Луис Карлос Монталван



бет14/17
Дата14.08.2018
өлшемі2.6 Mb.
#40151
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

Но перед нацией стояло еще много нерешенных задач, и я никому не позволил бы забыть об этом.

С мая по июль десять моих статей были опубликованы в многочисленных местах проведения мероприятий, что заставило США не расслабляться в вопросах Ирака и здоровья ветеранов этой войны.

А как же зверства, которые до сих пор приказывают совершать американским солдатам в Ираке (писал я в «Хартфорд Курант»): от стрельбы по зданиям с целью вызвать ответный огонь и потом прицельно снимать противников и до частых обысков в домах без весомой на то причины?

А как же такие, как младший сержант и армейский следователь Алисса Петерсон, покончившая с собой в сентябре 2003 года после того, как ей объявили выговор за проявление «сочувствия» к заключенным и отказ их пытать? Ее слова, переданные в официальном рапорте о смерти, так и звучат в ушах: «Она сказала, что не знает, как можно сочетать в себе двух разных людей… (Она) не могла в клетке быть одним человеком, а за колючей проволокой — другим».

А тысячи получивших травмы ветеранов, которых дискриминируют при найме в период жуткого кризиса? Работодатели, видите ли, считают, что курс терапии от ПТСР отнимает слишком много времени — или что ветеран, раненный в бою, — это тикающая бомба с часовым механизмом, которая в любой момент может взорваться.

А то, что, по данным корпорации RAND, из 300 000 ветеранов, страдающих ПТСР (из 800 тысяч военных, не меньше двух сроков отслуживших в Ираке и Афганистане), меньше половины обращается за лечением?

А количество самоубийств среди ветеранов, которое и так было ошеломляюще высоко, но национальной проблемой стало лишь в 2010 году, когда число самоубийств в месяц превысило число погибших в бою?

Но даже не принимая в расчет моих статей, моя правозащитная деятельность становилась все активнее. Весной и летом того года сенатор Франкен, представивший свой законопроект об экспериментальном подборе собак-компаньонов для ветеранов, получивших ранения в Ираке и Афганистане, часто упоминал о своей встрече со Вторником на инаугурации Обамы. Он даже говорил о нас в Сенате, и таким образом наши имена попали в официальный бюллетень Конгресса. Такая известность привела к появлению статейв общенациональных СМИ и к приглашениям на благотворительные мероприятия, в результате чего я вскоре завел связи с несколькими организациями, которые предоставляли средства для инвалидов, прежде всего с Бруклинским центром независимости инвалидов (BCID) и Гарлемским независимым жилым центром (HILC). Я был настолько впечатлен, что начал работать с ними над более широкими проблемами комфортности и принятия инвалидов в обществе. Люди там работали добрые и понимающие. Теперь, оглядываясь назад, я вижу в них большую семью, которую искал с того момента, как ушел из армии. Возможно, они не понимали, что я пережил в Ираке, но понимали мои трудности, потому что исами прошли через подобное.

Кульминация всех этих событий — по крайней мере психологическая — пришлась на 23 июля 2009 года, когда законопроект сенатора Франкена «Закон о собаках-помощниках для ветеранов» был вынесен на обсуждение в Конгрессе. Вскоре законопроект был утвержден, и это была значительная победа, наполнившая меня надеждой и гордостью не только потому, что вдохновителем был Вторник, но потому, что я знал, насколько сильно собака-компаньон меняет жизнь. В марте мы со Вторником были почетными гостями на благотворительном мероприятии в Сохо «Галерея удивительных животных» («Animazing Gallery»), где мы повысили степень осведомленности общественности о собаках-помощниках и собрали пожертвования для получивших ранения. После этого в статье для «Хаффингтон Пост» я выразил свои чувства по поводу утверждения законопроекта сенатора Франкена. Назывался материал «Для ветеранов счастье — это теплый щенок».

Но нельзя сказать, что в Сансет-Парке жизнь была легкой. Недавно мы со Вторником после двухлетнего расставания вернулись туда, чтобы встретиться с моим прежним домовладельцем Майком Чангом и его французским бульдогом Веллингтоном, и после часовой поездки на метро меня охватила такая тревога, что меня чуть не вырвало. Я работал над этой книгой, и мне нужно было освежить воспоминания, чтобы написать, — иначе я развернулся бы и уехал домой. В каждом квартале было заведение, с которым были связаны неприятные эпизоды, а в одном из них произошел такой вопиющий случай, что одна только мысль об этом полностью погрузила меня в прошлое, и я «отключился» — не помню последние пять минут до дома. Пока я блуждал в воспоминаниях, исполнительный Вторник довел меня до нашего квартала. Слава богу, в прежнем нашем доме я чувствовал себя в безопасности. Майк был такой же жизнерадостный и гостеприимный, как всегда, а Вторник и Велли начали с того же места, где прервались в прошлый раз, врезались друг в друга на полной скорости и бешено забегали вверх-вниз по лестнице. Через двадцать минут они тяжело дышали на полу лестничной площадки, Велли лежал на Вторнике пузом кверху, как дошкольник в обмороке, а мы с Майком хохотали, совсем как раньше.

Но когда мы ушли, у меня появилось мрачное предчувствие, которое я могу сравнить только с приступом клаустрофобии (и это притом, что мы со Вторником вышли с тесной лестничной площадки на открытое пространство). Я свернул со своего маршрута и прохромал четыре квартала до единственного буфета, где мне было спокойно, но там меня не вспомнили и кассир сказал:

— С собаками нельзя.

Я объяснил свою ситуацию, и после долгих колебаний с очевидной неохотой он принял мой заказ. Но когда он ушел, чтобы сделать мне сэндвич, в буфет заглянула женщина иначала возмущаться, поэтому другой служащий повернулся ко мне и сказал:

— Послушайте, сэр, сюда с собаками нельзя.

— Это собака-помощник.

— Ой. Извините.

Мне подали сэндвич, но следующие двадцать минут я сидел, сгорбившись над столом и бормоча себе под нос, и работники буфета боязливо смотрели на меня и мечтали, чтобы я поскорее убрался. Вторник знал, что нужно все время оставаться рядом (намного проще, когда он не привлекает к себе внимание), но все это время пес глядел на меня с сочувствием в глазах. Нет, для меня жизнь в Сансет-Парке не была простой. Вовсе нет.

Но были и хорошие воспоминания, даже чудесные, ведь там мне открылись перспективы, особенно после появления Вторника. Мы вступили в новую фазу наших отношений: мы одновременно были ветераном-инвалидом и его помощником, и мужчиной и его псом.

Помню то утро, когда я впервые взял Вторника на собачью площадку в Сансет-Парк. Сансет-Парк — это большой зеленый участок в пятнадцати кварталах от нашей квартиры (именно отсюда и пошло название нашего района). Собак разрешалось спускать с поводка только в утренние часы, поэтому мы поднялись рано и отправились в особенную поездку. Когда Вторник услышал лай, я заметил, как пес навострил ушки, но решил разыграть его и прошел мимо первого входа. После недолгих колебаний Вторник, громко вздохнув, проигнорировал звук и сосредоточился на тротуаре перед собой. Когда я повернул ко второму входу, он прекратил строить из себя паиньку и чуть ли не потащил меня —«Спокойно, Вторник!» — вверх по короткой лестнице.

Сансет-Парк — это возвышающийся над улицей холм с высокой стеной в основании. Только добравшись до верха лестницы, мы увидели на холме собак, бегающих и резвящихся, и их хозяев, маленькими группками стоящих на верхушке. Бетонная тропинка не была крутой, но человеку с тростью идти по ней достаточно долго, и Вторник отошел от меня на всю длину поводка и тянул за собой, ускоряя шаг.

На верхушке я остановился перевести дух. Сансет-Парк не входит в число самых живописных парков Нью-Йорка: по большей части это трава и скамейки, скрещения бетонных дорожек, молодые деревья и урны, — но зато вид с вершины холма один из лучших в городе. За белым небоскребом и тремя насекомоподобными погрузочными кранами в Бруклинском порту видна смотрящая вдаль, на море, 50-метровая статуя Свободы посреди Нью-Йоркской бухты, а перед ней почти различимый паром «Статен-Айленд Ферри», темное пятнышко в сияющей воде, и белый кильватер, подталкивающий его вперед, к блестящим прямоугольникам и серым теням южного Манхэттена. Потом взгляд цепляется за опоры Бруклинского моста, опутанные кабелями, и скользит дальше, к центральной части города, ко всей южной половине острова, который кажется не больше полутора метров в длину и пятнадцати сантиметров в высоту там, где Эмпайр-стейт-билдинг прокалывает горизонт. Это идеальный образ моей тогдашней жизни. Я был частью Нью-Йорка, но смотрелна него с расстояния. Я понял, что это вопрос времени, и вскоре я снова окунусь в жизнь. Может, поэтому в то утро Манхэттен был прекрасен, как никогда.

Конечно же. Вторник этого не заметил. Не знаю, могут ли собаки видеть на таком расстоянии (Манхэттен был по меньшей мере в трех километрах от нас), но даже если ретривер и мог все это разглядеть, пейзаж его не интересовал. В то утро пес просто стоял и смотрел на меня, ожидая моего следующего шага. Когда я наклонился и расстегнул его жилет, ретривер завилял хвостом и стал нетерпеливо топтаться на месте.

До этого утра я снимал с него жилет только в квартире или после полуночи, когда я хромал с ним мимо темных домов в Рэйнбоу-Парк. Но такое с ним было впервые: яркое солнце, вокруг люди и другие собаки. Расстегивая вторую пряжку, я коснулся его бока и почувствовал дрожь. Я знал: Вторник готов. Возможно, я упоминал: я двигаюсь довольномедленно. Я всегда был методичным человеком. В армии говорят: «Медленно — значит гладко, а гладко — значит быстро».

Я люблю все делать правильно с первого раза. В конце концов второй попытки может и не быть. При всех моих физических повреждениях я стал даже аккуратнее, чем раньше,а может, мне просто требуется больше времени, чтобы соответствовать высоким стандартам, которые я всегда себе задавал.

Когда я снял со Вторника жилет, пес уже трясся в предвкушении. По скорости виляния и положению хвоста видно было, что он готов сорваться с места, но пес оглядел меня на всякий случай, дергая бровями и изучая лицо. Мне не нужно было даже кивать. По моим глазам он видел: я хочу, чтобы он побегал.

— Иди, поиграй!

Чуть только я рот открыл, как Вторник уже стремглав понесся под гору мимо остальных собак так безбашенно, что мне показалось, сейчас он точно грохнется и покатится вниз мохнатым комом. На середине спуска пес притормозил, потом развернулся и помчался обратно, пригнув голову на подъеме, ввинтился в стаю, все-таки врезался и стал валяться с другими псами. Вы когда-нибудь видели, как золотой ретривер, очертя голову, носится солнечным утром? Вы видели восторг на его морде, чистую радость, когда он галопом мчится, кажется, даже быстрее, чем позволяют лапы, а язык свисает до колен? Вы можете представить, каково было Вторнику, который за все три года своей жизниникогда так не бегал?

Я это чувствовал. Волну ликования, исходящую из его души, когда он тормозил с заносом, потом останавливался и припускал в другом направлении, а остальные псы за ним по пятам. Собаки тоже ощущали этот накопленный восторг, и вся стая уже бегала и играла в необузданном веселье. Думаю, другие хозяева тоже все чувствовали, хотя без Вторника я слишком нервничал, чтобы смотреть в их сторону.

Но паники не было. И я не был ошеломлен, хотя ретривера не было рядом со мной впервые за восемь месяцев с того момента, как я взял его. Я как будто переместился. Я такого не ожидал, но когда смотрел, как Вторник скачет и борется с другими собаками, было такое ощущение, будто это я бегаю, прыгаю, делаю то, чего мое тело больше не может.

Через несколько месяцев, в августе 2009 года, в Колумбийском университете наконец утвердили мою просьбу о предоставлении жилья для аспирантов. Я смог бы себе такое позволить, только если б стал делить квартиру с соседом, и это больше года ставило меня в тупик: я чувствовал, что такого не выдержу. Мама предложила мне подать прошение через Отдел услуг для инвалидов, и мне приятно думать, что эта идея показывает: мама начала принимать новые реалии моей жизни. Мои врачи, терапевт, духовник и Лу Пикар из СКВП помогли мне с рекомендациями и документами.

Есть в СКВП что-то особенное. Все организации, дрессирующие собак, обязаны каждый год аккредитовать своих выпускников по программе поведения в обществе. У большинства, как у СКВП, есть система, с помощью которой они поддерживают связь с хозяевами выпускников. Но в СКВП пошли дальше: с ними всегда можно связаться и обратиться за поддержкой. Даже сейчас я звоню им минимум раз в неделю, чтобы спросить совета. Подходит ли такой корм? Как обучить собаку разбираться с этой конкретной проблемой? Что делать с дискриминацией? Почти всегда я разговариваю с самой Лу. Дел у нее по горло: дрессировка собак, подбор компаньона для каждого клиента, и все же с ней всегда можно связаться.

Когда пришло время переезжать в Манхэттен, Лу даже предложила мне свой грузовик. Помогая ей, ее мужу (и еще нескольким добровольцам) грузить мои скудные пожитки, я был уверен, что для нас со Вторником наступают перемены к лучшему. Мы ехали по скоростной автостраде Бруклин-Куинс, ретривер высунул голову из окна, его большие уши развевались, и мою прошлую жизнь вместе с частью злости и разочарования уносило ветром. Позади были два года борьбы, подумал я, и сейчас наконец начнется моя настоящая жизнь после войны.

Глава 21


КРАХ И ВЫЧЕСЫВАНИЕ

Я прохожу спокойно, глазастый, обутый в ботинки. Гневаюсь и тут же забываю про свой гнев. Я иду через конторы, и ортопедические кабинеты, и дворы, где на проволоке просыхает бельё: рубашки, кальсоны и полотенца, и все они плачут медленными мутными слезами.[18]Пабло Неруда, «Walking around»

Думаю, Манхэттен в любом случае не смог бы сразу оправдать мои ожидания. Расселение студентов я представлял себе в виде социальной чашки Петри, где единомышленники собираются в холлах и почти вынуждены заводить друзей и отношения. На деле общежитие для аспирантов Колумбийского университета представляло собой типичный манхэттенский многоквартирник: малогабаритные однокомнатные клетушки с удобствами, и всюду запертые двери. Порой я случайно сталкивался со студентами возле длинного ряда почтовых ящиков в крохотной передней, но, в общем, я с ними больше нигде не встречался. Случаи дискриминации и оскорблений тоже не прекратились: по поводу Вторника вопросы возникали всюду, от закусочной на углу до почты «Кинко» вниз по улице. Мы со Вторником оказались даже более изолированы, чем в Сансет-Парке, где у нас по крайней мере были Майк и Велли.

Кроме того, я не учел, насколько сильно мой разум, все еще борющийся с ПТСР, будет выбит из колеи сменой привычной обстановки. Возможно, в итоге в Манхэттене мне бы понравилось больше и в итоге здесь я почувствовал бы себя спокойнее, но в первые месяцы этот район обрушил на меня массу новых впечатлений, а из-за неуверенности я впадал в тревожное состояние. На новом месте нужно провести рекогносцировку и наблюдение. Какие окна обычно открыты? Какие люди обычно ходят мимо моего дома? Как выглядят продавцы? Кто и когда вывозит мусор? Мне нужно было знать обычное, чтобы замечать необычное, а в таком месте, как Манхэттен, обычное очень запутано. Впервые с того момента, как укрепилась наша со Вторником связь, моя бдительность снова заработала на всю катушку.

По чудовищному совпадению на мой переезд в Манхэттен пришелся крах моей сети поддержки. Конечно, Вторник был ее ключевым звеном, моим бастионом, но были еще и люди, жизненно необходимые мне для продвижения вперед. Мой терапевт, Мишель, ломала меня и собирала заново по кусочкам уже полтора года, она работала со мной за несколько месяцев до того, как я взял Вторника. Она раньше служила во флоте, это женщина с острейшим умом (оказывается, я по какой-то причине не могу делиться своими эмоциональными переживаниями с терапевтами-мужчинами), ей я поверял свои самые глубокие личные тайны и страхи. К сожалению, в конце лета она уехала из страны. Примерно в то же время мой лечащий врач ушел на пенсию. Эта потеря была для меня почти столь же губительна, потому что лечащий врач — это опора пациента в системе госпиталей УДВ. И последнее, но не по значению: мой чудесный психиатр переехала в Калифорнию вместе с семьей. Без этой «троицы», заботящейся о моем здоровье, я никому не мог доверять, мне не с кем стало обсуждать проблемы и некому стало следить за моим состоянием. Без их профессионального одобрения я не мог прийти на прием к специалисту или получить рецепт на лекарство. Вдруг после года отменного ухода я снова стал обивать грязными сапогами пороги бюрократов в госпитале УДВ, встречаться с интернами в качестве временной меры и крутиться во вращающихся дверях «поставщиков медицинских услуг».

На то, чтобы найти постоянного лечащего врача, мне потребовалось два месяца, и чем дальше тянулась волокита, тем беспокойнее и агрессивнее я становился. Такой сложный курс медикаментозного лечения, как у меня, необходимо постоянно корректировать, потому что препараты взаимодействуют. Той осенью мое снотворное, «эмбиен», перестало помогать после года приема. На самом деле я почти уверен, что именно из-за него не мог заснуть, потому что, выпив его, я становился нервным. В первый месяц в Манхэттене я спал не больше двух часов. Другие лекарства подходили к концу, а так как у меня не было врача, который обновлял бы рецепты, я принимал по полтаблетки, чтобы растянуть подольше. Снова начались боль в спине, диарея, головокружение, неприятные воспоминания заполонили мой разум. То ли от недостатка сна, то ли от нехватки лекарств — точно не знаю — я стал галлюцинировать. Ночью смотрел из окна на знаменитую вентиляционную шахту, или искал новости в Интернете, или просто утомленно лежал вкровати с открытыми глазами, впервые с момента появления Вторника размышляя над тем, куда катится моя жизнь.

На этот раз я чувствовал себя иначе, потому что вдобавок к привычным симптомам я ощущал то, чего не испытывал с момента ссоры с отцом, — глубокое разочарование. В армии нас учили не желать неосуществимого. Важно понимать, на что ты способен как личность и что вы можете сделать как группа, и планировать соответственно. Перенапряжение из-за нереалистичных ожиданий может стать роковым — как для командующего, так и для его подразделения.

Переехав в Манхэттен, я не смог обуздать свои надежды. Я решил, что в Сансет-Парке достиг стабильного этапа, а когда не смог сохранить своего уровня комфортности — не то что повысить, как я надеялся! — я пал духом. Я был разочарован своей отчужденностью, постоянной тревогой, неспособностью присоединиться к студенческой жизни. Но еще сильнее я разочаровался в себе. Почему я не могу сдержать этих демонов? Почему не могу забыть о прошлом? Я знал ответ: я серьезно болен, и я ненавидел эту болезнь, так крепко вцепившуюся в меня. Но даже понимая все это, я не мог избавиться от разочарования. Каждый день терзал себя за то, что не соответствовал собственным ожиданиям.

Раньше, когда меня охватывало отчаяние, я звонил отцу Тиму, иезуитскому священнику, который к тому времени стал уже легендой в тайных кругах анонимных алкоголиков и страдающих ПТСР. Ночные звонки в Калифорнию всегда утишали мою тревогу, а его мудрые слова помогали отдалить от себя воспоминания. Но той осенью отец Тим пошел в армию. Я знал, что, став официальным армейским капелланом, он поможет большему количеству солдат и что это, несомненно, его призвание — но после того как отец Тим отбыл в Ирак, а затем в Косово (Восточная Европа), я не мог больше позвонить ему в любое время. Раньше в самые тяжелые периоды мы говорили каждый день. Теперь с ним можно было связаться в течение всего нескольких часов в неделю, и я считал, что в таком жалком состоянии недостоин отнимать у него и без того скудное свободное время.

Так что у меня оставался один Вторник, мой компаньон, моя половинка, мой друг. Я знал, что положение аховое. Это было видно по Вторнику. Он был изможден из-за беспокойства и недосыпа, осанка у него стала не бодрая, а вялая. У пса почти всегда не хватало сил, чтобы держать хвост, и я не раз видел его с опущенной головой — думаю, это он спал стоя. В конце лета впервые начался кашель (возможно, подхватил у собак в Сансет-парке), а осенью простуда переросла в бронхит. Я возил ретривера к ветеринару проколоть антибиотики, но хотя кашель стал послабее, пес все равно еле ноги волочил, а когда думал, что я не смотрю, пристально изучал меня встревоженными глазами.

Нам нужно было что-нибудь: талисман, привычка, чтобы выкарабкаться из этой ямы. К моему удивлению, секрет был в вычесывании. Оно всегда было частью нашего со Вторником ежедневного ритуала. В конце концов это моя обязанность — чтобы пес выглядел на все сто, потому что я беру его с собой туда, куда другим собакам нельзя. Разве мог бы я этого просить, не приложив усилий к тому, чтобы сделать ситуацию максимально комфортной и приятной? Разве вправе я требовать пропустить мою собаку, если она шелудивая? Или даже просто заурядная? Я считал, что если приду в заведение или учреждение с неухоженным псом, то служащие имеют все основания меня выставить. Мой долг, как хозяина собаки-компаньона, в том, чтобы Вторник смотрелся не просто сносно, а был ухоженнее и воспитаннее самого лучшего домашнего любимца.

Но вычесывание в первые месяцы в Манхэттене было куда тщательнее всего, что было раньше. Иногда мы сидели целый час: Вторник у моих ног или на коленях, а я сосредоточенно делаю длинные неторопливые движения щеткой, извлекая податливую красоту из шерсти Вторника. Я всегда начинал со спины, сперва щеткой, а потом пальцами проводил по плечам и вдоль хребта к хвосту, чувствуя жар его тела. Я вычесывал хвост, в том числе нижнюю часть, где длинная шерсть спутывается. Вычесывал лоб, начиная от бровей, а потом между ушами. Мягко держал пса за плечи и сотню раз нежно проводил щеткой по густой шерсти на шее, а Вторник в это время склонялся мне на плечо и закрывал глаза. Потом пес переворачивался на спину, чтобы я мог вычесать под мышками, живот, лапы, плотную шерсть на икрах. Кажется, что это мелочь, но для нас это было как Причастие, торжественная церемония единения, и мы все утро проводили на полу, моя рука гипнотически двигалась вперед-назад, вытягивая колтуны из шерсти.

После каждого похода на улицу у нас тоже был особый ритуал. Конечно, лекции у меня проходили в университете, но в том семестре у нас было несколько групповых проектов, и я должен был встречаться с сокурсниками после занятий, так что, как бы паршиво я себя ни чувствовал, я часто мотался туда-сюда (и это не считая наших походов на собачью площадку в Морнингсайд-Парке в трех кварталах от дома). Вернувшись в квартиру, я несколько минут посвящал уходу за Вторником. Возле двери у меня всегда стоит коробка детских влажных салфеток, и, сняв с ретривера жилет, я всегда вытирал ему лапы. Полезность таких салфеток, занимающих место в ряду самых недооцененных изобретений человечества, я познал в армии. В Аль-Валиде мы ими вытирались с головы до ног, потому что с душем было туго. Мы называли это «шлюхина ванна», потому что так мы отбивали большую часть вони в перерывах между заданиями (извините за такой образ: это проза солдатской жизни). Почти все мои знакомые бойцы носили с собой салфетки, даже брали на долгие патрули. В Ираке песок проникал всюду, а детские салфетки помогали убрать его со сгиба локтей, с линии волос, с губ, из носа, из ушей и изо всех жутких мест, которые вы можете вообразить. А еще ими было очень удобно чистить оружие. Много вечеров и коротких привалов во время патрулей я провел, протирая свой карабин М4 и девятимиллиметровый пистолет «Беретта» салфетками. Если б не детские подтирки от «Памперс», в Ираке было бы куда больше заедающего снаряжения и, наверное, больше погибших солдат (конечно же, армия этот универсальный продукт не поставляет, так что бойцы покупают его на собственные деньги. Если хотите отправить войскам что-нибудь по-настоящему полезное, посылайте детские влажные салфетки).

В Манхэттене я вытирал лапы Вторника так же старательно, как оружие в Ираке. Каждую подушечку, каждый коготь отдельно, а потом ступню. Не просто для того, чтобы не впустить Нью-Йорк в квартиру, но для здоровьяи комфорта Вторника. Камешки, щепки, уличная грязь застревали в трещинах его лап, а я не хотел, чтобы пес подцепил инфекцию.

Вторник спокойно стоял, пока я вытирал ему лапы, осторожно поднимал сначала одну, потом другую. Ему этот процесс не слишком нравился, но он терпел. Стоило мне закончить, пес тут же мчался либо к миске с водой, если хотел пить, либо к изножью моей кровати, где начиналось вычесывание.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет