М. М. Федоровой к 47 Классический французский либерализм



Дата25.04.2019
өлшемі91 Kb.
#116903


ББК 66.1(0)

К 47


Издание осуществлено при поддержке Института

«Открытое общество» (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта

«Пушкинская библиотека»

This edition is published with the support

of the Open Society Institute within the framework

of «Pushkin Library» megaproject

Редакционный совет серии

«Университетская библиотека»:



Н.СЛвтономова, Т.А.Алексеева, М.Л.Андреев,

В.И.Бамхин, М.А.Веденяпина, Е.Ю.Гениева, Ю.А.Кимелев,

А.Я.Ливергант, Б.Г.Капустин, Ф.Пинтер, А.В.Полетаев,

И.М.Савельева, Л.П.Репина, А.М.Руткевт, А.Ф.Фшиппов

«University Library» Editorial Council:



Natalia Avtonomova, Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev,

Vyacheslav Bakhmin, Maria Vedeniapina, Ekaterina Genieva,

Yuri Kimelev, Alexander Livergant, Boris Kapustin, Frances Pinter,

Andrei Poletayev, Irina Savelieva, Lorina Repina, Alexei Rutkevich,

Alexander Filippov

Перевод с фр. М.М.Федоровой



К 47 Классический французский либерализм: Сбор­ник / Пер. с фр. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. - 592 с.

Издание включает переводы наиболее известных работ крупнейших представителей французского либерализма первой половины XIX в.: «Принципы политики, пригод­ные для всякого правления» Б.Констана, «О средствах правления и оппозиции в современной Франции» и «По­литическая философия: о суверенитете» Ф.Гизо. Публи­куемые работы рассматривают и решают такие вопросы, как реконструкция постреволюционного общества, соот­ношение человека и гражданина, гражданского общества и государства, не утратившие своей актуальности и в наши дни.



ISBN 5-8243-0059-0

© «Российская политическая эн­циклопедия» (РОССПЭН), 2000. © Федорова М.М., перевод, 2000.
Содержание

23

Бенжамен КОНСТАН ПРИНЦИПЫ ПОЛИТИКИ

Предисловие



Глава первая. О суверенитете народа 26

Глава вторая. О природе королевской власти в консти
туционной монархии

51

Глава третья. О праве роспуска представительных
собраний

Глава четвертая. О наследственном собрании и о не­
обходимости не ограничивать число его членов 56

Глава пятая. О выборах представительных собраний... 60

Глава шестая. Об условиях собственности 75

Глава седьмая. О дискуссиях в представительных соб­
раниях 86

Глава восьмая. Об инициативе 91

Глава девятая. Об ответственности министров 92

113

Глава десятая. О провозглашении министров недостой­
ными общественного доверия

116

Глава одиннадцатая. Об ответственности низших чи­
новников

Глава двенадцатая. О муниципальной власти, местных

властях и о новом роде федерализма 125



Глава тринадцатая. О праве заключать мир и объяв­
лять войну

131


Глава четырнадцатая. Об организации вооруженных

сил в конституционном государстве 133



Глава пятнадцатая. О неприкосновенности собствен­
ности 139

Глава шестнадцатая. О свободе печати 153

Глава семнадцатая. О религиозной свободе 156

Глава восемнадцатая. Об индивидуальной свободе 175

Глава девятнадцатая. О судебных гарантиях 183

Глава двадцатая. Последние замечания 192

Приложения 196

Комментарии переводчика 259

26

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

27




Конечно, у наших врагов короткая память. Воз­рождаемый ими язык уже заставил пошатнуться их престолы двадцать три года назад. Тогда, как и ныне, они нападали на нас, поскольку мы возжелали иметь наше собственное правление, поскольку мы избавили крестьянина от десятины, протестанта — от нетерпи­мости, мысль — от цензуры, гражданина — от неза­конного задержания и ссылки, плебея — от оскорбле­ний привилегированных лиц. Но между двумя этими эпохами существует то различие, что ранее наши враги воевали лишь с нашими принципами, сегодня же они объявили войну нашим интересам, которые время, привычка и бесчисленные соглашения отождествили с нашими принципами. То, что тогда в нас существова­ло как предчувствие, сейчас превратилось в опыт. Мы изведали контрреволюцию. Мы попытались прими­рить ее с гарантиями, которых требовали. Мы упорст­вовали, и я долее, чем кто-либо другой, в своей вере в чистосердечие, поскольку потребность в нем была очевидна. События последних дней доказали, что не­нависть к свободе куда сильнее, чем сама любовь к со­хранению традиций. Мы не надругались над несчасти­ем: мы уважаем возраст и беды. Но опыт уже имеется, принципы противоположны, интересы восстали, связи оборваны.

Глава первая О СУВЕРЕНИТЕТЕ НАРОДА

Наша нынешняя конституция формально признает принцип суверенитета народа, т.е. главенство общей воли по отношению к любой отдельной воле. Действи­тельно, принцип этот неоспорим. В наши дни его пы­тались очернить, и все порожденные им болезни, и все преступления, совершенные под предлогом осу­ществления общей воли, придают видимую силу рас­суждениям тех, кто стремится иначе определить источ­ник могущества правительств. Тем не менее все эти рассуждения не могут противостоять простому опреде­лению используемых понятий. Закон должен быть вы-

ражением либо общей воли, либо воли некоторых чле­нов общества. Но каково же происхождение той ис­ключительной привилегии, которой вы наделяете эту небольшую группу? Если это сила, то сила принадле­жит тому, кто ею обладает; она не является основани­ем права, и если вы признаете ее легитимной, то она таковой и является, вне зависимости от того, чьи руки ею завладеют, и любой захочет захватить ее в свою очередь. Если же вы предполагаете, что власть неболь­шой группы санкционирована согласием всех, то власть эта превращается в общую волю.

Этот принцип применим ко всем институтам. Тео­кратия, королевская власть, аристократия, господству­ющие в умах, суть общая воля. Если же они не владе­ют умами, они суть не что иное, как сила. Одним сло­вом, в мире существует только две власти: одна из них незаконная — это сила; другая легитимная — это общая воля. Но одновременно с признанием прав этой воли, т.е. суверенитета народа, необходимо не­медленно как следует осмыслить его природу и опре­делить его широту. Без ясного и отчетливого определе­ния победа этой теории могла бы обернуться катастро­фой при ее применении. Абстрактное признание суве­ренитета народа никоим образом не увеличивает сумму свобод индивидов; и если придать суверенитету широту, которой он не должен иметь, свобода может быть утрачена вопреки этому принципу или даже бла­годаря ему.

Предосторожность, которую мы рекомендуем при­нять и которую мы предпримем, тем более необходи­ма, что политики, сколь бы ни были чисты их намере­ния, всегда опасаются ограничивать суверенитет. Они рассматривают себя в качестве заранее обозначенных его наследников и лелеют свою будущую собствен­ность, даже если та находится в руках своих врагов. Они опасаются того или иного рода правления, того или иного класса правителей; но позвольте им органи­зовать власть по-своему, подождите, когда они доверят ее назначенным ими же должностным лицам, — и они будут думать, что власть еще недостаточно обширна.

Когда установлено, что суверенитет народа не ог­раничен, в человеческом обществе создается и броса-



28

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

29




ется наугад порция власти, которая сама по себе слишком велика и представляет собою зло, в чьих бы руках она ни оказалась. Доверьте эту власть одному, или многим, или всем, — она равным образом будет злом. Вы будете упрекать носителей власти, вы будете поочередно обвинять монархию, аристократию, демо­кратию, смешанные правления, представительную систему. Вы заблуждаетесь; следует обвинять количе­ство силы, но не тех, кто ею обладает. Высказывать негодование следует против оружия, а не против руки, которая его держит. Существуют вещи, чересчур тяже­лые для рук человеческих.

Заблуждение тех, кто в своей любви к свободе от чистого сердца наделил суверенитет народа безгранич­ной властью, проистекает из того способа, каким фор­мировались их идеи в сфере политики. Они видели в истории небольшое число людей или даже одного че­ловека, обладающего громадной властью и причиняю­щего немало зла; но их гнев был направлен против об­ладателей власти, а не против самой власти. Вместо того, чтобы разрушить власть, они думали лишь о том, что ее нужно переместить. То было стихийное бедст­вие, но они рассматривали его как завоевание. Они наделили им все общество в целом. Оно неизбежно перешло от общества к большинству, от большинства — в руки нескольких, а зачастую даже в руки одного че­ловека; оно творило столько же зла, что и раньше, и примеры, замечания, аргументы, факты, обращенные против всех политических институтов, множились день ото дня.

Совершенно очевидно, что в обществе, основан­ном на суверенитете народа, суверенитет не принадле­жит никакому индивиду, никакому классу, который подчиняет все оставшееся общество своей частной воле; но неверно, что все общество в целом обладает в отношении всех своих членов безграничным суверени­тетом.

Сувереном является всеобщность граждан в том смысле, что ни один индивид, ни одна группировка, ни одна ассоциация, объединяющая часть граждан, не может присвоить себе суверенитет, если он ей не деле­гирован. Но из этого не следует, что всеобщность

граждан либо те, кто от ее имени облечен суверените­том, могут суверенно распоряжаться частным сущест­вованием индивидов. Напротив, есть сфера человечес­кого существования, которая, в силу необходимости, индивидуальна и независима и которая по праву оста­ется вне всякой социальной компетенции. Суверени­тет существует лишь ограниченным и относительным образом. В той точке, где начинается независимость и личное существование, юрисдикция суверенитета ос­танавливается. Если общество переходит эту грань, оно оказывается столь же повинным, как и деспот, действующий лишь карающим мечом; общество не может превысить свои полномочия, не превратившись в узурпатора, большинство — не став мятежным. Со­гласия большинства совершенно недостаточно, чтобы в любом случае легитимизировать его действия: суще­ствуют и такие действия, которые ничто не может сан­кционировать; когда подобные действия совершаются какой-либо властью, то совершенно не важно, из ка­кого источника эта власть проистекает, немного зна­чит и то, называется ли она индивидом или нацией; и даже если вся нация в целом угнетает одного гражда­нина, она не будет более легитимной.

Руссо недооценивал этой истины, и его ошибка превратила «Общественный договор», на который столь часто ссылаются сторонники свободы, в самого ужас­ного пособника всех видов деспотизма. Он постулиру­ет изначальный договор между обществом и его чле­нами, полное отчуждение индивида со всеми его пра­вами и без каких-либо уступок в пользу сообщества. Для того, чтобы успокоить нас относительно послед­ствий такого полного отказа от всех частей нашего су­ществования в пользу абстрактного существа, Руссо объявляет нам, что суверен, т.е. общественное тело, не может нанести вреда ни совокупности своих членов, ни кому-либо из них в отдельности; что, поскольку каждый отдает всего себя, то условия равны для всех и что никто не заинтересован в том, чтобы сделать эти условия непереносимыми для других; что каждый, от­давая себя всем, не отдает себя никому; что каждый приобретает в отношении всех членов сообщества те же права, что отдает, и тем самым получает эквива-



30

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

31



лент того, что утрачивает, но наделенный еще боль­шей силой, дабы сохранить то, что имеет. Но Руссо забывает, что все защитные качества, которыми он на­деляет абстрактное существо, именуемое им сувере­ном, проистекают из того, что существо это состоит из всех индивидов без исключения. Таким образом, как только суверен должен употребить силу, коей он обла­дает, т.е. как только нужно приступить к практической организации власти, и поскольку суверен не способен отправлять власть сам, он ее делегирует, и все эти ка­чества исчезают. Получается так, что, поскольку дей­ствие, осуществляемое от имени всех, в силу необхо­димости волей-неволей находится в распоряжении одного или нескольких, то неверно, что, будучи отда­но в распоряжение всех, оно не находится в распоря­жении кого-либо; напротив, оно отдается в распоря­жение тех, кто действует от имени всех. Отсюда сле­дует, что, отдавая всего себя без остатка, мы не обре­таем равные для всех условия, ибо эти несколько че­ловек пользуются исключительным правом, пожертво­ванным всеми остальными; неверно, что никто не за­интересован сделать непереносимыми условия сущест­вования других, поскольку существуют члены сообще­ства, находящиеся вне общих условий. Неверно, что все члены сообщества приобретают те же самые права, что они передают в общее пользование; не все они по­лучают эквивалент утраченного, и результатом их жер­твы является или может явиться укрепление силы, ко­торая забирает у них все, что они имеют.

Сам Руссо испытывал страх перед этими последст­виями; ужаснувшись видом громады созданной им со­циальной власти, он не знал, в чьи руки передать эту чудовищную власть, и не нашел защиты от опасности, неотделимой от подобного суверенитета, за исключе­нием лишь одного средства, которое делало невозмож­ным воплощение этого суверенитета. Он провозгла­сил, что суверенитет не может быть ни отчужден, ни делегирован, ни представлен. Иными словами, это оз­начало провозглашение того, что суверенитет не может найти воплощения; это означало фактическое уничтожение провозглашенного им принципа.

Но взгляните: сторонники деспотизма более откро­венны в своих действиях, когда исходят из той же ак­сиомы, поскольку она служит для них опорой и содей­ствием. Человек, остроумнейшим образом возведший деспотизм в систему, — Гоббс — поспешил признать суверенитет безграничным, чтобы вывести отсюда ле­гитимность абсолютного единоличного правления. Су­веренитет, говорил он, абсолютен; эта истина призна­валась во все времена и даже теми, кто побуждал к мятежу или разжигал гражданские войны: их лейтмо­тивом было не отрицание суверенитета, но перемеще­ние его действия в иное место. Демократия есть абсо­лютный суверенитет в руках всех; аристократия есть абсолютный суверенитет в руках нескольких; монар­хия есть абсолютный суверенитет в руках одного. Народ мог отказаться от этого абсолютного суверени­тета в пользу монарха, который в таком случае стано­вился его законным обладателем.

Мы со всей ясностью видим, что абсолютный ха­рактер, которым Гоббс наделяет суверенитет народа, есть основа его системы. Это понятие абсолютного ис­кажает весь вопрос и вовлекает нас в новую серию следствий; это та точка, в которой писатель оставляет путь истины, чтобы с помощью софизма добраться до цели, которую он поставил перед собой в начале пути. Он доказывает, что коль скоро соглашения людей не­достаточно для соблюдения их обязательств, то требу­ется еще и сила принуждения, чтобы заставить людей их соблюдать; что коль скоро общество должно защи­щать себя от внешних нападений, ему требуется общая сила, которая встала бы на защиту всех; что коль скоро люди разделены в своих требованиях, то требу­ются законы, дабы улаживать их права. По первому пункту он заключает, что суверен имеет абсолютное право карать; по второму — что он имеет абсолютное право вести войну; по третьему — что суверен являет­ся абсолютным законодателем. Не существует ничего более ложного, чем эти выводы. Суверен имеет право карать, но только преступные деяния; он имеет право вести войну, но только в том случае, если общество подверглось нападению; он имеет право устанавливать законы, но только тогда, когда законы эти необходи-



32

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

33



мы, и в той степени, в какой они соответствуют спра­ведливости. Таким образом, в этих прерогативах нет ничего абсолютного, ничего беззаконного. Демократия есть власть, переданная в руки всех, при этом для без­опасности сообщества необходима только вся сумма власти; аристократия представляет собой ту же власть, но вверенную некоторым; монархия — власть, отдан­ная в руки одного. Народ может отказаться от этой власти в пользу одного человека или небольшой груп­пы людей; но их власть является точно так же ограни­ченной, как и власть народа, который их этой властью наделил. Посредством отсекания одного только слова, безосновательно включенного во фразу, рушится вся ужасающая система Гоббса. Напротив, вместе со сло­вом абсолютный ни свобода, ни, как мы увидим в дальнейшем, спокойствие, ни счастие невозможны ни при каких институтах.

До тех пор, пока суверенитет не ограничен, нет ни­какого средства дать индивидам защиту от правления. Впустую будете вы пытаться подчинить правления общей воле. Именно они и диктуют эту волю, и все предо­сторожности становятся иллюзорными.

Народ, говорит Руссо, суверен в одном отношении, а подданный — в другом; но на практике оба отноше­ния смешиваются. Власти очень легко притеснять народ в качестве подданного, чтобы принудить его в качестве суверена демонстрировать свою волю, про­диктованную ему той же властью.

Никакая политическая организация не способна устранить эту опасность. Напрасно будете вы разде-1бпъ власти: если общая сумма власти не ограничена, разделенным властям остается лишь создать коали­цию — и деспотизм будет неизлечим. Для нас важно не то, чтобы наши права не могли быть нарушены какой-либо властью без одобрения другой, но чтобы такое нарушение было запрещено для любой из влас­тей. Нам недостаточно, чтобы исполнители испраши­вали дозволения законодателя, нам нужно, чтобы зако­нодатель мог разрешить им совершить действие лишь в законной для них сфере. Нам мало, если исполнитель­ная власть не имеет права действовать без опоры на закон, если мы не установим границ этой опоры, если

не провозгласим, что она относится к тем вещам, в от­ношении которых законодатель не имеет права изда­вать закон, либо, другими словами, что суверенитет ограничен и что существуют волеизъявления, которые ни народ, ни его представители не имеют права иметь. Вот что следует декларировать; это — важнейшая истина, вечный принцип, который необходимо уста­новить.

Никакая власть на земле не является безграничной — ни власть народа, ни власть людей, называющих себя его представителями, ни власть королей, под каким бы именем они ни правили, ни власть закона, кото­рый, в зависимости от формы правления являясь лишь выражением воли народа или государя, должен быть вписан в те же границы, что и власть, из которой он проистекает.

Граждане обладают индивидуальными правами, не зависящими от любой социальной или политической власти, и всякая власть, нарушающая эти права, ста­новится беззаконной. Правами граждан являются ин­дивидуальная свобода, религиозная свобода, свобода мнения, в которую включена и гласность, пользова­ние собственностью, гарантии против любого произ­вола. Никакая власть не может посягнуть на эти права, не нарушив при этом своих собственных осно­ваний.

Поскольку суверенитет народа не является неогра­ниченным, а воли народа недостаточно, чтобы сделать легитимным все, что он пожелает, то и власть закона, представляющая собой ни что иное, как подлинное или предполагаемое выражение этой воли, также не безгранична.

Ради общественного спокойствия мы должны пойти на большие жертвы; в глазах морали мы выгля­дели бы чересчур виноватыми, если бы благодаря жесткой привязанности к своим правам сопротивля­лись всем законам, которые, с нашей точки зрения, способны нанести этим правам ущерб; но никакое обязательство не связывает нас с этими так называе-



34

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

35




мыми законами, развращающее влияние которых таит в себе угрозу самым достойным элементам нашего су­ществования, с этими законами, которые не только ограничивают наши легитимные свободы, но и при­нуждают нас совершать действия, противные вечным принципам справедливости и милосердия, которые че­ловек не может перестать соблюдать, не извратив своей природы и не противореча ей.

До тех пор, пока закон, даже дурной, не пытается развратить нас, до тех пор, пока наступление власти требует лишь жертв, которые не делают нас ни подлы­ми, ни жестокими, мы можем соглашаться и с этим законом, и с этой властью. Мы идем на соглашение с ними лишь ради самих себя. Но если закон предписы­вает нам растоптать либо наши привязанности, либо обязанности; если под предлогом исполинской, но на­пускной преданности тому, что он поочередно называ­ет то монархией, то республикой, закон запрещает верность нашим несчастным друзьям; если он предпи­сывает нам коварство в отношении наших союзников или даже преследование побежденных врагов, — то свод несправедливостей и преступлений, скрываю­щийся таким образом под именем закона, следует пре­дать проклятию.

Фактическая, не имеющая никаких ограничений общая обязанность состоит в том, чтобы всякий раз, когда закон представляется несправедливым, не пре­вращаться в его исполнителя. Такая сила инерции не влечет за собой ни потрясений, ни революций, не бес­порядков.

Ничто не может оправдать человека, оказывающего содействие закону, который он считает несправедли­вым.

Террор не является оправданием, более действен­ным по сравнению с другими низкими страстями. Горе всем, кто являются покорными и ревностными орудиями, постоянно подавленными, как они утверж­дают, неутомимым агентам всех существующих тира­ний и посмертным разоблачителям всех свергнутых тираний!

В тяжелые времена нам говорили, что мы превра­щаемся в действующую силу несправедливых законов

лишь для того, чтобы ослабить их строгость, что власть, чьими носителями мы согласились выступать, причинила бы еще больше зла, если бы оказалась в менее чистых руках. Обманчивое соглашение, откры­вавшее безбрежное поприще для преступлений всяко­го рода! Каждый вступал в сделку со своей совестью, и несправедливость находила достойных исполнителей на любом уровне. Я не вижу преград к тому, чтобы в этой системе можно было по неведению превратиться в палача под предлогом более бережного удушения жертвы.

Теперь изложим вкратце следствия, вытекающие из наших принципов.

Суверенитет народа не является безграничным; он вписан в границы, очерченные справедливостью и правами индивида. Воля народа в целом не может сде­лать справедливым то, что является несправедливым. Представители нации не имеют права сделать то, что не вправе сделать сама нация. Никакой монарх, какие бы принципы он ни провозглашал, опирался ли он на божественное право, на право завоевания или на со­гласие народа, не обладает безграничным могущест­вом. Если Бог и вмешивается в дела человеческие, то санкционирует только справедливость. Право завоева­ния есть лишь сила, которая не является правом, по­скольку переходит к тому, кто ею завладевает. Согла­сие народа не смогло бы легитимизировать то, что яв­ляется беззаконным, поскольку народ не может нико­му делегировать власть, которой он не имеет.

Против ограничения суверенитета выдвигается сле­дующее замечание. А можно ли ограничить суверени­тет? Существует ли сила, способная помешать ему перейти через установленные границы? Нам скажут, что при помощи искусных комбинаций можно огра­ничить власть, разделив ее. Различные ее составляю­щие можно поставить в положение оппозиции или равновесия друг к другу. Но при помощи какого сред­ства можно сделать так, чтобы их сумма не была без­граничной? Можно ли иначе, как при помощи власти, ограничить суверенитет?

Несомненно, абстрактного ограничения суверени­тета недостаточно. Нужно искать такие основания по-

36

Классический французский либерализм

Б.Констан. Принципы политики...

37



литических институтов, которые бы сочетали как ин­тересы различных носителей власти, так и наиболее выраженное, наиболее устойчивое и обеспеченное их преимущество, заключающееся в том, чтобы каждый из них оставался в границах своих относительных пре­рогатив. Но первейшим вопросом является отнюдь не область компетенции и ограничение суверенитета; ведь прежде чем придать вещи какую-либо форму, следует определить ее природу и протяженность.

Во-вторых, не желая преувеличивать влияния исти­ны, как это зачастую делают философы, можно ут­верждать, что когда определенные принципы полнос­тью и отчетливо доказаны, они в некотором роде слу­жат гарантией самим себе. В отношении очевидности формируется всеобщее мнение, которое очень скоро одерживает верх. Если признается, что суверенитет не является безграничным, т.е. что на земле не существу­ет неограниченной власти, то никто и никогда не ос­мелится требовать подобной власти. Это доказывает и опыт. Например, никто уже не наделяет общество в целом правом без суда решать вопрос о жизни и смер­ти. Точно так же ни одно из современных прави­тельств не пытается пользоваться подобным правом. И если тираны античных республик кажутся нам более разнузданными, чем правители новой истории, то это отчасти объяснимо именно названной причиной. Самые чудовищные деяния единоличного деспотизма чаще всего обязаны своим существованием именно доктрине безграничной власти всех.

Таким образом, ограничение суверенитета пред­ставляется реальным, и оно возможно. Оно будет га­рантировано прежде всего силой, которая выступает гарантом всех признанных истин, — мнением; затем оно будет гарантировано и более определенным образом — распределением и равновесием властей.

Но начните же с признания этого ограничения спасительным для общества. Без этой предваритель­ной предосторожности все будет бесполезно.

Если вы заключите суверенитет народа в его ис­тинные границы, вам нечего будет более опасаться; вы лишите деспотизм — будь то деспотизм индивидов или деспотизм объединений — видимых санкций, ко-
торые, по его мнению, он черпает в общем согласии, коим руководит, ведь вы докажете, что это согласие, даже если оно реально, не имеет власти что-либо санкционировать.

Народ не имеет права покарать хотя бы одного не­виновного, назвать виновным хотя бы одного обвиня­емого, не имея на то законных оснований. Он не может, таким образом, передать подобное право нико­му. Народ не имеет права покушаться на свободу мне­ния, на религиозную свободу, на юридическую защи­ту, на предохранительные формы. Никакой деспот, никакое объединение, таким образом, не могут осу­ществлять подобное право, утверждая, что им его на­делил народ. Следовательно, любой деспотизм незако­нен; его ничто не может санкционировать, даже если он ссылается на волю народа. Ведь от имени сувере­нитета народа он присваивает себе власть, которая не содержится в этом суверенитете, и в данном случае мы имеем дело не только с незаконным перемещением власти, но и с созданием власти, которой не должно существовать.







Достарыңызбен бөлісу:




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет