в этом смысле ему было все равно - лю­бить ли Фредерику или Лили, Шарлотту фон Штейн или Ульрику. Конечно, каждый раз любовь его была иной, женщина не была для него как для мужчины грубой нравственности женщиной вообще, без различия индивидуальностей. Но то, что любовь наступала в данный момент, что она несла этот ни с чем не смешиваемый отпе­чаток, определялось, так сказать, не эротическим взаимоотношени­ем, а характером той периодичности, которая именно теперь прояв­лялась согласно закону его развития.

Гете изменял женщинам, потому что был верен себе. Он в одном месте делает очень своеобразное замечание по поводу «так называ­емой большей верности женщин». Эта верность происходит, по его мнению, лишь от того, что женщины «не могут преодолеть самих себя и не могут этого потому, что они более зависимы, чем мужчи­ны». Этим он обесценивает ту верность, которая возникает из зави­симости от других, которая не проистекает из полной свободы инди­видуума; наоборот, по его мнению, каждое данное чувство должно вытекать из подлинного процесса жизни, который в его представле­нии есть непрерывное самоопределение, построение высшего, более совершенного бытия на развалинах прошлого. Тот, кто зависим, не может преодолеть себя, т.е. для него его подлинная внутренняя не­обходимость не развивает все новых и новых содержаний, новых оборотов, чувство еще безразлично прилежит к своему прежнему предмету и лишь в страданиях от него отрывается: у нас достаточно доказательств для тех страданий, которыми сопровождались для Гете его разрывы с женщинами, которых он любил. Его измены бы­ли самопреодолениями, т.е. повиновением закону собственной жиз­ни, все выше и выше развивающейся и застраивающей все свое прошлое. Мы увидим, насколько глубоко эта эротическая ритмика Гете погружена в глубочайшее его чувство жизни, если сопоставим ее еще с одной из самых замечательных его мыслей, сообщаемой канцлером Мюллером и относящейся к его семьдесят пятому году: «Я отвергаю воспоминания в вашем смысле. Все, что нам встречает­

ся великого, прекрасного, значительного, не подлежит воспомина­нию как бы извне, как если бы мы за ним гонялись. Оно с самого на­чала должно сплестись с нашим внутренним, воссоединиться с ним, породить в нас новое, лучшее «я» и, так вечно образуя, продолжать жить и творить в нас. Нет прошлого, к которому бы мы смели обрат­но тянуться, есть лишь вечно новое, которое образуется из расши­ренных элементов прошлого».

В этой концепции жизнь Гете преодолела последнюю застыв- шесть. Отныне и переживания наших страстей — а мы вместе с ни­ми - уже не пригвождены к определенному месту нашего прошлого, на котором мы могли бы их когда угодно найти такими, какими они были; но сами они суть пластические элементы жизнеоформления, которое каждое мгновение начинается заново. Хорошо, если это оформление оставит их на своем месте без изменения и создаст та­ким образом видимость верности их содержаниям; и гетевская жизнь доказала возможность этого в его отношениях к Шарлотте фон Штейн и к Христиане. Однако и там, где развитие требует ре­шительного поворота, неверность отныне уже больше не является просто мертвой прерывистостью в жизни, пустым для нее тупиком. Но глубочайшая связность жизненного процесса как раз продолжа­ется сквозь этот прорыв его содержаний, прежнее содержание не просто отменяется, как это должно было бы быть, если бы оно было не более чем вспоминаемым прошлым, но оно может - само всецело определяясь оживленностью «я», - вечно преобразовывая и преоб­разовываясь, содействовать «зарождению в нас нового лучшего "я"». Женщины были для него объектами того мнимого эгоизма, «я» которого в действительности отнюдь не является наслаждающимся субъектом, а является органически закономерным, а потому дове­ряющим своей ценности развитием; как он это однажды формули­рует в кратком предписании, согласно которому художник должен поступать «в высшей степени эгоистично». Свои всегда продуктив­ные учение и работу Гете называл, «собственно говоря, всегда лишь эгоистичными»: он сам себя, говорил он, хотел на этом образовать. И этим он выставляет возвышенное понятие эгоизма. Никому из лю­дей, за исключением Леонардо, не были в такой мере все царства мира его пищей. Вспоминается и Лейбниц - однако его интеллекту­ализм, который, правда, проглатывал и переваривал все ему до­ступное, тем не менее употреблял, по-видимому, все добытые мате­риалы и силы для собственного питания, а не для построения совер­шенной целостной личности. Но для величественной объективности Гете собственное его «я» было элементом, включенным в целое бы­

тия, и его усовершенствование было для него долгом и смыслом жизни. Как учащийся, как принимающий в себя мир, как художник, он был «в высшей степени эгоистичным», таким же он был и по от­ношению к женщинам; но так же, как этот эгоизм, с одной стороны, включал в себя полную отдачу себя предмету, а с другой - был на­правлен лишь к тому самосовершенствованию, которое имеет объ­ективную ценность и ростом которого растет и ценность всеединого бытия вообще, - таков и был эгоизм его любви.

И все же есть разница. Человеческий индивидуум, через кото­рый течение бытия протекает по некоему так или иначе неповторя­емому изгибу и который чувствует себя самоцелью, не хочет, да и главное не может дать себя так же включить в гармоническое суще­ствование другого, как может быть в него включено всякое вне лич­ное бытие. Гете отдавал себе в этом - хотя и в иных выражениях - совершенно ясный отчет: он охотнее всего имел дело с природой, ибо в общении с людьми заблуждается попеременно то один, то другой и, таким образом, «ничто не доходит до чистоты». Основная формула его существования - что развитие его мышления и твор­чества, следуя исключительно собственному закону, соответствова­ло в то же время требованиям предметов этого мышления и творче­ства - эта формула не безусловно была значима там, где предмета­ми этими были люди; люди со своею все-таки самостью, с негибки­ми, в конце концов, очертаниями их существа и их судьбы, которые необходимо совпадают с существом и судьбою другого, как бы ни невероятна была его гармония и сила гармонизации. Конечно, Гете из глубочайших стремлений своей натуры и без всякого морального императива умел проявлять в своих любовных отношениях всю внимательность и самоотречение, всю нежность и всю преданную и осчастливливающую страстность. И все же равновесия не было. Почти для всех женщин, которых любил Гете, счастье кончалось диссонансом и страданием: для Эннхен, как и для Фредерики, для Лотты, как для Лили и как для Шарлотты фон Штейн. Конечно, причина такого исхода была каждый раз особой. Однако мы здесь, как мне кажется, имеем дело с типичной формой человеческой су­дьбы: ряд содержательно так или иначе родственных событий при­водит каждый раз к одному и тому же результату, но каждый раз на ином и от прежних случаев совершенно независимом основании, который и является вполне исчерпывающим объяснением данного случая, и все же в основе всех их лежит им всем общая причина, исходящая из более глубокого слоя, не касающегося непосредствен­ной причинности. Как раз то, что Гете жил такой «в высшей степени

эгоистической» жизнью - в каком бы возвышенном смысле мы это ни понимали, как бы далеко это ни было от узкой и беспринципной жажды наслаждений, как бы исключительно это ни гармонировало с целостностью бытия и законами вещей и идей, - это все же явля­ется глубочайшей метафизической причиной того, что он не был в состоянии дать длительное счастье ни одной женщине, даже в том более скромном смысле длительного счастья, которому нас жизнен­ный опыт в конце концов научает. Несравненное счастье — осущест­влять свое развитие в единстве с законами остального бытия, - вви­ду которого он, вероятно, называл себя «любимцем богов», срыва­лось на окончательной самости человеческой индивидуальности с, так сказать, формальной необходимостью.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет