Музыкальная культура Иркутска. Иркутск: Издательство Иркутского университета 1987



жүктеу 1.9 Mb.
бет2/11
Дата11.09.2018
өлшемі1.9 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

21

более интенсивному усвоению как внешних, так и духов­ных форм дворянской культуры. Свидетельством этого служат, например, воспоминания морского офицера Эразма Стогова, относящиеся как раз ко времени правления Спе­ранского: «Купцы в Иркутске не носят бород, одеты во «фраках, по последней моде; кареты, коляски, выписан­ная мебель, библиотеки — не редкость. Жены купцов оде­ваются по парижским картинкам» [6, с. 15].

В музыкальной культуре Иркутска появились некото­рые новые черты. М. М. Сперанский для своей канцелярии привез из Пензы чиновника Густава Ивановича Вильде, человека образованного и талантливого. Это, по словам Калашникова, был скрипач «уже родевской школы, с длин­ным смычком, которым извлекал из своего Страдивариуса полные, сильные, сладостные звуки». По приезде в Петер­бург Вильде якобы участвовал в квартете с лучшими му­зыкантами, играя на альте.

Для гарнизонного оркестра, попавшего в ведение И. Б. Цейдлера, который при М. М. Сперанском был комендантом, а в 18211835 гг. губернатором Иркутска, наступило, цветущее время. И. Б. Цейдлер сделал для оркестра все, что от него зависело: увеличил состав орке­стра, приобрел новые инструменты и ноты.

Однако эти небольшие изменения не могли, конечно, заметно повлиять на общее состояние музыкальной жизни Иркутска. Круг слушателей малочисленных тогда музы­кантов оставался крайне узким, так как концертов даже в губернаторских резиденциях еще не устраивалось, музы­кальное образование находилось в зачаточном состоянии. Молодой чиновник, писатель и поэт М. Александров про­ездом на Камчатку провел в Иркутске два летних месяца 1827 г., близко ознакомился с иркутским бытом. В своем очерке об Иркутске он рассказывает, что, гуляя по улицам города «на закате, когда скатывалась с них волна днев­ной суматохи», он обратил внимание, что нигде не слышалось музыкальных звуков, «ни одной рулады вокального пения. Все было тихо, как в пустой храмине, только из­редка в торговых домах звучали цепи сторожевых собак и раздавался тревожный набат поколотки» [10, с. 311. Ин­тересно высказывание полкового капельмейстера о музы­кальном образовании, воспроизведенное М. Александро­вым. Он встретил его в числе других представителей мест­ной интеллигенции на вечере у начальника иркутского адмиралтейства. Автор очерка не называет имени этого капельмейстера, но, сравнивая приведенное высказывание

22

с калашниковскои характеристикой ссыльного поляка Са­вицкого, видно, что это был именно он. «...Я вам смею до­ложить, — сказал он, — что жители Иркутска, как почет­ные граждане, так и среднего класса, вовсе не любят му­зыки и даже как будто пренебрегают ею. Живя здесь уже. более 10 лет, я не имел счастья быть музыкальным учи­телем ни в одном порядочном купеческом доме, а я играю па пяти инструментах, знаю генерал-бас, мог бы давать уроки на фортепиано, даже на арфе. Так нет желающих, ни из того, ни из другого пола» [10, с. 36].



Мнение Савицкого о нелюбви к музыке богатого купе­чества находится в явном противоречии со свидетельством Н. Щукина, который в письме в «Северную пчелу» (1828, № 3), характеризуя культурный уровень иркутских куп­цов, указывает: «Дочери их и жены занимаются чтением, игрой на фортепиано». Мнение Савицкого представляется субъективным, хотя и утверждение Щукина не лишено преувеличения. Можно, думается, сделать вывод о том, что приверженцев музыкального образования в тогдаш­нем Иркутске было еще очень мало, но тяга к музыке уве­личивалась по мере роста общего культурного уровня всех социальных групп общества: чиновничества, мещан­ства, духовенства и купечества.

Заметное оживление музыкальной жизни Иркутска наступило в 30—40-е гг. XIX столетия. В 1832 г. «Москов­ские ведомости» опубликовали небольшую корреспонден­цию «Из Иркутска» [135], в которой рассказывается, что 22 августа некоторыми чиновниками и любителями му­зыки был дан в пользу бедных инструментальный концерт, «который весьма удачно выполнен к удовольствию всего собрания, не ожидавшего, чтобы в нашем необширном городе скрывались таланты, нам не известные». Сбор с концерта составил около 700 руб. Автор заметки, не на­звавший себя, не сообщает, к сожалению, ни программы концерта, ни точного места его проведения, ни имен испол­нителей, но зато подчеркивает, что это был первый в Иркутске концерт, данный любителями музыки. Таким об­разом, определяется точная дата — 22 августа 1832 г., с которой начинается история концертной жизни Иркутска..

С начала 40-х гг., при генерал-губернаторе В. Я. Ру­перте, в его доме стали устраиваться спектакли и концерты. Обязанности режиссера и руководителя музыкальной части выполнял Л. Ф. Львов.

Леонид Федорович Львов брат известного композито­ра Алексея Львова, музыкально образованный чело-



23

век, хороший скрипач, приехал в Сибирь в 1838 г. как член комиссии, направленный графом Киселевым по делам управляемого им Министерства государственных имуществ [83, с,562563], и несколько лет провел в Иркутске. В доме В. Я. Руперта он встретил профессиональных музы­кантов, которые в первый же день его приезда, по инициа­тиве генерал-губернатора, знавшего о любви семьи Льво­вых к музыке, исполнили для гостя Квинтет с кларнетом ля минор Моцарта. Первую скрипку играл отбывший ка­торгу, Алексеев, некогда дирижер музыки у графа Арак­чеева, на кларнете играл сосланный поляк Кашевский в прошлом студент Московского университета [131, с. 356]. Обрадованный возможностью заниматься музыкой, Л. Ф. Львов, стал деятельным участником ансамбля, и квартет­ные вечера у генерал-губернатора приобрели регулярный характер. Общая, страсть к музыке сблизила Львова с Вадковским.

Федор Федорович Вадковский, поляк по происхожде­нию, прапорщик Неженского конноегерского полка, со­сланный в Сибирь по делу декабристов, был незаурядным скрипачом и горячим приверженцем квартетной музыки.

Как известно, декабристы в тяжелых условиях каторги находили в себе силы не падать духом, не терять чувства человеческого достоинства. Благодаря хлопотам родных, им удавалось получать не только книги и журналы, но и музыкальные инструменты и ноты. В Читинском остроге, затем в тюрьме Петровского железоделательного завода после тяжелой, изнурительной работы читались лекции, пелись песни, звучала музыка [56; 59; 378]. Музыкальная деятельность Ф. Вадковского проявлялась там многооб­разно. Он возглавил струнный квартет, в котором, кроме него, участвовали: Н. Крюков (2-я скрипка), А. Юшневский (альт) и П. Свистунов (виолончель), руководил хо­ром декабристов, занимался композицией, сочинив песни -«Что не ветр шумит во сырым бору» (стихи М. Бестуже­ва) и «Славянские девы» (на стихи А. Одоевского) [39, с. 233—234; 223, с. 264]. Когда декабристов стали" отправ­лять на поселение в разные места Сибири, Ф. Вадковский в 1840 г. поселился в слободе Оек, в 37 км от Иркут­ска.

Туда и стал приезжать к нему Л. Ф. Львов, и целыми вечерами они разыгрывали дуэты композитора Д. Виотти. Если Львов привозил с собой участников своего камерно­го ансамбля, в избе Вадковского звучала квартетная му­зыка. Но не только в избе Вадковского. Центром, объеди-

-24

-

нившим декабристов в Оеке, был дом Трубецких. Здесь было фортепиано, на котором играли княгиня Екатерина Ивановна и ее старшая дочь Александра. Возможно, поэ­тому импровизированные камерные концерты с участием Ф. Ф. Вадковского, Л. Ф. Львова и их друзей проходили: и у Трубецких.

Л. Ф. Львов привлек Ф. Ф. Вадковского к участию в публичном благотворительном концерте, который состоял­ся в самом начале 40-х гг. (точная дата неизвестна) в пользу декабристов, отбывших каторгу, но не имевших средств к обзаведению на поселении. По словам Л. Ф. Львова: «...в Иркутске был под рукою полный оркестр, составленный частью из музыкантов внутреннего батальо­на и частью из поселенцев, отбывших каторгу, и некото­рые оркестровые произведения исполнялись весьма поря­дочно» [132, с. 541]. Этот оркестр принял участие в ука­занном концерте. Программа состояла из пяти номеров:

К. В е б е р. Увертюра к опере «Оберон». Исп. оркестр..

Л. May ре р. Вариации для скрипки. Исп. Алексеев.

Ф. Мендельсон. Каприс. Исп. барон Сильверсгельм.

Л. Шпор. Концертино для двух скрипок. Исп. Ф. Вадковский и

Л. Львов.

А. Львов. Гимн «Боже, царя храни». Исп. хор и оркестр [132, с. 542].

Концерт, по. мнению Л. Ф. Львова, в общем удался, хотя увертюра «Оберон» была для иркутских музыкан­тов трудновата и исполнялась только потому, что оркест­ровых партий какой-либо другой увертюры в городе не нашлось. Главная цель концерта была достигнута: собра­но ассигнациями 3200 руб., так как иркутское купечество отозвалось весьма сочувственно к этому мероприятию. Один только В. Н. Баснин заплатил за свой входной билет 500 руб., но с условием, чтобы 300 руб. были выданы соб­ственно оркестру. Купец В. Н. Баснин, один из передовых людей своего времени, обладавший изящным вкусом, большой меломан, был постоянным посетителем квартет­ных вечеров, устраивавшихся Л. Ф. Львовым. «Музыкаль­но-вокальные вечера в доме В. Н. Баснина, по свидетель­ству «Иркутской летописи», немало содействовали разви­тию местного оркестра и хора, приобретавших одобрение от многих нерядовых артистов, очень нередко посещавших в те времена Иркутск» [376, с. 336]. (К сожалению, ни­какими иными сведениями о музыкальных вечерах у Баснина мы не располагаем.— И. X.).

За вычетом 300 руб., выплаченных по желанию В. Н. Баснина оркестру, остальные 2900 руб., вырученные за

25

концерт, были отосланы начальнику Нерчинских заводов для раздачи по принадлежности. В память об этом кон­церте Л. Ф. Львов заказал два золотых кольца с сердоликом, на котором были выгравированы по два такта из Концертино Л. Шпора: мотив первого голоса — для Ф. Вад-ковского, мотив второго для Л. Львова. Куда делось кольцо Ф. Вадковского после его смерти — неизвестно; возможно, оно находилось в семье Трубецких или Судако­вых, так как Вадковский поручил распоряжаться всем своим имуществом княгине Трубецкой и Судакову [354].



Известна история скрипки, на которой играл Вадков­ский. По свидетельству современников, эта скрипка была очень хорошей: ее купил ему кто-то из родственников за 6 тыс. франков в Париже. Умирая в Оеке от чахотки (8 января 1844 г.), Ф. Ф. Вадковский завещал скрипку хо­рошему скрипачу, помещику Волынской губернии В. Ф. Щелковскому, тоже ссыльнопоселенцу. Умер Щепковский в 1857 г. у ксендзов в Иркутске. После его смерти скрип­ка, по свидетельству польских мемуаристов Гаспара Машковского и Агатона Гиллера, досталась отбывавшему ка­торгу Филиппу Олизару, «который, возвращаясь из Сиби­ри, привез ее на родину. По решению товарищей на вечере у госпожи Юшневской в Киеве (скрипка. — И. X.) бы­ла преподнесена Ковальскому, в то время студенту, за­мечательному молодому артисту» [441, с. 274—275].

В ряде свидетельств, опубликованных собирателем Хэллениушем (Ивановским), рассказывается, что В. Ф. Щепковский «участвовал в кампании 1831 г., в 1838 г. приговорен к каторжным работам в Нерчинске; замеча­тельный артист, превосходно играл на скрипке. Генерал-губернатор задержал его в Иркутске с тем, чтобы он организовал оркестр...» [441, с. 274], Если В. Ф. Щепков­ский действительно был организатором и капельмейсте­ром первого иркутского симфонического оркестра, то зна­чит, концерт, описанный Л. Ф. Львовым, проходил под его управлением.

Очень интересные подробности об иркутском симфони­ческом оркестре содержатся в опубликованной «Северной пчелой» в марте 1846 г. рецензии на концерты в Иркутске в конце 1845— начале 1846 г. 13-летнего скрипача Блезе. В его концертах принимал участие оркестр, организован­ный «в недавнее время из нижних воинских чинов под руководством учеников известного русского композитора Ал...» Нетрудно догадаться, что речь идет о замечатель­ном композиторе А. А. Алябьеве, чья судьба, как извест-

26

но, тесно переплелась с судьбами декабристов. Имя опаль­ного композитора, сосланного в Тобольск, в печати не упоминалось; случайно «просочившийся» в петербургскую га­зету намек на А. А., Алябьева помог нам узнать, что в Иркутске были его ученики, переформировавшие в 40:е гг. местный симфонический оркестр. Это очень интересный факт из иркутской музыкальной культуры того времени!

Статья из Иркутска о концертах Блезе в «Северной пчеле» была помещена в виде фельетона, «...как феномен, показывающий, с какою щедростью трактуют артистов в Сибири» [179]. Действительно, статья восторженная и написана в высокопарном стиле. Но восторг иркутского корреспондента можно понять: огромное расстояние, отде­лявшее Иркутск от культурных центров страны, делало при отсутствии железной дороги почти невозможным при­езд на гастроли артистов-профессионалов. Приезд первого гастролера, да еще имевшего столь юный возраст, естест­венно, был воспринят как выдающееся событие. «Г-ну Блезе» был оказан не только ласковый прием, но он был вознагражден за дальнюю дорогу и доставленное удоволь­ствие крупными денежными подношениями: купцы Е. А. Кузнецов, Ф. П. Соловьев и другие заплатили за свои би­леты на первый концерт Блезе по 200—300 руб. серебром. Скрипач исполнял произведения популярных в то время авторов Берио, Эрнста, Каливоды, Мейзедера (про­граммы концертов не сохранились).

Обращает на себя внимание интересное замечание ав­тора этой статьи, так беспощадно высмеянной «Северной пчелой». Увидев на концерте бурятмужчин и женщин, и национальных костюмах из семейства балаганского тайши, он восклицает: «И кто знает, не будет ли это сближе­ние первою искрою, которая впоследствии разгорится яр­ким светом образования между полудикими племенами наших сибирских инородцев!» Такое высказывание могло принадлежать только человеку передовых, прогрессивных для своего времени взглядов.

Как бы «с легкой руки» мальчика-скрипача в Иркутске с гали появляться «залетные гости и гостьи-артисты». С ноября 1846 по февраль 1847 г. здесь состоялось 10 во­кальных и инструментальных концертов. Некоторые из гастролеров были знакомы части иркутян по выступлени­ям на Нижегородской ярмарке [8]. Сведений о програм­мах этих концертов и именах исполнителей не сохрани­лось. Известно только, что билеты были очень дороги



27

не менее трех рублей серебром [8], и концерты поэтому не могли быть общедоступными.

Балы, маскарады, концерты, проходившие с 1848 г. в новом Благородном собрании близ Спасской церкви (пост­роенной еще в XVII в. в период существования Иркутско­го острога), вечера у В. Я. Руперта и гражданского губер­натора А. В. Пятницкого — все это было привилегией за­житочной части иркутского общества. В среднем же сос­ловии (у небогатых купцов, мещан, ремесленников) в 40-е гг. XIX в. были еще распространены игры и обряды, о которых говорилось выше. «Но к концу 40-х гг., —сви­детельствует В. И. Вагин, — святочные игры почти везде заменились французской кадрилью, и прежняя оригиналь­ность святочных вечеров исчезла» [42, с. 262]. Летними развлечениями иркутян являлись гуляния в городском, Портновском саду, во время которых играл гарнизонный оркестр духовой музыки [42, с. 261].

Свидетелями и участниками всех событий музыкаль­ной жизни Иркутска с 1845 г. были декабристы, уже пе­реехавшие в это время в город. Но сначала, с выходом на поселение, им запрещалось жить в Иркутске, и они обосновались в прилежащих к нему селах и деревнях. В частности, в д. Малой Разводной (в 6 км от Иркутска) жили братья Борисовы, А. 3. Муравьев и А. П. Юшневский. С 1842 г. у Алексея Петровича Юшневского жили и учились русскому и французскому языкам сыновья иркут­ского купца Белоголового Николай и Андрей. Н. А. Бе­логоловый, ставший впоследствии видным врачом и обще­ственным деятелем 60—80-х гг., написал интересные вос­поминания о жизни декабристов в Иркутской губернии.

Рисуя обаятельный образ А. П. .Юшневского и с вос­торгом отзываясь о его педагогическом таланте, Н. А. Бе­логоловый рассказывает также, что Алексей Петрович слыл., чуть ли не лучшим учителем фортепиано в Иркутске и раза три в неделю уезжал на свои городские музыкальные уроки. Уроков было мало, так как искусство игры на фор­тепиано все еще не пользовалось большой популярностью. Продолжались эти уроки примерно, года два-три и прер­вались из-за неожиданной смерти А. П. Юшневского: он умер в январе 1844 г. от разрыва, сердца на похоронах своего товарища Ф. Ф. Вадковского [24, с. 10, 1819]. Никаких подробностей о музыкальных занятиях А. П Юшневского, к сожалению, не сохранилось, кроме письма к брату из Малой Разводной от 13 января 1841 г., в котором выражено отношение А. П. Юшневского к музыке

28

«Музыка кроме удовольствия собственного... входит в вос­питание детей» [322, с. 130]; и документов, характеризую­щих его как выдающегося музыканта-исполнителя: альти­ста в квартете-и пианиста-виртуоза. В Петровском Заводе и в Малой Разводной он ежедневно занимался на фор­тепиано по 34 часа, причем не любил заучивать одно произведение, а стремился по возможности больше читать с листа новые музыкальные' сочинения. Небольшую музы­кальную библиотеку он привез с собой в Сибирь, кое-что ему присылали из Петербурга.

Из писем жены Юшневского, Марии Казимировны, уз­наем, что Алексею Петровичу, были известны «...имена всех знаменитостей новейшей музыкальной литературы и их произведения... из каталогов, которые он перечитыва­ет...» [322, с. ПО], а также из петербургских газет и жур­налов. В его репертуаре наряду с классической музыкой, например фугами И. С. Баха, были произведения «новей­шего», современного тогда стиля: концерты для фортепиа­но И. Туммеля, Д. Фильда, И. Мошелеса, «пальцеломные» (выражение А. П. Юшневского) этюды А. Л. Гензельта и др. По свидетельству декабриста А. Е. Розена, А. П. Юш-невский играл на фортепиано «с такой беглостью, что чем труднее были ноты, тем приятнее для него» [375, с. 157]. Однако не всё виртуозные произведения доставляли ему удовольствие. Так, в письме к брату Алексей Петрович, критикуя содержание очередного номера журнала «Нувеллист», совершенно справедливо пишет: «...признаюсь, кроме Листа... большая часть, каковы Тальберг и самый Дрейшток, как мне кажется, только фигляры. Трудности у них, конечно, доселе небывалые, des tours defors, но пения и чувства мало» [322, с. 133]. Очевидно, именно мелодич­ность, богатство поэтических замыслов, национальное своеобразие привлекали А. П. Юшневского в мазурках Шопена. Как явствует из слов Марии Казимировны, он был превосходным их интерпретатором. «Мне подарил один из наших соузников, Вадковский, мазурки Chopin, преоригинальные, но так хороши, что я всякий раз с новым удоволь­ствием их слушаю, когда брат твой (А. П. Юшневский.— И. X.) играет. А когда я первый раз их слушала, распла­калась: так много чувства в этой музыке...» [322, с. 120]. Итак, тонкий музыкальный вкус, великолепная испол­нительская техника, отличное знание фортепианного ре­пертуара, соединенные с прирожденными педагогическими способностями и четкими взглядами на музыкальное вос­питание, позволяют полагать, что преподавание А. П. Юш-

29

невского было высокопрофессиональным. А его образованность, подлинная интеллигентность, выдающийся ум не могли не посеять добрых семян в душах тех иркутян, ко­торые учились у него музыке и посещали его дом.

Как видно, в первой половине XIX в. Иркутск был обя­зан своими музыкальными познаниями ссыльным*. Но все музыканты: Макар, Антон, Савицкий, Кашевский (клар­нетист и пианист, обучавший игре на фортепиано детей са­мого Руперта) [42, с. 257],"принадлежа к разным катего­риям ссыльных, не были политическими изгнанниками. Де­кабристы же являлись политическими ссыльными, а именно политическая ссылка оказала наиболее благотворное влия­ние на культурную и общественную жизнь Сибири, так как ее представители были самыми передовыми и просвещен­ными людьми России.

Именами Ф. Ф. Вадковского и А. П. Юшневского, ко­нечно, не исчерпывается список тех декабристов иркут­ской колонии, кто любил, знал и исполнял музыку. В рас­сказе «Ольхонянка» писатель-декабрист И. Завалишин (литературный псевдоним — Ипполит Прикамский) пи­шет: «В Иркутске и за Байкалом жили в то время не­сколько лиц с высоким европейским и музыкальным обра­зованием, и не диво было слышать кой у кого такие кон­церты, какие не всегда удается найти и в Европе» [377, с. 307]. Это ценнейшее свидетельство современника под­тверждает наши представления о музыкальной образован­ности членов иркутской колонии декабристов. В некото­рых учебных заведениях Петербурга и Москвы, где полу­чали образование будущие декабристы, а также в дворян­ских семьях, где воспитывались они и их будущие жены, обучению музыке придавалось большое значение. Поэтому, чтобы оценить вклад декабристов в музыкальную культуру Иркутска и губернии, следует помнить, что хотя они ни­когда не стремились сделать музыку своей профессией, но некоторые из них смело могли соперничать с музыкантами-профессионалами той поры.

Урик сибирские старожилы называли «столичкой де­кабристов». Здесь были поселены Волконские, Никита и Александр Муравьевы, доктор Б. Ф. Вольф и М. С. Лу­нин. Добротный двухэтажный дом Волконских был цент-

* В Иркутске еще в XVIII в. было много ссыльных шведов, поля­ков и других ссыльнопоселенцев. Во многих селах и деревнях такие поселенцы бывали единственными учителями грамотности, культурные представители ссылки вели успешную педагогическую работу и в боль­ших сибирских городах [90, с. 68; 6, с. 41].



30

ром не только урикских декабристов. Сюда охотно приезжали: Муханов и братья Поджио из Усть-Куды, Трубецкие и Вадковский из Оека, реже Юшневские из Малой Разводной и иногда — В. Ф. Раевский, проживав­ший в с. Олонки. Среди гостей музыканты, которым музыка, как мы видели, необычайно скрашивала жизнь. Превосходной музыкантшей была и хозяйка дома — М. Н. Волконская. Она обладала красивым голосом, хоро­шо играла на фортепиано. Именно в Урике услышал ее впечатляющее пение М. С. Лунин, сделавший следующую запись в записную книжку 9 апреля 1837 г: «Я слышал пение впервые после десятилетнего заключения. Музыка была мне знакома, но в ней была прелесть новизны благо­даря контральтовому голосу, а, может быть, благодаря той, которая пела. Ария Россини призвела впечатление, кото­рого я не ожидал...» [446, с. 250]. Контральтовый голос принадлежал Марии Николаевне Волконской.

Среди членов иркутской колонии декабристов сложи­лась замечательная традиция: поддерживать друг друга не только духовно,но и материально. Так, в конце 30-х гг., когда у А. П. Юшневского совсем испортилось фортепиано, М. Н. Волконская отдала ему свое. Поскольку М. К. Юшневская пишет, что это фортепиано прослужило Марии Николаевне десять лет [322, с. 129], мы вправе заключить, что оно тот самый инструмент, который имел интерес­ную, даже романтическую историю. Когда М. Н. Волкон­ская, уезжая в Сибирь за мужем в конце 1826 г., остано­вилась ненадолго в Москве, ее невестка, Зинаида Волконская, зная страсть Марии Николаевны к музыке, велела привязать сзади к ее кибитке клавикорды, которые М. Н. Волконская обнаружила только в Иркутске. «Моему удивлению и восторгу не было предела,— пишет она...— Я села играть и петь и не чувствовала себя уже такой одинокой» [87, с. 58].

Однако М. Н. Волконская оказалась не единственной владелицей фортепиано. Другие жены декабристов, несмотря на трудности приобретения и особенно доставки фортепиано даже в условиях каторги довольно быстро обзавелись ими. По свидетельству современников, уже тогда в распоряжении декабристов было восемь форте­пиано, а после выхода на поселение у них инструментов стало еще больше.

4 марта, 1837 г. в Иркутске на имя М. Н. Волконской был получен большой «транспорт вещей», отправленный из Москвы ее братом А. Раевским. Среди 22 ящиков с раз-

31

личными предметами домашнего обихода, необходимыми для обзаведения на поселении, выделялся «ящик большой с фортепианом в 500 рублей» [282, с. 224, 231]. Судя по его весу (21 пуд 22 фунта, то есть 344 кг 800 г), это могло быть концертное пианино, или рояль с металлической или

чугунной рамой.

Двери урикского дома Волконских были широко от­крыты для всех, кто считал своим долгом посетить его: это были и приезжавшие в Иркутск по делам службы чинов­ники и гастролировавшие в Сибири артисты. Собиравшие­ся в Урике декабристы с наслаждением слушали музыкан­тов. Они и сами много музицировали. Одной из отличи­тельных особенностей их сибирской жизни была осведомленность о том, что. происходило в России и за границей. Так, супруги Юшневские в Малой Разводной могли, например, судить о достоинствах фортепиано раз­личных фирм, просили прислать заинтересовавшие новые ноты, знали, с какой программой выступала в Петербурге madame Bellenile Oury, на каком инструменте в своем пос­леднем концерте в Лондоне играл пианист И. Мошелес [322]; урикских декабристов характеризуют глубокие и разносторонние культурные интересы. В Иркутском област­ном архиве хранятся собственноручные расписки М.Н.Вол­конской, И. М. Муравьева, А.М. Муравьева, Б. Ф. Вольфа и М. С. Лунина в получении разнообразных книг, журналов и газет. Часто на имя М. Н. Волконской с почтой прихо­дили посылки с нотами. Среди них в феврале 1838 г. Мария Николаевна получила клавир оперы Г. Доницетти «Лукре­ция Борджиа» [283]. Опера итальянского композитора всего через пять лет после ее создания (1833 г.) становится достоянием людей, живущих в глухом сибирском селе. Это ли не яркая иллюстрация того, что декабристы были в курсе событий, происходивших в музыкальном мире!

Репертуар декабристов в Сибири тщательно исследован Т. А. Роменской, посвятившей ряд научных работ вопросу музыкально-просветительской деятельности декабристов в Сибири. Их репертуар включал симфонии Л. Бетховена в переложении для фортепиано, «Песни без слов» Ф. Мен­дельсона, «Фантазию» Риса для скрипки, вариации Тюлу и Друста — К. Игельстрома, ансамблевую музыку (квар­теты, скрипичные дуэты и др.), песни Ф. Шуберта, француз­ские и русские романсы, фрагменты из опер К. Глюка, В. Моцарта, Э. Мегюля, Д. Россини, в том числе из «Вольного стрелка» К. Вебера. В интересе декабристов к симфониям «певца революции» Бетховена, к мазуркам Шопе-




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет