Крестьянский самосуд



жүктеу 184.36 Kb.
Дата03.04.2019
өлшемі184.36 Kb.

Опубликовано: Вопросы истории. 2005. № 3. С. 152 - 157.
В. Б. Безгин

КРЕСТЬЯНСКИЙ САМОСУД И СЕМЕЙНАЯ РАСПРАВА

(насилие в жизни русской деревни конца XIX – начала XX в.)
Проблема насилия в сельской повседневности еще не стала предметом всестороннего научного анализа. Грубость деревенских нравов нашла свое отражение в произведениях художественной литературы. Представителей просвещенного шокировали безжалостность крестьянского самосуда и жестокость семейных расправ. Вспышки массовой ярости, проявления человеческой злобы объясняли дикостью и бескультурьем сельского населения. Этнографы, обследовавшие села конца XIX века, были обескуражены, обнаружив бытование традиции сельского самосуда. Земские начальники и низшие чины сельской полиции, не говоря уже о выборных лицах крестьянского самоуправления, не редко сталкивались с фактами семейного рукоприкладства и жертвами этих зверских побоев.

Специальных исследований посвященных самосудам в дореволюционной и советской историографии практически нет. Определить роль самосуда в жизни деревни пытались исследователи народных обычаев. Их работы носят преимущественно описательный характер. Примеры крестьянских самосудов и их классификацию приводит в своем исследовании В. В. Тенишев1. По мнению И. Оршанского, они были обусловлены общинным укладом русской деревни и соответствовали народным понятиям о справедливости2. Е. Якушкин рассматривал самосуд как одну из форм сельского суда, считая его личной расправой потерпевшего над обвиняемым3. Самобытной формой общественного наказания считали самосуды исследователи советской поры В. Челидзе, Е. Бусыгин и др4. С позиции правовой ментальности русских крестьян трактует этот феномен правовых обычаев исследователь Т. В. Шатковская5. Обстоятельную статью проблеме крестьянского самосуда посвятил историк С. Фрэнк. Он считает самосуд проявлением народной культуры6.

Согласно нормам обычного права самыми тяжкими преступлениями в деревне являлись: поджог, конокрадство, воровство. В крестьянском представлении кража считалась более опасным и вредным преступлением, чем преступления против веры, личности, семейного союза и чистоты нравов. Потерпевший рассматривал кражу его зерна или его коня как покушение на него самого вопреки официальной трактовке такого рода преступлений уголовным кодексом. Из всех имущественных преступлений самым тяжким в селе считалось конокрадство. Конокрадство, по мнению крестьян, преступление более опасное, чем воровство, исключая кражи церковных денег и утвари. Стоит ли говорить о том, что потеря лошади вела к разорению крестьянского хозяйства. Крестьяне сознавали, что невозможно сидеть, сложа руки в виду грозящей опасности остаться без лошади. Мужик полагал, раз преступление направленно против него лично, то и наказание должно быть прямым и непосредственным. Он не мог быть уверен в том, стог преступника вообще накажут – конокрады умело скрывались, и волостные власти чаще всего не могли своими силами справиться с этим бедствием7.

Факты самосуда над конокрадами были отмечены большинством дореволюционных исследователей русской деревни8. Священник села Петрушково Карачевского уезда Орловской губернии Птицын в сообщении 25 мая 1897 г., так описывал местный самосуд: «С ворами и конокрадами крестьяне расправляются по-своему и могут убить совсем, если вовремя пойман, а увечья часто бывают таким людям»9. К конокрадам, застигнутым на месте преступления, крестьяне были безжалостны. Сельский обычай требовал немедленной и самочинной расправы над похитителями лошадей. Вот некоторые примеры таких самосудов. В д. Танеевке Обоянского уезда Курской губернии «крестьяне как то гнались за вором, укравшим лошадь и, поймав его в лесу убили»10 Житель с. Казинки Орловского уезда той же губернии В. Булгаков 30 июня 1898 г. сообщал в этнографическое бюро: «Крестьяне с конокрадами поступают очень жестко, если поймают с лошадьми. Доносят начальству они редко, а большей частью расправляются самосудом, т. е. бьют его до тех пор, пока он упадет полумертвым»11. В малороссийских селениях Рыльского уезда Курской губернии пойманному конокраду в задний проход вставляли ключку (крючок, которым дергали сено из стога) или же, раздев донага, привязывали в лесу к дереву на съедение комарам12. Этнограф Е. Т. Соловьев в своей статье о преступлениях в крестьянской среде (1900 г.) приводит примеры, когда пойманным конокрадам вбивали в голову гвозди и загоняли деревянные шпильки под ногти13. Единственное, что могло спасти конокрада или поджигателя от смерти это самооговор в убийстве. По юридическим обычаям, крестьяне считали себя не в праве судить за грех (т.е. убийство) и передавали задержанного в руки властей.

Решение о самосуде принималось, как правило, на сходе, домохозяевами 35 - 40 лет во главе со старостой. Приговор выносился втайне от местных властей, чтобы они своим вмешательством не препятствовали расправе. Практически всегда уличенного вора ждала смерть. Так, крестьяне деревни Григорьевской Самарской губернии 3 декабря 1872 г. собрались на сходку и порешили поймать Василия Андронова, обвиняемого в конокрадстве и поджоге, и разобраться с ним. Под предводительством старосты он был найден и убит. В Казанской губернии крупный вор по общему согласию крестьян был убит на берегу реки сельским старостой железным ломом и зарыт в песок. В Саратовской губернии шестерых конокрадов повесили и бросили в снег. Застигнутого с поличным конокрада застрелили из ружья в Вятской губернии. Крестьяне Самарской губернии делали на «каштанов» (т. е. конокрадов) облавы, а при их поимке бросали жребий, кому приводить приговор мирского схода в действие14. Даже если вора не убивали, его ожидала суровая кара. Например, Ельшанский сельский сход Актырского уезда решил всех воров, уличенных в краже лошадей, судить самим. В качестве наказания им назначали до 200 ударов розгами, это притом, что сход редко приговаривал виновных более чем к 20 ударам. Часто такие экзекуции заканчивались смертью.

Не менее жестоко в деревне расправлялись и с поджигателями. Пожар для деревянных строений села был поистине страшным бедствием. Последствием огненной стихии являлось полное разорение крестьянского хозяйства. Поэтому жители села не церемонились с теми, кто пускал «красного петуха». Если поджигателя задерживали на месте преступления, то его жестоко избивали так, что он умирал15. По сообщению корреспондента «Тамбовских губернских ведомостей» (1884 г.) в селе Коровине Тамбовского уезда крестьянина, заподозренного в поджоге, привязали к хвосту лошади, которую затем несколько часов гоняли по полю16. Традиция крестьянского самосуда отличалась особой устойчивостью. Используя сами разрушительную силу огненной стихии в борьбе с ненавистным помещиком, крестьяне были непримиримы к тем, кто поджигал избы и имущество. В 1911 г., по сообщению в департамент полиции, в с. Ростоши Борисоглебского уезда Тамбовской губернии был избит и брошен в огонь крестьянин Пастухов, задержанный местными жителями за поджог риги17. В корреспонденции из деревни Муравьево Краснохолмского уезда Тверской губернии за 1920 г. дано описание сельского самосуда. Селькор, очевидец произошедшего события, рассказал о расправе местных жителей над Клавдией Морозовой, обвиненной в пожаре, который уничтожил половину деревни. Приведу отрывок из этого письма. «Раздался крик: «Бей ее! и вся озверевшая толпа с проклятиями иступленными воплями набросилась на Морозову. Милиционер ничего не мог поделать, и дикий самосуд свершился, в нем приняли участие и дети. Били ее каблуками, поленьями, вырывали волосы, рвали одежду, особенно зверствовали женщины, с матерей брали пример и дети. Морозову убили. Но убить толпе было мало, на тело плевали, ругали, потом потащили топить в пруду»18

Решительно крестьяне расправлялись и с ворами, застигнутыми на месте преступления. Автор обзора об обычаях крестьян Орловской губернии, в конце XIX в., писал, что «преступникам мстят, только захвативши на месте преступления, - бьют, иногда и убивают до смерти. Бьют все как хозяин, так и соседи»19. В декабре 1911 г. в департамент полиции МВД поступила информация о том, что «в с. Никольском Богучарского уезда Воронежской губернии совершен самосуд над тремя крестьянами за кражу с взломом из амбара. Один преступник убит, другой искалечен, третьему удалось бежать. За самосуд арестовано 6 крестьян»20. Самосуд был не только результатом эмоционального всплеска, проявлением коллективной агрессии, т. е. непосредственной реакцией на произошедшее преступление, но и действием, отсроченным во времени, не спонтанным, а обдуманным. В с. Троицком Новохоперского уезда Воронежской губернии 13 апреля 1911 г. были задержаны крестьяне Митасов и Попов, укравшие на мельнице рожь и муку. При конвоировании задержанных толпа крестьян пыталась отбить их у стражников для учинения самосуда над ворами21. Вмешательство со стороны власти воспринималось крестьянами как досадное препятствие, могущее помешать справедливому возмездию.

Самосуд являлся не просто личной расправой потерпевшего, в наказании участвовали и другие члены общины. В жестокой самочинной расправе соединялись воедино чувства мести, злобы и страха. Именно страх превращал деревню в коллективного убийцу. Объясняя этот феномен, писатель – демократ Н. М. Астырев в «Записках волостного писаря» утверждал, что крестьяне, воспитанные на страхе, сами прибегали к этому методу воздействия. «Отсюда и сцены дикого самоуправства, - писал автор, - когда при отсутствии улик за какое – либо деяние, наводящее страх (колдовство, поджог, конокрадство) доходят своими средствами, бьют, калечат, убивают и жгут»22. Чувство коллективного страха перед преступником, который разгуливал на свободе, а, следовательно, мог и впредь учинить подобное, и толкало сельский мир на скорую расправу. В народе говорили: «Ни чем вора не уймешь, коль до смерти не убьешь»23. Другой причиной было то, что крестьяне не верили в заслуженное возмездие преступника. Так, в селе Низовом Тамбовского уезда в 1884 г. участились случаи самоуправства с ворами. Местные жители говорили: «Поди, там, таскайся по судам, с каким-нибудь негодяем, вором, а лучше всего топором в голову, да и в прорубь»24. Такие народные расправы в конце XIX в. заканчивались ежегодными убийствами. Приведем лишь один пример. В 1899 г. уездный исправник проводил расследование в селе Щучье Бобровского уезда Воронежской губернии по делу об убийстве трех крестьян. Выяснилось, что «крестьяне убиты всем обществом, по мнению которого они постоянно занимались кражами, сбытом краденых вещей и вообще были людьми небезопасными для окружающего населения»25.

Крестьяне были убеждены в своем праве вершить самосуд, и при таких расправах они не считали убийство грехом. Убитого самосудом общество тайком хоронило, зачисляя его в список без вести пропавших. Судебные власти пытались расследовать факты самосудов, ставшие им известными. Все усилия полиции выяснить обстоятельства произошедшего, найти преступника, как правило, были безрезультатны. Определить виновного было весьма затруднительно, по причине того, что на все вопросы следователя крестьяне неизменно отвечали, что «били всем миром», или говорили: «Да мы легонько его, только поучить хотели. Это он больше с испугу умер»26. Те немногие дела, которые доходили до суда, заканчивались оправдательным приговором, который выносили присяжные из крестьян27. Традиция самочинных расправ отличалась устойчивостью, что подтверждалось фактами крестьянских самосудов, отмеченных в советской деревне в 20 –е гг. XX века28.

Самосуду в деревне подвергали неверных жен и распутных девок. По народным понятиям разврат являлся грехом, так как он задевал честь семьи (отца, матери, мужа). Гулящим девкам отрезали косу, мазали ворота дегтем, завязывали рубаху на голове и по пояс голыми гнали по селу. Еще строже наказывали замужних женщин, уличенных в прелюбодеянии. Их жестоко избивали, затем нагими запрягали в оглоблю или привязывали к телеге, водили по улице, щелкая по спине кнутом.

Особой категорией сельских самосудов следует признать самочинные расправы, учиненные на почве суеверия. Во время деревенских бедствий, будь - то мор или эпидемия, на сельских колдунов и ворожеек указывали как на причину постигших несчастий. И они становились жертвой крестьянской мести. Как свидетельствуют документы самосудов над колдунами, завершавшихся убийствами, происходило много. Крестьяне хорошо понимали, что в этом вопросе они не могут надеяться на официальный закон, который не рассматривал колдовство как преступление. Неудовлетворенные таким положением вещей селяне брали инициативу в свои руки. В народных представлениях убить колдуна не считалось грехом29. Информатор из Орловского уезда А. Михеева сообщала: «Убить колдуна или сжечь его, мужики даже за грех не считают. Например, жила одна старуха, которую все считали за колдунью. Случился в деревне пожар, мужики приперли ее дверь колом, избу обложили хворостом и подожгли»30.

Другими служителями сатаны, как считали в деревне, были ведьмы. Жители села были убеждены, что ведьмы портили людей, изводили скотину. Порча производилась посредством собранных в ночь Ивана Купалы трав наговорами на еду и питье. Человек, на которого навели порчу, начинал чахнуть или делался «припадочным», или начинал «кликушествовать». Только сглазом можно было объяснить, почему вдруг корова перестала доиться или молодая девушка «таяла» на глазах31. Повсеместно ведьм считали виновницами летних засух и неурожаев. В селе. Истобном Нижнедевицкого уезда Воронежской губернии в начале XX века, крестьяне чуть не убили одну девушку, которую подозревали в ворожбе. Девка, эта якобы ходила голая по селу и снятой рубахой разгоняла тучи. Вмешательство местного священника спасло несчастную от расправы32.

За менее тяжкие преступления, такие как кража одежды, обуви, пищи, воров в селе подвергали «посрамлению». Обычное право предусматривало наказания вовсе неизвестные официальному законодательству. Одно из таких – обычай срамить преступника, т. е. подвергать его публичной экзекуции, унижающей его честь и достоинство. Крестьяне объясняли существование этого обычая тем, что «сраму и огласки более всего боятся»33. Такая форма самосуда носила, прежде всего, демонстрационный характер. Символикой и ритуалом «вождения» вора община показывала свою власть и предупреждала жителей деревни, что в случае воровства кары не избежит никто. По приговору сельского схода уличенного вора, порой нагишом, с украденной вещью или соломенным хомутом водили по селу, стуча в ведра и кастрюли. Во время такого шествия по селу каждый желающий мог ударить преступника34. Били по шее и в спину, чтобы истязаемый не мог определить, кто их наносит. После такого публичного наказания вора сажали в «холодную», а затем передавали в руки властей. С этой же целью, «для сраму», применялись общественные работы. Женщин заставляли мыть полы в волостном правлении или при народно мести улицы на базаре. В селе Новая слобода Острогожского уезда Воронежской губернии мать и дочь за дурное поведение очищали слободскую площадь от навоза. Мужики, в качестве наказания, исправляли дороги, чинили мосты, копали канавы35.

Коллективные расправы над преступником в ходе самосуда выступали действенным средством поддержания сельской солидарности. Община решительно пресекала споры, проявление вражды между односельчанами, т. е. все то, что могло разрушить социальные связи и общности действий. Участие селян в самосудам служило и возможностью выхода энергии агрессии, затаенной вражды. Мирской приговор, предшествующий самосуды, придавал, в глазах крестьян, самосуду законную силу и делал месть со стороны жертвы маловероятной. В этом следует видеть одно из проявлений коллективистских начал общинного сознания.

Не менее жестоким был семейный самосуд. Вот пример такой домашней расправы. Свекровь застала невестку в соитии с холостым братом мужа. На семейном совете порешили наказать «гулену». Муж, свекровь и старший брат попеременно избивали ее плетью. В результате истязания несчастная более месяца лежала при смерти36. В другом случае для расправы оказалось достаточным одного подозрения в супружеской неверности. Мать и сын в течение нескольких дней били беременную невестку. После очередного избиения она «выкинула» ребенка и сошла с ума37.

Безотчетная власть мужа над своей женой отражена в народных поговорках: «Бью не чужую, а свою»; «хоть веревки из нее вью»; «жалей как шубу, а бей, как душу»38. Этот варварский обычай, шокировавший просвещенную публику, в деревне являлся делом обыденным. С точки зрения норм обычного права побои жены не считались преступлением в отличие от официального права. Рукоприкладство в деревне было, чуть ли не нормой семейных отношений. «Бить их надо – бабу да не бить, да это и жить будет нельзя». Мужик бил свою жену беспощадно, с большей жестокостью, чем собаку или лошадь. Били обычно в пьяном виде за то, что жена скажет поперек, или били из-за ревности. Били палкой и рогачём, и сапогами, ведром и чем попало39. Порой такие расправы заканчивались трагически. В местных газетах того времени периодически появлялись сообщения о скорбном финале семейных расправ. Приведем лишь одно из них. «Тамбовские губернские ведомости» в номере 22 за 1884 год писали, что в деревне Александровке Моршанского уезда 21 февраля крестьянка, 30 лет от роду, умерла от побоев, нанесенных ей мужем.

Проблема, на мой взгляд, заключалась не в особой жестокости русского мужика, а в необходимости ему следовать традиции, соответствовать образу «грозного мужа». «Крестьянин сознает, что он глава жены, что жена должна бояться своего мужа, вот он и выражает свое превосходство перед нею, внушает ей боязнь, уважение к себе кулаком, да вожжами» - делился своими впечатлениями о деревенских нравах священник из Курской губернии40. Корреспондент В. Перьков из Болховского уезда Орловской губернии сообщал: «Власть мужа состояла в том, что он мог от нее требовать работы и полнейшего повиновения во всем. Он мог ее бить, и соседи относятся к этому хладнокровно. «Сама себе раба, коль не чисто жнет» - говорят они»41. Общественное мнение села в таких ситуациях всегда было на стороне мужа. Соседи, не говоря уже о посторонних людях, в семейные ссоры не вмешивались. «Свои собаки дерутся, чужая не приставай» - говорили в селе. Иногда крестьяне колотили своих жен до полусмерти, особенно в пьяном виде, но жаловались бабы посторонним очень редко. «Муж больно бьет, за то потом медом отольется»42. То есть и сама женщина относилась к побоям как к чему-то неизбежному, явлению обыденному, своеобразному проявлению мужниной любви. Не отсюда ли пословица «Бьет- значит любит!»

В сельской повседневности поводов для семейного рукоприкладства всегда было более чем достаточно. «Горе той бабе, которая не осень ловко прядет, не успела мужу изготовить портянки. Да и ловкую бабу бьют, надо же ее учить»43. Такая «учеба» в селе воспринималась не только как право, но и как обязанность мужа. Крестьяне говорили, что «бабу не учить – толку не видать». О живучести таких взглядов в сельской среде свидетельствуют данные по Больше – Верейской волости Воронежской губернии, собранные краеведом Ф. Железновым. В своем исследовании за 1926 г. он приводил результаты ответа крестьян на вопрос «Надо ли бить жену?» Около 60 % опрошенных крестьян ответили утвердительно, считая это «учебой». И только 40 % сельских мужчин считали, что делать этого не следует44.

Главной причиной семейного самосуда являлся факт супружеской измены. Прелюбодеяние в обычном праве не признавалось основанием для расторжения брака. В этом случае от обманутого мужа ожидали вразумления неверной жены, а не развода. Жен уличенных в измене жестоко избивали. На такие расправы в селе смотрели как на полезное дело, по понятиям крестьян с женой всегда нужно обращаться строго – чтобы она не забаловалась. «Жену не бить – толку не быть!»45

Вот описания нескольких эпизодов расправ мужей с неверными женами, произведенных в селах Орловского уезда в конце XIX века. «Жену, захваченную на месте преступления, муж, крестьянин села Мешкова привязал вожжами к воротам, а косами за кольцо в воротах и начал бить. Он бил ее до посинения и иссечения тела. Затем несчастная три раза поклонилась, при всей родне, мужу в ноги и просила прощения. После этого ее принудили пойти по селу, и, заходя в каждый дом, заказывать женщинам, не делать этого». «В деревне Кривцовой мужья наказывали своих жен за прелюбодеяние, связав им назад руки, а сами брали жен за косы и секли ременным кнутом (женщины при этом были в одних рубахах) объясняя, за что они их бьют». «В деревне Суворовке муж на жене-прелюбодейке пачкал дегтем рубаху и запрягал в телегу без дуги, а хомут надевал на голову. Волосы обязательно были распущены. Муж садился на телегу, брал в руки кнут и при огромном стечении народа ехал вдоль деревни, что не есть силы, подгоняя ее кнутом, приговаривая: «Ну, черная, не ленись, вези своего законного мужа». В соседнем селе Людском обманутый муж сначала, совсем не по-людски, бил жену ремнем, затем привязывал к столбу на улице, распустив волосы и обсыпав пухом. После этого он бил ее по щекам ладонями и плевал в лицо: «Больно и стыдно тебе от моего наказания, а мне еще было больнее и стыднее, когда я узнал, что ты развратничала»46. Публичность наказания и его назидательный характер являлись непременными атрибутами семейного самосуда.

Насилие порождало насилие, создавало примеры для подражания. И то, что шокировало стороннего наблюдателя, воспринималось в деревне как обыденное явление. Интересное суждение о сельских нравах приводил в своих мемуарах А. Новиков, прослуживший семь лет в должности участкового земского начальника Козловского уезда Тамбовской губернии. Он писал: «В крестьянской семье, чем где-либо проявляется победа грубой физической силы; уже молодой муж начинает бить свою жену; подрастают дети, отец и мать берутся их пороть; стариться мужик, вырастает сын и он начинает бить старика. Впрочем, бить на крестьянском языке называется учить: муж учат жену, родители учат детей, да и сын учит старика – отца, потому что тот выжил из ума. Нигде вы не усидите такого царства насилия, как в крестьянской семье»47.

Проблема, на мой взгляд, заключалась не в особой жестокости русского мужика, а в необходимости ему следовать традиции, соответствовать образу «грозного мужа». «Крестьянин сознает, что он глава жены, что жена должна бояться своего мужа, вот он и выражает свое превосходство перед нею, внушает ей боязнь, уважение к себе кулаком, да вожжами» - делился своими впечатлениями о деревенских нравах священник из Курской губернии48. Корреспондент В. Перьков из Болховского уезда Орловской губернии сообщал: «Власть мужа состояла в том, что он мог от нее требовать работы и полнейшего повиновения во всем. Он мог ее бить, и соседи относятся к этому хладнокровно. «Сама себе раба, коль не чисто жнет» - говорят они»49. Общественное мнение села в таких ситуациях всегда было на стороне мужа. Соседи, не говоря уже о посторонних людях, в семейные ссоры не вмешивались. «Свои собаки дерутся, чужая не приставай» - говорили в селе. Иногда крестьяне колотили своих жен до полусмерти, особенно в пьяном виде, но жаловались бабы посторонним очень редко. «Муж больно бьет, за то потом медом отольется»50. То есть и сама женщина относилась к побоям как к чему-то неизбежному, явлению обыденному, своеобразному проявлению мужниной любви. Вот откуда народная пословица - «Бьет- значит любит!»

Русская баба, являясь объектом насилия, репродуцировала его. Сама, терпя побои, воспринимая их как должное, она культивировала эту «традицию» у подрастающего поколения. Приведу описание сцену семейной расправы, произошедшей в селе Александровке. Этот документ обнаружен мной в архиве редакции «Красный пахарь» и датирован 1920 годом. «На расправу сбежалась вся деревня и любовалась избиением как бесплатным зрелищем. Кто-то послал за милиционером, тот не спешил, говоря: «Ничего бабы живучи!» «Марья Трифововна, - обратилась одна из баб к свекрови. – За что вы человека убиваете?». Та ответила: «За дело. Нас еще не так били». Другая баба, глядя на это избиение, сказала своему сыну: «Сашка, ты, что ж не поучишь жену?». И Сашка, совсем парнишка дает тычок своей жене, на что мать замечет: «Разве так бьют?» по ее мнению так бить нельзя – надо бить сильнее, чтобы искалечить женщину. Неудивительно, что маленькие дети, привыкнув к таким расправам, кричат избиваемой отцом матери: «Дура, ты, дура, мало еще тебе!»51.

Крестьянство России на рубеже веков сохраняло юридические обычаи, выработанные веками. Об официальных законах деревня имела смутное представление, и продолжала регулировать свои семейные и общественные отношения нормами обычного права. Стремление крестьян подчинятся суду своих односельчан, часто ничего общего, не имеющего с судом формальным, следует объяснить тем, что он вполне удовлетворял нормам народной морали. Сохранение самосуда в крестьянской среде отражало приверженность жителей села традициям общинного уклада. Карательный характер народных расправ был направлен против преступлений, последствия которых грозили существованию крестьянского хозяйства. Жестокость наказания была обусловлена как желанием отомстить, так стремлением предотвратить рецидив подобных преступлений. Убийство преступника в ходе самосуда не считалось грехом, и воспринималась как заслуженная кара.



Примечания:

1 См.: Тенишев В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск, 1907.

2 См.: Оршанский И. Г. Исследование по русскому праву обычному и брачному. СПб., 1879.

3 См.: Якушкин Е. И. Обычное право. Мат-лы для библиографии обычного права. Вып. 1. М., 1910.

4 См.: Чалидзе В. Уголовная Россия. М., 1990; Бусыгин, Е.П. , Зорин Н. В., Михайличенко Е. В. Общественный и семейный быт русского сельского населения Среднего Поволжья (середина XIX – начало XX в.в.). – Казань, 1973.

5 См.: Шатковская Т. В. Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX века: опыт юридической антропометрии. Ростов н/Дон, 2000.

6 См.: Френк С. Народная юстиция, община и культура крестьянства 1870 – 1900 // История ментальностей и историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996.

7 Там же. С. 236.

8 См.: Поликарпов Ф. Нижнедевицкий уезд. Этнографические характеристики. // СПБ., 1912. С. 142; Тенишев В. Указ. соч. С 33, 47; Семенов С. П. Из истории одной деревни (записки волоколамского крестьянина) // Русская мысль. 1902. Кн. 7. С. 23; Пахман С. В. Очерк народных юридических обычаев Смоленской губернии // Сборник народных юридических обычаев. СПб., 1878. Т. 1. С. 17. и др.

9 Государственный архив Российской федерации (ГАРФ). Ф. 586. Оп. 1. Д. 114. Л. 6.

10 Архив Российского этнографического музея (АРЭМ). Ф. 7. Оп. 2. Д. 685. Л. 6.

11 Там же. Д. 1215. Л. 13.

12 Архив ИЭА РАН. К. 14. (Коллекция ОЛЕАЭ). Д. 108. Л. 4.

13 См.: Сборник народных юридических обычаев. СПб., 1900. Т. 2. С. 281.

14 См.: Матвеев П. А. Очерки народного юридического быта Самарской губернии // Сборник народных юридических обычаев. СПб., 1878. Т. 1. С. 30; Соловьев Е. Т. Преступление и наказание по понятиям крестьян Поволжья // То же. СПб., 1900. Т. 2. С. 281, 282; Якушкин Е. И. Указ. соч. С. 19.

15 Семенова-Тянь-Шанская О. П. Жизнь «Ивана». Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний. СПб., 1914. С. 101.

16 Тамбовские губернские ведомости (ТГВ). 1884. № 27.

17 ГАРФ. Ф. 102 Д-4. 1911. Д. 449. Л. 101 об.

18 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 5. Д. 254. Л. 106.

19 ГАРФ. Ф. 586. Оп. 1. Д. 120а. Л. 6.

20 Там же. Ф. 102 Д-4. 1911. Д. 449. Л. 104об.

21 Там же. Л. 52об.

22 Астырев Н. М. В волостных писарях. Очерки крестьянского самоуправления. М., 1898. С. 263.

23 Всеволожская Е. Очерки крестьянского быта // Этнографическое обозрение. 1895. № 1. С. 31.

24 ТГВ. 1884. № 27.

25 ГАРФ. Ф. 102. ДП 2-е д-во. Д. 158. Ч. 15. Л. 9об.

26 АРЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 685. Л. 6.

27 Всеволожская Е. Указ. соч. С. 31.

28 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 5. Д. 254. Л. 105, 106.

29 ГАРФ. Ф. 586. Оп. 1. Д. 114. Л. 6.

30 АРЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 1316. Л. 15.

31 Левин М. Деревенское бытие: нравы, верования, обычаи // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997. М., 1997. С. 104.

32 Дынин В. И. Когда расцветает папортник … Народные верования и обряды южно-русского крестьянства XIX – XX веков. Воронеж, 1999. С. 94.

33 Оршанский И. Г. Исследование по русскому праву обычному и брачному. СПб., 1879. С. 140.

34 ГАРФ. Ф. 586. Оп. 1. Д. 114. Л. 6.

35 См.: Зарудный М. И. Законы и жизнь. Итоги исследования крестьянских судов. СПб., 1874. С. 180; Соловьев Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда Казанской губернии // Сборник народных юридических обычаев. СПб., 1878. Т. 1. С. 15 - 16; Якушкин Е. И. Указ. соч. С. 28.

36 Тенишев В. . Указ. соч. С 64.

37 Сборник народных юридических обычаев. СПб., 1900. Т. 2. С. 293.

38 См.: Бунаков Н. Сельская школа и народная жизнь. СПб., 1907. С. 50, 51; Иваницкий Н. А. Материалы по этнографии Вологодской области // Сборник для изучения быта крестьянского населения России. М., 1890. Вып. 2. С. 54.

39 Семенова-Тянь-Шанская О. П. Указ. соч. С. 5.

40 См.: АРЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 686. Л. 23.

41 Там же. Д. 1011. Л.2,3.

42 Там же. Д. 1215. Л. 3.

43 Новиков А. Записки земского начальника. СПб., 1899. С. 16.

44См.: Железнов Ф. Воронежская деревня. Больше – Верейская волость. Воронеж, 1926. Вып. II. С. 28.

45 Там же. Д. 2036. Л. 13.

46 Там же. Д. 1245. Л. 8, 9.

47 Новиков А. Указ. соч. С. 9 - 10.

48 См.: АРЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 686. Л. 23.

49 Там же. Д. 1011. Л.2,3.

50 Там же. Д. 1215. Л. 3.

51 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 5. Д. 254. Л. 113.

Каталог: public
public -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
public -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
public -> Қазақ әдебиетін дәуірлеу мәселесі Темірбай Мұқашев
public -> Спортшылардың интеллектуалдық ой өрісі және оның спорттық Қызметтегі маңыздылығы абусейтов Бекахмет Зайнидинович
public -> Ауыл шаруашылығын дамытудың жаңа бағыттары түйін Мақалада ауыл шаруашылығын дамытудың жаңа жолы «Агробизнес 2020»
public -> Қазақстандағы мемлекеттік-жекешелік әріптестік: құқықтық реттеу
public -> 1 қаңтар 2012, 12: 09 Бұл дағдарысты әлем экономикасының уақытша тежелуі деп түсіну қажет 49
public -> Қазақстандағы корей тілін оқытуда интерактивті құралдарды қолдану әдісі
public -> Әож 378-1а оқУ Үрдісінде мультимедиялық ҚҰрылғыларды қолданудың Қажеттілігі


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет