Магденко ответил



жүктеу 3.45 Mb.
бет9/21
Дата25.02.2019
өлшемі3.45 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21

- Богатырчук?

- И Богатырчук.

- И Павел?

- И Павел.

- Алеша, неужели ты такая скромница?

- Нет... Какая же здесь скромность?

- Ты, значит, так и остался таким гордым? И из гордости ты обломал себе петушиный гребень?

Алеша громко рассмеялся:

- Зачем же так? Это... очень некрасиво. Но... Жаль все-таки, что ты меня разлюбила, ты - такая умница.

- Я тебя очень люблю.

- И я тебя "очень".

Счастливые, они остановились на средине широкой улицы и улыбались друг другу. Таня сказала:

- Спокойной ночи.

Впереди Богатырчук кричал:

- Довольно вам! Где вы там... Спать пора!


11

Нина Петровна Остробородько поднялась на крыльцо тепловской хаты и нерешительно постучала во дверь. Был воскресный день, в недалекой церкви звонили, на небе холодной серой пустыней расположилась осень, но было еще сухо и приятно шибал в нос незлобный запах древесного увядания. Нина Петровна разрумянилась - может быть, от первой осенней свежести, может быть, от первого визита к Тепловым. На ней ладный черный жакетик, у шеи он небрежно раскрыт и видна сиюящая белизна шелковой косынки, над которой нежность юного теплого подбородка кажется еще милей.

Послушав, Нина сильнее постучала в дверь, ее губы проделали гримасу возмущения, но сразу и успокоились в еле заметной строгой улыбке, которая всегда шла к ее спокойным, немного ленивым глазам, к точному повороту головы, к румянцу и белизне лица.

Дверь открылась неслышно, и выглянуло удивленное лицо Степана.

- Чего ты дверь ломаешь? - начал он с разгона, но тут же и ошалел, дернул головой и, ничего не сказав, ринулся обратно. В кухне он в панике ухватил руку Василисы Петровны, занесенную над кастрюлей, и зашептал:

- Мамаша! Что делается! Принцесса - не иначе. А может, барыня какая...

Василиса Петровна нахмурила брови:

- Да остепенись, Степан Иванович! Принцесса!

Капитан зашевелился в углу, надул усы, прислушался к разговору, наморщил лоб. Потом вытянулся, схватился за бок, но беду поправить было все равно невозможно: пояса близко не было. Так, с распущенной гимнастеркой, он и остался стоять в углу, краснея и отдуваясь; в дверях кухни появилась Нина Петровна, на капитана не поглядела, прошла прямо к Василисе Петровне:

- Я вас хорошо знаю: вы мать Алеши. Я много раз видела вас на улице. Здравствуйте.

Василиса Петровна смотрела на девушку внимательно, просто, серьезно, наклонила голову, протянула сухую, сморщенную руку.

- Здравствуйте. А вы кто будете?

- Я Нина Остробородько. Не слыхали?

- Вы - доктора дочка?

- Доктора. Вы у него лечились? Да?

Василиса Петровна улыбнулась:

- Я еще никогда не лечилась...

- У вас такое здоровье?

Степан отозвался:

- Здоровье - это у богатого, а у бедного - жилы.

Нина весело, искоса глянула на Степана:

- А я и вас знаю, мне Алеша рассказывал: Степан Игнатович? Говорит, вы - человек мыслящий?

- Какой? Какой человек?

- Мыслящий. Думаете много.

- Во! Наврал тебе Алешка! Это когда в бой идти, тогда действительно все думаешь и думаешь. А если обыкновенно, так тут нечего думать. А ты к нам по какому делу?

- А это уж... есть и постарше тебя. Василиса Петровна, прогоните их:

вот его и господина офицера. Мне с вами нужно по секрету.

Господин офицер, забыв, что он без пояса, стукнул каблуками и поклонился, но сразу после этого схватился за то место, где полагалось бы быть поясу, и неловко, боком прошел опасное место мимо Нины - выскочил в сени. Степан было возразил:

- Да я - свой человек...

- Иди, иди! - Василиса Петровна подтолкнула его.

В сенях капитан оглянулся на Степана:

- Черт! В таком виде! Я думал, тут таких не бывает.

Степан при помощи пятерни разбирался в затылке:

- Вот тебе и задача! Это ж тебе барыня, а все-таки и поглядеть приятно: женщина, сразу видно, - я даже взопрел, говорит-то как: Степан Игнатович - мыслящий человек! Чего это она пришла, послушать бы...

Капитан с досадой похлопал по карману - папирос не было. Степан был в нетерпении:

- Да что же мы? Здесь и будем стоять? Капитан!

- А может, они недолго.

- Две бабы собрались? Недолго?

- И курить нечего.

- И курить нечего! И моя махорка там. Вот, брат, так и на войне: когда наступаешь, видно, куда тебе нужно. А когда отступаешь, ну... куда попало, туды и прешь. Нам с тобой надо бы в комнату бежать, а мы в сенцы. Как это называется? Это называется: паническое бегство.

Он приоткрыл дверь в кухню:

- Василиса Петровна! Разреши перевести войска на новые позиции.

Василиса Петровна что-то ответила, потом донесся молодой женский смех.

- Получили разрешение, идем, капитан.

Через кухню Степан прогремел как мог, капитан прошел на носках, расставив руки, не глядя в стороны. За ними следили две пары серых женских глаз: одни - молодые, сильные, красивые, другие - бесцветные, изжитые, но и те и другие улыбались, и в тех и в других искрилась ласковая ирония.

- Помирились, - сказал Степан, закрыв за собою дверь. - Чего этой нужно, ну, что ты скажешь?

Капитан копошился в своем табачном богатстве. Из кухни глухо доносились голоса. Степан покружился по комнате и не утерпел. Дверь закрылась неплотно, и он с доступной ему и его сапогам грацией придвинулся к щели и насторожил ухо. Капитан закурил папиросу, замахал спичкой и только тогда обратил внимание на притаившегося у дверей Степана. Потухшая спичка остановилась на самой середине пути, он возмущенно шепнул:

- Степан!

- А?

- Что ты делаешь, черт сопатый? Разве можно подслушивать?



Степан отмахнулся от него и открыл рот, чтобы лучше слышать. Капитан с решительной хмуростью подошел к нему, тронул за локоть:

- Это же безобразие! Они не хотят, чтобы мы слышали - значит, секрет.

- Да отстань ты, - рассердился Степан. - Секреты! Вот я секреты и слушаю!

- Да как тебе не стыдно? Это подлость, понимаешь!

Капитан тихонько бубнил в усы. Степан злобно обернулся к нему и тоже зашептал, передразнивая капитана:

- Подлость! Что это тебе, буржуи какие или меньшевики, допустим? Свои люди говорят, чего там! Вот помешал мне. Иди себе! "Подлость"!

Он снова устроился у двери и через полминуты завертел головой от удовольствия. Капитан отошел к окну и изредка оглядывался на Степана с осуждением. Степан долго слушал, потом в последний раз крутнул головой, открыл дверь в кухню и ввалился туда с громкой речью:

- Да вы меня спросите, милые! Вы меня спросите. Что же вы без меня тут толкуете? Ай-ай-ай! Как же это можно - такие дела без мужика?

Вторжение Степана было встречено женщинами по-разному. Василиса Петровна глянула на Степана строго, махнула рукой:

- Господи, какой ты нахальный стал, Степан Иванович!

Но Нина Петровна спокойно подняла на Степана любопытные глаза:

- Да... Василиса Петровна! Он все равно подслушивает. Куда мы от него скроемся? Пускай уж тут сидит.

Она повернула к хозяйке добродушное, понимающее лицо, лукаво повела бровью. Василиса Петровна улыбнулась, довольная. Очевидно, Степан меньше всего мог помешать ей.

- Хорошо, говори, Степан Иванович.

Нина чуть-чуть приподняла нижнюю губу. Это у нее выходило дружески-кокетливо - движение милого, полнокровного, женского превосходства:

- Я тебя на "ты" называю, потому что и ты меня на "ты" называешь.

- А? На "ты"? Да называй, а как же. Тебе нужно... не знаю, как звать-то тебя: Нина, что ли?..

- Нина.


- Ну, пускай Нина. Тебе нужна, значит, хата и чтоб кормила тебя.

Здесь у нас на Костроме. А ты нам рабочий клуб устроишь. А папашу твоего, доктора, выходит, как будто, по шапке.

- Не по шапке, Степан, просто - далеко ходить. Ходить далеко.

- Все равно по шапке, далеко там или близко. Ты вот не хочешь, чтобы он за тебя платил?

- Не хочу. Я взрослая и заработаю.

Степан движением головы поставил точку:

- И заработаешь. И раз на заработки пошла, - значит тебе нужно подешевле, попроще. И мебели у тебя никакой нет.

- Мебель есть.

- А-а?

- Есть же у меня кровать, столик, ширмочка. Этого ты, значит, не подслушал.



- Это я пропустил, верно. Капитан этот помешал. Вцепился, понимаешь, говорит: подлость. Как будто тут меньшевики или другие какие соглашатели. А тут свои.

- А если бы соглашатели, ты не подслушивал бы?

- Чего?

- "Чего"! Оглох сразу! отвечай, а не чегокай. Хитрый какой!



- Если бы это они? Это шатия? Чтобы они, допустим, разговаривали, а я бы прозевал, что ли? Как же это можно? Там - другое дело!

Женщины рассмеялись громко: Василиса Петровна - себе в фартук, Нина - откидывая голову. Хозяйка сказала с укором:

- Другое дело! У тебя все дела одинаковы: где тебя ни посей, везде уродишься.

- Это верно, мамаша. Вот и жито такое бывает. Это все от бедности, понимаешь. А только пускай она скажет, почему с этим делом к нам пришла?

- Я никого на Костроме не знаю. А Алексей - мой друг.

- Да ведь ты к Алешке, а к нам.

- Не к вам, а к Василисе Петровне. Хотела познакомиться, а ты сам пристал, как смола.

- Смола не смола, а давай о деле говорить. Есть тут хорошая комната, с занавесками. И хозяева подходящие, трудящиеся, не обидят тебе: старик да старуха. Тут рядом. Пойдем поговорим. Что касается кормов... видишь, кто тебя знает, может, ты и не привыкла. Ты, небось, в жизни каши не ела, а все котлеты да пряники. На тебя, если посмотреть, корма у тебя хорошие! Смотри, какая ты гладкая.

Нина громко рассмеялась. Василиса Петровна слушала Степана серьезно, было видно, что она придаст Степановым словам некоторое значение.

- Голубчик Степан... подожди. Хозяева-то меня не даром кормить будут? А я на котлеты заработаю.

- А без котлет ты способна?

- Хочу гладкой остаться.

Степан с удивлением встретил такое заявление, даже улыбаться перестал, перевел взгляд на хозяйку:

- Во, мамаша, народ пошел упорный! Да сколько ты там заработаешь, в клубе этом самом?

- Заработаю немного, но я все деньги буду тратить на котлеты.

- На котлеты?

Перед лицом этой новой решимости Степан снова обратился к Василисе Петровне.

- Василиса Петровна! А может, она и правильно говорит? Подожди, товарищ Нина, вот сделаем... это самое... Керенского выгоним, другая жизнь равно не заработаешь. Да и какая там у тебя работенка? Книжки будешь выдавать?

- И книжки выдавать. И спектакли ставить. Сегодня будут сцену устраивать.

- В столовой?

- В столовой.

- А этот... Убийбатько?

- По шапке. Аппарат у него купили.

- Ты купила?

- Не я, а заводской комитет.

- Наш комитет?

- Завода... Пономарева... И железнодорожники помогли...

- Да когда же вы успели?

- Прозевал, Степан Иванович.

- Прозевал.

- А у нас уже и репетиции идут.

- Это что такое? Представление будет?

- "Ревизор" Гоголя.

- Ревизор? Видал такое представление. Там этот... приезжает. Я, говорит, ревизор, а потом оказывается, обыкновенный соглашатель. Так где же ты этих наберешь... актеров?

- Да уже репетиции идут. И Алеша играет.

Степан закричал:

- Алеша?!

Даже и Василиса Петровна тихонько вскрикнула:

- Алеша?

Возгласы удивления были так выразительны, что и капитан просунул голову в дверь. Степан сорвался с табуретки, протянул к капитану руку:

- Мы тут с тобой сидим, а они представление делают!

Капитан взялся за пояс и смело вступил на кухню:

- Представление?

- Мы и на вас рассчитываем, у нас некому играть Тяпкина-Ляпкина.

Степан все кричал в одном тоне:

- Алешка в актеры записался! Вот жизнь пошла, не поспеешь никак!

Василиса Петровна, наконец, опомнилась:

- Да когда же он успел?

- А вы разве не знали?

- Какой же человек! - Степан никак не мог прийти в себя. - Ничего не сказал. Видишь, капитан, как они тайно делают?

В сенях стукнули дверью.

- Алешка идет! - закричал Степан. - Вот я у него спрошу: почему тайная дипломатия?

Алеша вошел из сеней, хотел было палкой пырнуть Степана в живот, но увидел Нину, покраснел, засмеялся смущенно:

- Нина! Что такое? Как это с вашей стороны... Ах, какая вы! Мама, вы познакомились?

Степан озлобленно махнул рукой:

- Да что ты: мама, мама? Ты говори, почему такое? Почему секреты? Представление играешь, а мы? Как остолопы, ничего не знаем!

- Представление? Нина, вы рассказывали? - Алеша, расстроенный, опустился на табурет, как был, в шинели.

- А разве нельзя было, Алеша?

- Да... понимаете, я забыл вас предупредить... Я, мамочка, сюрприз хотел для тебя сделать. И для батьки. "Ревизор"... Сюрприз, но теперь еще лучше сюрприз: как это замечательно, что вы пришли! Знаете, что? Вы у нас будете обедать...

- Некогда нам обедать, - сказал Степан, - нам нужно идти квартиру нанимать.

- Вы решили, Нина? Вы решили? - Алеша схватил ее руки, заглянул в глаза. - Неужели решили?

Нина обратилась к нему, подняла спокойные, ласковые, улыбающиеся глаза, прошептала только для него одного:

- Решила, Алеша.

Василиса Петровна следила за ней внимательно, с осторожной, немного сомневающейся симпатией, потом пожала плечами:

- Какие времена настали? Раньше люди богатства добивались, а теперь

бедности добиваются. И еще смеется.

Нина поймала ее руки, сложила вместе, подняла вверх, опустила на старый фартук.

- Василиса Петровна! Не бедности добиваются, а счастья.

Василиса Петровна смотрела ей в глаза, не отняла рук:

- Значит, счастье у нас, на Костроме? Здесь его никогда не было.

- А теперь будет.

Даже Степан притих перед этими вопросами, быстро завозил ладонями по усам. Не утерпел:

- Верно. Вот какая ты разумная женщина, товарищ Нина. Просто даже не верится. Счастье, оно... какая смотря компания. А теперь компания большая будет. А бедность - чепуха. Бедность, понимаешь, когда у человека духа не хватает. Идем, Нина, нанимать квартиру.

- Успеете нанять, - сказала Василиса Петровна. - Сейчас придет отец, будем обедать. Обед сегодня варил... товарищ Михаил Антонович.

Василиса Петровна сдвинула весело брови. Капитан подошел к Нине, стукнул каблуками, поклонился:

- Просим с нами...

- Как у вас тут... Алеша, отчего у вас так хорошо?

- У нас?


Алеша оглянулся. Он привык к своей хате и не знал, что в ней особенно хорошо. Табуретки? Или старая клеенка на столе? Он вспомнил богатый уют дома Остробородько, дорогую простоту, невиданные на Костроме вещи: пианино, ковры, картины, статуэтки, безделушки. А в этой кухне и Нина казалась случайно попавшей драгоценностью среди таких обычных, припороченных трудом и жизнью людей: матери, Степана, капитана. Нина поймала его взгляд, покраснела:

- Алеша, голубчик, вы не думайте ничего плохого. Вы не думайте, я больше туда не вернусь никогда. У вас люди... Василиса Петровна, прогоните их, я поплачу немножко.

Она и в самом деле с неожиданным изнеможением склонилась на плечо Василисы Петровны. Степан вытаращил глаза, потоптался на месте и в панике бросился из кухни, по дороге ухватил за рукав капитана. Цепляя сапогами за двери, оба буквально вываливались в другую комнату. Там Степан наморщил лоб, развел руками и сказал тихо:

- Ах ты, жизнь! Отчего плачут люди?

В кухне Алеша притаился в углу и не знал, уходить ему или остаться. Василиса Петровна положила руку на голову Нины, прижала ее к плечу. Нина подняла голову, быстро смахнула слезу:

- Трудно быть сильной, Василиса Петровна! Ах, как трудно! А тут еще всякие чувства... Влюбилась...

- Влюбилась? В богатого?

- Вот еще чего не хватало! В богатого! Я серьезно говорю, я так... хорошо влюбилась, но только нельзя же все сразу: и новую жизнь начинать, и влюбляться. А кроме того, я не привыкла.

- К чему не привыкли?

- Я не привыкла к хорошей жизни. Мне хочется быть влюбленной так... долго... Сейчас я такая счастливая, вы себе представить не можете. Хожу и все ищу зеркало, хочется на себя посмотреть, какая я счастливая. А то я все была... женственная женщина! Женщина для женихов. Все женихи, женихи, меня нужно замуж выдавать, обязательно нужно, а если не выдать, так я буду несчастная. Все смотрят, папа беспокоится, тетя хлопочет, а женихи все ходят и выбирают, подхожу я или не подхожу. А я должна сидеть чай разливать, вот так пальчиком нужно.

Она подняла руку и показала, как нужно действовать пальчиком, разливая чай: отставила мизинчик, тонкий, розовый, нежный, сама посмотрела на него сбоку и рассмеялась. Открыто, просто рассмеялась и Василиса Петровна:

- Ну, ну...

- Не хочу, Василиса Петровна, - вы такая хорошая, вы все понимаете, не хочу женихов, и не хочу замуж выходить, и пусть мне никто не объясняется в любви. Пусть и не заикается...

Она строго посмотрела на Алешу:

- Вы чего на меня смотрите? У вас много других дел: и Красная гвардия, и городничего должны играть. Он - шикарный городничий, вот увидите.

Василиса Петровна доверчиво положила руку на колено Нины:

- Значит, пусть они не воображают? Да?

- Алеша, видите, какая у вас мама. Вы ничего не понимаете, а она все поняла. А теперь я хочу познакомиться с вашим отцом. Если и он такой же замечательный, тогда я буду целый час реветь... целый час...

- Да зачем же так...

- От зависти, Василиса Петровна: вы подумайте, он - мужчина, он - боевой офицер, он в Красной гвардии, он был ранен, контужен, у него такая мать, да еще и такой отец.

Нина перечисляла все эти блага с нескрываемым негодованием. Василиса Петровна снова громко рассмеялась:

- А вы чай должны разливать.

- Как жаль, что вы не моя мать, все себе Алеша заграбастал. А у меня отец - доктор, богатый доктор, ужас! А матери я и не помню. Я буду к вам часто приходить, только, пожайлуста, не думайте, что для него, - я буду приходить когда его не будет дома. Интересно: какой у вас отец, Алеша?

Василиса Петровна сидела на табуретке и улыбалась. Сейчас было хорошо у нее на душе. Рядом с ней сидит красавица, ласковая, теплая, немножко еще чужая и непривычная, но уже родная. Удивительно было слушать, как она просто и прямо, в лоб, говорит о своей жизни, но Василиса Петровна знала, что говорит она правду. И было приятно, что ее Алеша нравится этой женщине, было хорошо, что сын у Василисы Петровны такой счастливый, и было радостно, что этому сыну Нина завидовала. А кроме того, в печке за заслонкой ожидает обед, скоро придет Семен Максимович, а в другой комнате притаились новые друзья. жизнь, так долго бежавшая по скучным и трудным плесам, вдруг на старости раскатилась широкой, свободной и интересной рекой.

Семен Максимович вошел из сеней строгий, даже похудевший как будто. Он был в замасленном рабочем пиджачке и в очень старых штанах, заплатанных и заштопанных. Повесив пальто на гвоздик, он остановился против Нины с некоторым замешательством, потирая руки, измазанные до самого черного цвета.

Высокий, прямой, суровый, он, вероятно, производил на нее впечатление слишком чуждого, совершенно непонятного явления. По обеим сторонам носа у него расположились такие же черные масляные пятна, и от него исходил запах концов, металла, давно заношенного рабочего платья. Его волосы, усы и борода растрепались и тоже были испачканы. Он ни в каком отношении не напоминал ни стройного румяного Алешу, ни мудрую улыбающуюся старость матери. А против Семена Максимовича стояла Нина Остробородько. Она сияла глубокой, до самых костей проникающей холеностью, свободой движений, простой обдуманностью наряда, радостью и покоем, пережитыми в жизни. Но именно она в сильном волнении сделала шаг к нему, что-то заблестело в ее глазах, она произнесла хрипло:

- Здравствуйте.

Она не решилась протянуть руку, не улыбнулась приветно, она склонилась перед ним в поклоне, а подняв голову, засмотрелась на старика, как бы не уверенная в ответе.


12

Собственно говоря, работать на заводе было можно. Рабочие пришли в обычное время с завтраком под мышкой. Как всегда, у проходной будки собралась маленькая толпа наиболее аккуратных, шутили и посмеивались. И сегодня табельщик был на месте и своевременно открыл табельные доски. Можно было повесить марки и расходиться по цехам, а в цехах некому было помешать работе.

Но никто марок не вешал и не спешил проходить в цеха. Рядом с проходной будкой, на старых жидких воротах, белел большой лист, на котором идеальным, крупным, старательным курсивом было написано, что завод закрывается из-за отсутствия материалов. Рабочим предлагалось получить расчет в течение ближайших трех дней. Под объявлением тем же курсивом было выведено: "владелец завода", а рядом стояла известная всем жирная подпись:

"П. Пономарев".

К объявлению подходили по двое, по трое и не столько читали его, сколько рассматривали - содержание объявления было всем хорошо известно еще вчера вечером. Столяр Марусиченко, щупленький, с бородкой в виде двух сероватых клочков, щербатый и всегда оживленный, долго задирал голову на объявление и, наконец, сказал тонким, ехидным голосом:

- Да откуда он взялся такой: "владелец завода"? Товарищи, это не он.

Марусиченко повернулся к толпе и широко открыл глаза:

- Это не он придумал.

На Марусиченко оглянулся высокий, черномазый, спокойный:

- Тебе не все равно, кто придумал?

- Не все равно, товарищи. Разница. Его, сукиного кота, найти нужно и допросить: кто он такой? Пономарев на заводе уже два месяца не показывался, а тут на тебе: владелец завода!

Старый Котляров сидел на ступеньках проходной будки, вытянул одну ногу, рылся в кармане, серьезными глазами задумался, вглядывался в площадь:

- Ты, Петр Иванович, брось кулаками размахивать. Будешь ты допрашивать Пономарева! Не в Пономареве дело.

- И я говорю: не в Пономареве. А я что говорю?

- Да ты ерунду говоришь, - Котляров протянул руку к объявлению, а с руки болтается кисет с махоркой, - читал ты или не читал? Нет материалу? А мы и без Пономарева знаем, что нет. Ты когда держал в руках рубанок?

- Да еще на прошлом месяце.

- Так чего кричишь: Пономарев? Не в Пономареве дело, а в материале.

- А Пономарев что?

- А Пономарев ничего. Просто себе Пономарев.

Марусиченко завертел головой, прицепился:

- Что это ты, Никита Петрович, за хозяев стал говорить!

Котляров насыпал на бумажку махорки, свернул, зажал крепкими пальцами шуршащий газетный обрывок, склонил голову:

- Хозяева тут - мы с тобой. Надо достать лесу и работать. Дело нужно делать, а Пономаревых сюда пускать нечего - отвязались, и пускай себе.

По площади бежал Павел Варавва, озабоченно поглядывал на ворота. Бежал, бежал, потом круто свернул, погнался за кем-то, закричал:

- Куда? Куда расходитесь? Митинг будет! Муха сказал: здесь, на площади!

Котляров затянулся махоркой, кашлянул:

- Вот это дело. Поговорить надо.

Павел говорил и кричал и все вскидывал правую руку. Наконец, добрался к воротам. Ехидный Марусиченко пошел к нему навстречу:

- Ну, большевики? Чего теперь будем делать? Вон Котляров, молодец!

Все говорит хорошо: Пономарев что? Мы - хозяева: купить лесу и работать!

Павел закинул голову, беззвучно захохотал:

- А что? Он правильно говорит! Никита Петрович, правильно!

Несколько человек придвинулись к павлу. Тот же высокий, черный отвернулся к реке:

- Эх, затеяли кашу! Лес они будут покупать! Кто это такой покупатель - ты, Котляров?

- Да хоть и я, товарищ Борщ! - Котляров запихивал короткую папиросу в рот, обжигал пальцы, сердился на папиросу.

Борщ все глядел на реку:

- Пономарев не купил, а ты купишь.

- А я куплю.

Борщ вдруг перестал быть спокойным. Плюнул, взмахнул головой, сказал со злостью:

- Как ребята малые: "Я куплю!"

Он отошел в сторону, заложил руки в карманы. Грязный узелок с завтраком сиротливо торчал у него из-под мышки и, забытый хозяином, начинал уже вылезать наружу, готовый вот-вот упасть на землю. Борщ с досадой тормошнул его, задвинул снова под мышку и снова злобно уставился на влажную широкую площадь.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет