Книги вятского священника Н



жүктеу 1.48 Mb.
бет5/10
Дата21.04.2019
өлшемі1.48 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Каракулов Б.И.


г.Глазов
Роль конфессиональной литературы в истории

удмуртского литературного языка


Удмуртская конфессиональная литература относится к переводным текстам, которые в исследованиях истории удмуртского литературного языка до последнего времени были исключены из анализируемого корпуса материалов ввиду того, что, во-первых, удмуртские языковеды перенимали методологию исследования историков русского литературного языка, которые под русским литературным языком смешивали понятие языка русской литературы (см., например, об этом: [Keipert 1982]). Несомненно, туда переводные тексты не попадали. Однако переводные тексты составляет одну из важнейших частей памятников удмуртской письменности.

Во-вторых, в советский период было создано пренебрежительное отношение к конфессиональной литературе, его язык считался враждебным советскому литературному языку. Тем более ненаучно подчеркивалось, что большая часть дореволюционной книжной продукции на удмуртском языке была религиозной (см., например: [Пономарев 1976:7]). Хотя собранный нами каталог дореволюционных книг и рукописей на удмуртском языке, состоящий из 418 названий письменных памятников, свидетельствует, что клерикальная литература составляет в нем только 34% (144 названия) (см.: [Каракулов 2006:114-200]).

Хотя отдельные удмуртские просветители и в 20-е годы XX века отмечали значимость удмуртской переводной литературы. О Евангелиях 1847 года тепло пишет газета «Ижевская правда» от 5 мая 1922 г. На совещании удмуртских языковедов по линии ОбОНО в сентябре 1927 года отмечено: «Самый красивый, правильный удмуртский язык в переведенном на наш язык евангелии» [Кенеш. 1928. №10-11. С.18] (см. более подробно: [Каракулов 1997]).

В-третьих, в нашей стране в 20-е годы с ожиданием мировой революции и скорого построения коммунизма оживлялись идеи о едином языке, которые с расширением яфетической теории Н.Я.Марра укрепляли свои позиции и вызывали нигилизм по отношению к изучению памятников письменности и культурных языков.

Тот же существовавший «тезис о разрыве между «старым» и «новым» состоянием языка, названный в лингвистике 20-30-х годов «революционным взрывом», оказался в известной степени преувеличенным и в удмуртском языкознании: работа, проведенная школой Н.И.Ильминского, явилась предпосылкой успехов, достигнутых в языковом строительстве к Октябрьской революции, даже в первые годы советской власти. Хотя большевики стремились все успехи в области языкового строительства приписать послеоктябрьскому периоду. Поэтому во многих статьях повторялась одна и та же мысль, что «важнейшим итогом языкового строительства в период утверждения социализма в республике явилось формирование единого литературного языка» [Пономарев 1976:9], что приписывалось к 20-30-м годам XX века (см. например, [Куликов 1997:52, 53]). Даже в энциклопедическом словаре Удмуртской Республики необоснованно указано: “Удм‹уртский› Л‹итературный› я‹зык› сложился в 20-50-е гг. 20 в.” [Тараканов 2000]. И при знакомстве со многими появляющимися в последнее время статьями, касающихся памятников удмуртской письменности и истории удмуртского литературного языка, бросается в глаза то, что в них исследователи и не углубляют, и не расширяют рамки ранних историко-лингвистических исследований, а скорее переносят положения и выводы, которые были сделаны еще в 60-х годах прошлого столетия. Приведем отдельные пункты из некоторых статей, попавшихся нам в последнее время: “Начиная с 1847 г. вся миссионерско-религиозная литература издавалась на отдельных диалектах, что мешало образованию единого общенационального удмуртского языка и способствовало сохранению диалектных черт в течение длительного времени” [Насибуллин 2003:146]. “После Октябрьской революции, когда удмурты создали свою государственность, остро стоял вопрос о строительстве единого литературного языка” [Там же, С.146].

Фактически до 1980-х годов область функционирования языков в церковно-религиозной общественной деятельности для исследователей была закрыта и церковно-религиозный стиль как в русской, так и в другой, в том числе и в удмуртской, литературе до последнего времени не выделялся. С 1990-х годов отношение к религии и в нашей стране изменилось. В Финляндии, в Институте перевода Библии, с участием М.Г.Атаманова приступают к переводу Священного Писания на удмуртский язык. На сегодняшний день ими переведены на современный удмуртский литературный язык Евангелия, Новый Завет, Молитвословы, Акафистник, Книга кратких проповедей на евангельские темы, Каноник, Литургия, Библия. В 2007 году служба на удмуртском языке идет в одной церкви Ижевска и в нескольких сельских церквях.

И исследования языка религиозных текстов в какой-то мере уже проводятся, но незнание особенностей христианства отрицательно сказывается на эффективности научных работ и в области становления литературных языков. В удмуртоведении впервые появляется статья, посвященная становлению библейской терминологии [Атаманов 2002].

Переводы христианских текстов на удмуртский язык уже известны с 40-х годов XVIII века. В 1803 году священниками Глазовского округа на удмуртский язык были переведены “Начатки христианскаго учения”, но в целях приближения перевода к тексту подлинника, сверщиками он был порядочно искажен. В таком виде он был опубликован Н.И.Ильминским только в 1885 г. в научных целях. Позже, в 1830-е годы, один из авторов раннего труда Ст.Анисимов делает новый перевод “Начатков..”для удмуртов Глазовского округа, а Гр.Решетников – для удмуртов Сарапульского и Малмыжского уездов. Эти переводы опубликованы в 1847 году в двух азбуках с указанием “на глазовском” и “на сарапульском” диалекте. Причем в диалектном плане эти азбуки отличаются только переводами этих “Начатков…”.

В первой грамматике удмуртского языка, именуемом «Сочиненiя принадлежащiя къ грамматике вотскаго языка» и изданном в Санкт-Петербурге в 1775 году, в какой-то мере был обобщен опыт устной и письменной общественно-языковой практики, тем самым получили развитие и закрепление те нормы, которые раньше были созданы Г.Ф.Миллером в его переведенном с латиницы словаре, и автором четверостишия 1768 года. Следует отметить, ранние нормы не имели еще того авторитета, какой они получают в грамматике, представленном духовным лицом – архимандритом Василием Пуцек-Григоровичем и опубликованном Санкт-Петербургской Академией Наук. Автором этого памятника многие исследователи считают Пуцек-Григоровича. Однако одним из отличительных признаков и древнерусской литературы является анонимность произведений, изучение памятников удмуртской письменности показывает, что приписывание этих «Сочиненiй…», наряду с грамматиками по чувашскому и марийскому языкам, одному лицу считаем не совсем верно. Возможно, Пуцек-Григорович был инициатором и руководителем написания этих трудов, но не автором.

Ранние памятники на кириллице, на наш взгляд, имеют большее значение не в нормировании языка, а том плане, что они показали общественности неоправданное принижение значимости языков тех народов, которые назывались дикими или инородцами. В опубликованной грамматике удмуртская языковая норма становится закрепленной авторитетом государства и в дальнейшем становится обязательной для распространения. К такому выводу мы пришли, изучив материалы, связанные с публикацией удмуртских евангелий 1847 года, в частности того факта, что при печатании переводов замена латинской графемы G, использовавшейся традиционно по нормам «Сочиненiй» 1775 года, на кириллическую стала возможной только после разрешения Синода (см об этом: [Каракулов 1997:6]).

Изданные в 1847 г. Евангелия хотя также имеют конкретного адресата – носителя определенного диалекта, язык этих памятников нельзя приравнять к какому-нибудь диалекту или наречию. В их стихах имело место смешение языковых особенностей текста подлинника, переводчика, членов комиссии и адресата. Такой работой в удмуртских клерикальных переводных текстах была достигнута наддиалектность. Известно, что интересующие нас переводы были санкционированы Синодом: в них было обеспечено определенное понимание содержания текста, т.е. процесс переложения текста на удмуртский язык сложил опыт перевода, сформировал филологическую традицию. Сегодня она как никогда раньше заслуживает рассмотрения со стороны филологов и с точки зрения того, как христианское мировидение расширяло семиотическую емкость языка и текста приверженцев языческой религии, насколько удмуртское слово было готово изобразить христианский мир (см. более подробно: [Каракулов 2005]).

Эти переводы лучше других сохранившихся памятников письменности отражают состояние удмуртского языка до середины ХIХ века (см. подробнее: [Каракулов 2000:469]), в них мы замечаем рождение удмуртского литературного языка, т.к. ”… только в литературном языке возникает проблема перевода. Перевод (в отличие от пересказа, от вольного “толмачества”) требует не только передачи содержания иноязычного оригинала, но и поисков точной формы передачи адекватной оригиналу. Вне литературного языка такого задания не существует” [Панов 1972:14-15]. И если мы говорим об удмуртском письменно-литературном языке дооктябрьского периода, имеем в виду, в первую очередь, язык письменных памятников переводного характера, так как они среди других имели больший вес и были связаны идеей распространения христианства среди удмуртского населения. В этих памятниках начинается стилистическая дифференциация удмуртского языка – разговорного (светского) и церковно-религиозного стилей.

Нам представляется, особенности каждого стиля языка обуславливают различную степень использования языковых функций. Если один стиль, как художественный, больше связан с экспрессивной функцией, а газетно-публицистический – информативной и экспрессивно-воздействующей, то церковно-религиозный – апеллятивной функцией, которая «либо умоляет, либо поучает» [Якобсон 1987:86]. В этих целях используется не совсем привычная система языковых средств и иная их организация. Даже язык Евангелий 1847 года показывает выработку определенной терминологии, которая не противопоставлена языческой вере удмуртов: Так понятие ангела начинает выражать языческое родовое и семейное божество воршуд (Мтф, глаз.Гл.16,18); Господь – Инмаръ Кылдысинъ (Мрк,Гл.12,29), гробъ Гл.23, 27 - коросъ (глаз.), тусь (сар.); подкопать Гл.24, 43 - копаса (глаз.), гудзиса (сар.), Ангелъ Гл.1,20 - Кылдысинъ, Ангелъ (Мтф, глаз.), в Мтф, сар.: (аль Кылдысинъ) Ангелъ ( Глаз. воршудъ); сына своего первенца Гл.1, 24 - увазьнырысь пизэ (Мтф, глаз.), в Мтф, сар.: первой (велись или увазьнарысь пизэ); всьхъ Первосвященниковъ Гл.2, 4 - зекъ вицякъ попъiосъ (Мтф, глаз.), в Мтф, сар.: Воцякъ вэсь асабазэсъ (Глаз. бадзимъ попъiосъ); да сбудется Гл.2, 15 - медъ тупалозъ (Мтф, глаз.), в Мтф, сар.: медъ тупалозъ (глаз. быдэсмозъ), рабъ Гл. 25, 21, 23 - медо (глаз.), варъ (сар.).

Особенности церковно-религиозного стиля удмуртского письменно-литературного языка можно проследить путем анализа языка текстов М.Г.Атаманова. Он справедливо замечает, что к настоящему времени на удмуртском языке выработалаксь основная, ведущая терминология для перевода Священного Писания [Атаманов 2002:87]. Частое использование парных слов в его языке, видимо, связано тем, что он связан со стилем, который поучает, при этом не спешит, не торопит собеседника.



Ним-дан понна, званиос басьтыны отчы µй мыны, мын± вал возьмаськись (сторож) луыны яке черк хорын кыр³аны, чирдыны (Атаманов, Ортчем, С.33). Берыктэмын ни трос-трос книгаос, нош пот±зы Псалтирез но Иона пророклэн книгаез гинэ (Атаманов, Ортчем, С.33). Со [Марья Картано – К.Б.] удмурт кылэ берыктонлэсь шонерлыксэ, ³ечлыксэ эскерись-чаклась редактор (Атаманов, Ортчем, С.33). Узыръёсты, трос дышетскем калыкез гинэ µз турка-тарка, лек кужымзэ со урд±з оскон вылэ, черк вылэ (Атаманов, Ортчем, С.34).

Собеседник М.Г.Атаманова по возрасту хотя и меньше его, он обращается к нему как к старшему брату: «Ой, Рашит агай, та книгаме буре вайиськод бере, тау ини…» (Атаманов, Ортчем, 31 бам). В другом случае оставляет русский термин вместо имеющегося в удмуртском литературном языке: Милемлы но братэным вордскем дырысенымы Инмарез яратон пы¤атыны тыршиз (Атаманов, Ортчем, 34 бам).

Некоторые парные слова используются для выражения понятий, которые не имеют в удмуртском языке специального однословного термина, например, курон-косон (Атаманов, Ортчем, С.33) «наставление», черкын ужась-тыршисьёс (Атаманов, Ортчем, С.34) . «священослужители» .

В отдельных случаях в парах удмуртские слова служат толкованием иноязычной части: Ачиз Улон Сёт±сь, Дунне Кут±сь Кузё-Инмармы аслаз дышетскисьёсызлы-апостолъёслы та¤е курон-косон сёт±з…(Атаманов, Ортчем, С.33).

Его языку характерны сложные предложения, нам кажется, такой факт показывает, что его язык ближе церковно-религиозному стилю, где с момента возникновения (1847 г.) уже использовались осложненные и сложные предложения различного типа.

Нырысь-валысь та удыс туж ик тунсыко µвµл, дыр, шуыса малпасько вал, нош куке пыдлогес пырыны кутски, та удыслэсь но тунсыкоез µй ни вал (Атаманов, Ортчем, С.30) .

Бад³ым шумпотон луэ, куке вµсяськись калык валамон анай кылыныз лыд³е Выль С±зёнэз, Псалтирез, мукет вµсь книгаосты но шумпотыса, бµрдыса тау каре, уката ик мµйы калык, ³уч кылэз ³еч-³еч тод±сьтэмъёс (Атаманов, Ортчем, С.34).

Сокем-сокем осконлы черклы пумит ожмаськон мын±з ке но, священникъёсты виыл±зы, черкъёсты ворсазы, оскисьёсты пытсэтъёсы келязы ке но, вашкала аръёсы кылдэм муэ кизем ³еч кидыс секыт, ёркыт-¢икыт аръёсы но ³еч емыш сётыл±з: Христос Инмарез ярат±сь калык пµлын оскон µз ¤акмы, кызьы быгат±з, озьы утиськиз-возиськиз (Атаманов, Ортчем, С.34)

Литература


Атаманов М.Г. Библейская терминология в удмуртском переводе «Нового Завета» // Первой удмуртской грамматике 225 лет. Ижевск, 2002. С.85-92.

Атаманов, Ортчем – Атаманов М. Ортчем сюрес// Вордскем кыл, 2005, №8.С.30-34.


Каракулов Б.И. Роль переводов евангелий издания 1847 года в исто­рии удмуртского литературного языка // Духовная культура финно-угорс­ких народов: история и проблемы развития: Материалы междунар. науч. конф. Часть 1. Языкознание. Фольклор и литературное краеведение. Биб­лиотека- книга - читатель.- Глазов, 1997.С.3-8.

Каракулов Б.И. Язык удмуртского перевода Евангелий, изданных в 1847 г. // Коренные этносы севера Европейской части России на пороге нового тысячелетия: история, современность, перспективы: Материалы научной конференции / Коми научный центр УрО РАН (Сыктывкар, 17 – 19 мая 2000 г.). Сыктывкар, 2000. С.467 – 469.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет