Н. В. Гоголь театральный разъезд



жүктеу 432.75 Kb.
бет2/3
Дата02.04.2019
өлшемі432.75 Kb.
1   2   3

   Очень скромно одетый человек. По­звольте мне от всей души и от всего сердца поблагодарить вас за такое предложение и вместе с тем позвольте отказаться от него. Если я уже чувствую, что полезен своему месту, то благо­родно ли с моей стороны его бросить? И как я могу оставить его, не будучи уверен твердо, что после меня не сядет какой-нибудь молодец, который начнет делать прижимки. Если же это предложение сделано вами в виде награды, то позвольте сказать вам: я аплодировал автору пьесы наравне с другими, но я не вызывал его. Какая ему награда? Пьеса понравилась -- хвали ее, а он -- он только выполнил долг свой. У нас, право, до того дошло, что не только по случаю какого-нибудь подвига, но просто, если только иной не нагадит никому, в жизни и на службе, то уже считает себя бог весть каким добродетельным че­ловеком, сердится серьезно, если не замечают и не награждают его. "Помилуйте", говорит, "я целый век честно жил, совсем почти не делал подло­стей,-- как же мне не дают ни чина, ни ордена?" Нет, по мне кто не в силах быть благородным без поощрения -- не верю я его благородству; не стоит гроша его мышиное благородство.

  


   Господин А. По крайней мере вы мне не откажете в вашем знакомстве. Простите мою не­отвязчивость; вы сами видите, что она есть след­ствие моего искреннего уважения. Дайте мне ваш адрес.

  


   Очень скромно одетый человек. Вот вам мой адрес; но будьте уверены, что я не допущу вас им воспользоваться и завтра же по­утру явлюсь к вам. Извините меня, я не воспитан в большом свете и не умею говорить... Но встре­тить такое великодушное внимание в государст­венном человеке, такое стремление к добру... дай бог, чтобы всякий государь был окружен такими людьми! (Поспешно уходит.)

  


   Господин А. (переворачивая в руках кар­точку). Я смотрю на эту карточку и на эту не­известную мне фамилию, и как-то полно становится на душе моей. Это в начале грустное впечатление рассеялось само собою. Да хранит тебя бог, наша малознаемая нами Россия! В глуши, в забытом углу твоем, скрывается подобный перл, и, вероят­но, он не один. Они, как искры золотой руды, рассыпаны среди грубых и темных ее гранитов. Есть глубоко утешительное чувство в сем явле­нии, и душа моя осветилась после встречи с этим чиновником, как осветилась его собственная после представления комедии. Прощайте! Благодарю вас, что вы доставили мне эту встречу. (Уходит.)

  


   Господин В. (подходя к господину Б.). Кто это был с вами? Кажется, он министр --а?

  


   Господин П. (подходя с другой стороны). Помилуй, братец, ну, что это такое, как же это в самом деле?..

  


   Господин Б. Что?

  


   Господин П. Ну, да как же выводить это?

  


   Господин Б. Почему же нет?

  


   Господин П. Ну, да сам посуди ты: ну, как же, право? Все пороки, да пороки; ну, какой пример подаст это зрителям?

  


   Господин Б. Да разве пороки хвалятся? Ведь они же выведены на осмеяние.

  


   Господин П. Ну, да все, брат, как ни говори: уваженье... ведь чрез это теряется уважение к чи­новникам и должностям.

  


   Господин Б. Уважение не теряется ни к чи­новникам, ни к должностям, а к тем, которые скверно исполняют хвои должности.

  


   Господин В. Но позвольте, однако же, за­метить: все это некоторым образом есть уже оскорбление, которое более или менее распростра­няется на всех.

  


   Господин П. Именно. Вот это я сам хотел ему заметить. Это именно оскорбление, которое распространяется. Теперь, например, выведут ка­кого-нибудь титулярного советника, а потом... э... пожалуй выведут... и действительного статского советника...

  


   Господин Б. Ну, так что ж? Личность только должна быть неприкосновенна; а если я выду­мал собственное лицо, и придал ему кое-какие пороки, какие случаются между нами, и дал ему чин, какой мне вздумалось, хоть бы даже и дей­ствительного статского советника, и сказал бы, что этот действительный статский советник не таков, как следует: что ж тут такого? Разве не попадается гусь и между действительными стат­скими советниками?

  


   Господин П. Ну, уж, брат, это слишком. Как же может быть гусь действительный статский советник? Ну, пусть еще титулярный... Нет, ты уж слишком.

  


   Господин В. Чем выставлять дурное, зачем же не выставить хорошее, достойное подражания?

  


   Господин Б. Зачем? странный вопрос: "за­чем?" Много можно сделать этаких "зачем". Зачем один отец, желая исторгнуть своего сына из бес­порядочной жизни, не тратил слов и наставлений, а привел его в лазарет, где предстали пред ним во всем ужасе своем страшные следы беспорядочной жизни? Зачем он это сделал?

  


   Господин В. Но позвольте вам заметить: это уже некоторым образом наши общественные раны, которые нужно скрывать, а не показывать.

  


   Господин П. Это правда. Я с этим совершен­но согласен. У нас дурное нужно скрывать, а не показывать.

  


   Господин Б. Если бы слова эти были сказа­ны кем другим, а не вами, я бы сказал, что ими водило лицемерие, а не истинная любовь к отече­ству. По-вашему, нужно бы только закрыть, за­лечить как-нибудь снаружи эти, как вы называете, общественные раны, лишь бы только покамест они не были видны, а внутри пусть свирепствует болезнь -- до того нет нужды. Нет нужды, что она может взорваться и обнаружиться такими сим­птомами, когда уже всякое лечение поздно. До того нет нужды. Вы не хотите знать того, что без глубокой сердечной исповеди, без христианского сознания грехов своих, без преувеличенья их в соб­ственных глазах наших не в силах мы возвыситься над ними, не в силах возлететь душой превыше презренного в жизни. Вы не хотите знать этого1 Пусть глух остается человек, пусть сонно проходит жизнь свою, пусть не содрогается, пусть не плачет в глубине сердца, пусть низведет до такого усыпленья свою душу, чтобы уже ничто не произвело в ней потрясения! Нет... простите меня! Холодный эгоизм движет устами, произносящими такие речи, а не святая, чистая любовь к человечеству. (Ухо­дит.)

  


   Господин П. (после некоторого молчания). Что ж ты молчишь? Каков? Чего наговорил, а?

  


   Господин В. (молчит).

  


   Господин П. (продолжая). Он может себе говорить, что ему угодно, а ведь все-таки наши, так сказать, раны.

  


   Господин В. (в сторону). Ну, попались ему на язык эти раны! Будет он толковать о них и встречному и поперечному!

  


   Господин П. Этак, пожалуй, и я могу на­сказать кучу всего, да ведь что ж из этого?.. А вот князь N. Послушай, князь, не уходи!

  


   Князь N. А что?

  


   Господин П. Ну, потолкуем, остановись! Ну, что, как пьеса?

  


   Князь N. Да смешна.

  


   Господин П. Но, однако ж, скажи: как это представлять? на что это похоже...

  


   Князь N. Почему ж не представлять?

  


   Господин П. Ну, да посуди сам, ну, да как же это: вдруг на сцене плут -- ведь это все наши раны.

  


   Князь N. Какие раны?

  


   Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать, общественные раны.

  


   Князь N. (с досадою). Возьми их себе! Пусть они будут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь? Мне пора домой. (Уходит.)

  


   Господин П. (продолжая). И потом опять, что за чепуху он наговорил здесь? Говорит: дей­ствительный статский советник может быть гусь. Ну, еще пусть титулярный, это можно допустить...

  


   Господин В. Однако ж, пойдем, полно толко­вать; я думаю, все проходящие узнали уже, что ты действительный статский советник. (В сто­рону.) Есть люди, которые имеют искусство все охаять. Твою же мысль, повторивши, они умеют сделать ее так пошлою, что сам краснеешь. Ска­жешь глупость, она бы, может быть, так и про­скользнула незамеченной -- нет, отыщется поклон­ник и приятель, который непременно пустит ее в ход и сделает еще глупее, чем она есть. Даже досадно право: точно в грязь посадил. (Уходят.)

  


   Военный и статский выходят вместе.

  


   Статский. Ведь вот вы какие, господа воен­ные! Вы говорите: "это нужно выводить на сцену"; вы готовы вдоволь посмеяться над каким-нибудь штатским чиновником; а затронь как-нибудь воен­ных, скажи только, что есть в таком-то полку офи­церы, не говоря уже о порочных наклонностях, но просто скажи: есть офицеры дурного тона, с неприличными ухватками -- да вы из-за одного этого готовы с жалобой полезть в самый государ­ственный совет.

  


   Военный. Ну, послушайте, за кого же вы меня считаете? Конечно, есть между нами такие Донкишоты, но поверьте также, что есть много истинно-рассудительных людей, которые будут рады всегда, если будет выведен на всеобщее осмеяние порочащий своз звание. Да и в чем здесь обида? Подавайте, подавайте нам его! Мы всякий день готовы смотреть.

  


   Статский (в сторону). Этак всегда кричит человек: "подавайте! подавайте!" а подашь -- так и рассердится. (Уходят.)

  


   Две бекеши.

  


   Первая бекеша. У французов тоже, напри­мер; но у них все это очень мило. Ну, вот по­мнишь, во вчерашнем водевиле: раздевается, ло­жится в постель, схватывает со стола салатник и ставит его под кровать. Оно, конечно, нескромно, но мило. На все это можно смотреть, это не оскор­бляет... У меня жена и дети всякий день в театре. А здесь -- ну, что это, право? -- какой-нибудь мер­завец, мужик, которого я бы в переднюю не пустил, развалится с сапогами, зевает или ковыряет в зубах, -- ну, что это, право? на что это похоже?

  


   Другая бекеша. У французов другое дело. Там societe, mon cher6, У нас это невозможно. У нас ведь сочинители совершенно без всякого образованья: все это большею частью воспитыва­лось в семинарии. Он и к вину наклонен, он и потаскун. К моему лакею тоже ходил в гости один какой-то сочинитель: где ж ему иметь поня­тие о хорошем обществе? (Уходят.)

  


   Светская дама (в сопровождении двух муж­чин: одного во фраке, другого в мундире). Но что за люди, что за лица выведены! хотя бы один привлек... Ну, отчего не пишут у нас так, как французы пишут, например, как Дюма и другие? Я не требую образцов добродетели; выведите мне женщину, которая бы заблуждалась, которая бы даже изменила мужу, предалась, положим, самой порочной и непозволенной любви; но представьте это увлекательно, так, чтобы я побуждена была к ней участьем, чтобы я полюбила ее... А ведь здесь все лица -- один отвратительней другого.

  


   Мужчина в мундире. Да, тривиально, три­виально.

  


   Светская дама. Скажите: отчего у нас в России все еще так тривиально?

  


   Мужчина во фраке. Душа моя, после рас­скажешь, отчего тривиально: кричат нашу карету. (Уходят.)

  


   Входят трое мужчин вместе.

  


   Первый. Почему ж не посмеяться? смеяться можно; но что за предмет для насмешки -- зло­употребления и пороки? Какая здесь насмешка!

  


   Второй. Так над чем же смеяться? Разве над добродетелями, над достоинствами человека?

  


   Первый. Нет; да это не предмет для комедии, мой милый! Это уже некоторым образом касается правительства. Как будто нет других предметов, о чем можно писать?

  


   Второй. Какие же другие предметы?

  


   Первый. Ну, да мало ли есть всяких смешных светских случаев? Ну, положим, например, я отправился на гулянье на Аптекарский остров, а ку­чер меня вдруг завез там на Выборгскую или к Смольному монастырю. Мало ли есть всяких смеш­ных сцеплений?

  


   Второй. То есть вы хотите отнять у комедии всякое сурьезное значение. Но зачем же издавать непременный закон? Комедий в том именно вкусе, в каком вы желаете, есть множество. Почему же не допустить существования двух, трех таких, какова была игранная теперь? Если же вам нравятся те, о которых вы говорите, поезжайте только в театр: там всякий день вы увидите пьесу, где один спрятал­ся под стул, а другой вытащил его оттуда за ногу.

  


   Третий. Ну, нет, послушайте: это не то. Всему есть свои границы. Есть вещи, над которыми, так сказать, не следует смеяться, которые в некотором роде уже святыня.

  


   Второй (про себя, с горькой усмешкой). Так всегда на свете: посмейся над истинно-благород­ным, над тем, что составляет высокую святыню души, никто не станет заступником; посмейся же над порочным, подлым и низким -- все закричат: "он смеется над святыней".

  


   Первый. Ну, вот, видите ли, вы, я вижу, теперь убеждены: не говорите ни слова. Поверьте, нельзя не быть убеждену: это истина. Я сам человек беспристрастный, и говорю не то, чтобы... но, просто, это не авторское дело, это не предмет для комедии. (Уходят.)

  


   Второй (про себя). Признаюсь, я бы ни за что не захотел быть на месте автора. Прошу уго­дить! Избери маловажные светские случаи, все будут говорить: "Он пишет вздор, никакой нет глубокой нравственной цели"; избери предмет, сколько-нибудь имеющий сурьезную нравствен­ную цель -- будут говорить: "Не его дело, пиши пустяки!" (Уходит.)

  


   Молодая дама большого света в сопровождении мужа.

  


   Муж. Карета наша не должна быть далеко, мы можем скоро уехать.

  


   Господин N. (подходя к даме). Что вижу! Вы приехали смотреть русскую пьесу!

  


   Молодая дама. Что ж тут такого? разве я уже ничуть не патриотка?

  


   Господин N. Ну, если так, то вы не очень на­сытили патриотизм свой. Вы, верно, браните пьесу?

  


   Молодая дама. Совсем нет. Я нахожу, что многое очень верно: я смеялась от души.

  


   Господин N. Отчего ж вы смеялись? Оттого ли, что любите посмеяться над всем, что русское?

  


   Молодая дама. Оттого, что просто было смешно. Оттого, что выведена была наружу та подлость, низость, которая в какое бы платье ни нарядилась, хотя бы она была и не в уездном городке, а здесь, вокруг нас, -- она' была бы та­кая же подлость или низость: вот отчего смеялась.

  


   Господин N. Мне говорила сейчас одна очень умная дама, что она тоже смеялась, но что при всем том пьеса произвела на нее грустное впе­чатление.

  


   Молодая дама. Я не хочу знать, что чув­ствовала ваша умная дама; но у меня не так чув­ствительны нервы, и я всегда рада смеяться над тем, что внутренно смешно. Я знаю, что есть иные из нас, которые от души готовы посмеяться над кривым носом человека и не имеют духа посмеяться над кривою душою человека.

  


   (Вдали показывается тоже молодая дама с мужем.)

  


   Господин N. А, вот идет ваша приятельница. Я бы желал знать ее мнение о комедии. (Обе дамы подают друг другу руку.)

  


   Первая дама. Я видела издали, как ты смея­лась.

  


   Вторая дама. Да кто же не смеялся? все смеялись.

  


   Господин N. А не чувствовали вы никакого грустного чувства?

  


   Вторая дама. Признаюсь, мне было, точно, грустно. Я знаю, все это очень верно; я сама тоже видела много подобного, но при всем том мне было тяжело.

  


   Господин N. Стало быть, комедия вам не понравилась?

  


   Вторая дама. Ну, послушайте, кто ж это говорит? Я вам говорю уже, что я смеялась от всей души, и больше даже, нежели все другие; я думаю, меня приняли даже за безумную... Но мне было грустно оттого, что хотелось бы отдохнуть хоть на одном добром лице. Эго излишество и множе­ство низкого...

  


   Господин N. Говорите, говорите!

  


   Вторая дама. Послушайте, посоветуйте ав­тору, чтобы он вывел хоть одного честного чело­века. Скажите ему, что об этом его просят, что это будет, право, хорошо.

  


   Муж первой дамы. А вот же этого именно и не советуйте. Дамам хочется непременно рыцаря, чтобы он тут же твердил им за всяким словом о благородстве, хотя бы самым пошлым слогом.

  


   Вторая дама. Совсем нет. Как вы мало знаете нас! Вот вам-то принадлежит это! Вы именно любите только одни слова и толки о благородстве. Я слышала суждение одного из вас: один толстяк кричал так, что, я думаю, всех заставил на себя обратиться, -- что это клевета, что подобных ни­зостей и подлостей у нас никогда не делается. А кто говорил? -- Самый низкий и подлый чело­век, который готов продать свою душу, совесть и все, что хотите. Я не хочу только, назвать его по имени.

  


   Господин N. Ну, скажите же, кто это был?

  


   Вторая дама. Зачем вам знать? Да не он один; я слышала беспрестанно, как около нас кричали: "Это отвратительная насмешка над Рос­сией, насмешка над правительством! Да как это позволить? Да что скажет народ?" А отчего они кричали? Оттого ли, что в самом деле думали и чувствовали это? -- Извините. Оттого, чтобы произвести шум, чтобы запретили пьесу, потому что в ней, может быть, отыскали кое-что похо­жее на самих себя. Вот ваши настоящие, не теат­ральные рыцари!

  


   Муж первой дамы. О! да у вас уж начи­нает рождаться маленькая злость!

  


   Вторая дама. Злость, именно злость. Да, я зла, очень зла. И нельзя не быть злою, видя, как подлость является под всякими личинами.

  


   Муж первой дамы. Ну, да: вам бы хоте­лось, чтобы сейчас выскочил рыцарь, прыгнул через какую-нибудь пропасть, сломил бы себе шею...

  


   Вторая дама. Извините.

  


   Муж первой дамы. Натурально: женщине что нужно? -- Ей непременно нужно, чтобы в жиз­ни был роман.

  


   Вторая дама. Нет, нет, нет! Двести раз готова говорить: нет! Это пошлая, старая мысль, которую вы нам навязываете беспрестанно. У жен­щины больше истинного великодушия, чем у муж­чины. Женщина не может, женщина не в силах сделать, тех подлостей и гадостей, какие делаете вы. Женщина не может там лицемерить, где лице­мерите вы, не может смотреть сквозь пальцы на те низости, на которые вы смотрите. В ней есть до­вольно благородства для того, чтобы сказать все это, не осматриваясь по сторонам, понравится ли это кому-либо, или нет, -- потому что нужно гово­рить. Что подло, то подло, как вы ни скрывайте его и какой ни давайте вид. Это подло, подло!

  


   Муж первой дамы. Да вы, я вижу, рас­сердились во всех отношениях.

  


   Вторая дама. Потому что я откровенна и не могу вынести, когда говорят неправду.

  


   Муж первой дамы. Ну, не сердитесь же, дайте мне вашу ручку! Я пошутил.

  


   Вторая дама. Вот вам рука моя, я не сер­жусь. (Обращаясь к г-ну N.) Послушайте, посо­ветуйте автору, чтобы он вывел в комедии благо­родного и честного человека.

  


   Господин N. Да как же это сделать? Ну, если он выведет честного человека, а этот честный человек будет похож на театрального рыцаря?

  


   Вторая дама. Нет, если он сильно и глубоко чувствует, то герой его не будет театральным рыцарем.

  


   Господин N. Да ведь, я думаю, это не так легко сделать.

  


   Вторая дама. Просто, скажите лучше, что у автора вашего нет глубоких и сильных движе­ний сердечных.

  


   Господин N. Отчего ж так?

  


   Вторая дама. Ну, да уж кто беспрестанно и вечно смеется, тот не может иметь слишком вы­соких чувств: ему не может быть знакомо то, что чувствует одно только нежное сердце.

  


   Господин N. Вот хорошо! Стало быть, по-вашему, автор не должен быть благородный че­ловек?

  


   Вторая дама. Ну, вот видите, вы сейчас перетолковываете в другую сторону. Я не го­ворю ни слова о том, чтобы у комика не было благородства и строгого понятия о чести во всем смысле слова. Я говорю только, что он не мог бы... выронить сердечную слезу, любить что-нибудь сильно, всей глубиной души.

  


   Муж второй дамы. Но как же ты можешь сказать это утвердительно?

  


   Вторая дама. Могу, потому что знаю. Все люди, которые смеялись или были насмешниками, все они были самолюбивы, все почти эгоисты; конечно, благородные эгоисты, но все же эгоисты.

  


   Господин N. Стало быть, вы решительно предпочитаете только тот род сочинений, где дей­ствуют одни высокие движения человека?

  


   Вторая дама. О, конечно! Я их всегда по­ставлю выше, и, признаюсь, я больше имею душев­ной веры к такому автору.

  


   Муж первой дамы (обращаясь к господи­ну N). Ну, разве ты не видишь -- выходит опять то же? Это женский вкус. Для них самая пошлая трагедия выше самой лучшей комедии, уж потому только, что она трагедия...

  


   Вторая дама. Молчите, я опять буду зла. (Обращаясь к господину N.) Ну, скажите, не правду ли я сказала: ведь у комика душа не­пременно должна быть холодная?

  


   Муж второй дамы. Или горячая, потому что раздражительность характера возбуждает тоже к насмешкам и сатирам.

  


   Вторая дама. Ну, или раздражительная. Но что же это значит? -- Это значит, что причиною таких произведений все же была желчь, ожесточе­ние, негодование, может быть, и справедливое во всех отношениях. Но нет того, что бы показывало, что это порождено высокой любовью к челове­честву... словом, любовью. Не правда ли?

  


   Господин N. Это правда.

  


   Вторая дама. Ну, скажите: похож автор комедии на этот портрет?

  


   Господин N. Как вам сказать? Я не знаю так коротко его, чтобы мог судить о душе его. Но, соображая все, что я о нем слышал, он, точно, должен быть или эгоист, или очень раздражи­тельный человек.

  


   Вторая дама. Ну, видите ли, я это хорошо знала.

  


   Первая дама. Не знаю почему, но мне бы не хотелось, чтобы он был эгоистом.

  


   Муж первой дамы. А вот идет наш лакей, стало быть, карета готова. Прощайте. (Пожимая руку второй дамы.) Вы к нам, не правда ли? Чай пьем у нас?

  


   Первая дама (уходя). Пожалуйста!

  


   Вторая дама. Непременно.

  


   Муж второй дамы. Кажется, наша карета тоже готова. (Уходят за ними.)

  


   Выходят двое зрителей.

  


   Первый. Вот что растолкуйте мне: отчего, разбирая порознь всякое действие, лицо и харак­тер, видишь: все это правда, живо, взято с натуры, а вместе кажется уже чем-то громадным, преувеличенным, карикатурным, так что, выходя из театра, невольно спрашиваешь: неужели существуют такие люди? А между тем ведь они не то, чтобы злодеи.

  


   Второй. Ничуть, они вовсе не злодеи. Они именно то, что говорит пословица: "не душой худ, а просто плут".

  


   Первый. И потом еще одно: это громадное накопление, это излишество -- не есть ли уже недостаток комедии? Скажите мне, где есть такое общество, которое бы состояло все из таких лю­дей, чтобы не было если не половины, то, по крайней мере, некоторой части порядочных людей? Если комедия должна быть картиной и зеркалом общественной нашей жизни, то она должна от­разить ее во всей верности.

  


   Второй. Во-первых, по моему мнению, эта комедия вовсе не картина, а скорее фронтиспис7. Вы видите -- и сцена, и место действия идеаль­ные. Иначе автор не сделал бы очевидных по­грешностей и анахронизмов, не вставил бы даже иным лицам тех речей, которые, по свойству своему и по месту, занимаемому лицами, не принад­лежат им. Только первая раздражительность при­няла за личность то, в чем нет и тени личности и что принадлежит более или менее личности всех людей. Это -- сборное место: отвсюду, из разных уголков России, стеклись сюда исключения из правды, заблуждения и злоупотребления, чтобы послужить одной идее -- произвести в зрителе яркое, благородное отвращение от многого кое-чего низкого. Впечатление еще сильней оттого, что никто из приведенных лиц не утратил своего человеческого образа: человеческое слышится вез­де. Оттого еще глубже сердечное содрогание. И смеясь, зритель невольно оборачивается назад, как бы чувствуя, что близко от него то, над чем он посмеялся, и что ежеминутно должен он стоять на, страже, чтобы не ворвалось оно в его собственную душу. Я думаю, забавней всего слы­шать автору, упреки: "зачем лица и герои его не привлекательны", тогда как он употребил все, чтобы оттолкнуть от них. Да если бы хотя одно лицо честное было помещено в комедию, и помещено со всей увлекательностью, то уже все до одного перешли бы на сторону этого честного лица и позабыли бы вовсе о тех, которые так испугали их теперь. Эти образы, может быть, не мерещились бы беспрестанно, как живые, по окон­чании представления; зритель не унес бы груст­ного чувства и не говорил бы: "Неужели суще­ствуют такие люди?"

  




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет