На флоте боевая тревога



жүктеу 2.2 Mb.
бет1/8
Дата24.04.2019
өлшемі2.2 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8


На флоте боевая тревога

В давние времена Петр Первый заложил города. Один на Неве, другой на острове Котлин. А на пути между ними, ближе к месту переправы, отставной матрос Мартышка построил постоялый двор. Заезжали туда, перед тем как тронуться в Кронштадт через море, и люди торговые, и люди служивые чайку попить, отдохнуть до утра или переждать непогоду.

В честь Петра Великого город назвали Петербургом, а именем оборотистого моряка поселок — Мартышкино. Матрос давно свое отхлопотал, за давностью лет затерялись его потомки, а поселок живет. Никто его не минует: ни кто по шоссейной дороге едет, ни кто по железной.

Так рассказывал Иван Васильевич Травкин жене Лидии Александровне о большом зеленом поселке Мартышкино, по которому ходили они, подыскивая на лето сносную по условиям и цене дачку.

В 1941 году, сняв домик здесь, под Ораниенбаумом, служивший в Кронштадте командир подводной лодки Травкин и его жена думали побыть в это лето поближе друг к другу. Ленинград, где находилась квартира, в двух часах езды на пароходе, еще час добираться по городу. До [4] Ораниенбаума же от Кронштадта всего полчаса ходу на катере, и Иван Васильевич сможет чаще навещать семью в выходные дни.

Как было задумано, так и получалось. И 21 июня удалось приехать к жене и детям. Наутро Иван Васильевич по корабельной привычке рано встал, пошел искупаться на Финский залив. У Мартышкина он мелкий. Травкин шел по воде, берег отдалялся, а глубины прибывали медленно. Он смотрел по сторонам и радовался встававшему над морем неяркому утреннему солнцу, посветлевшей ласковой воде, блеску засеребрившейся под лучами солнца травы и деревьев. Уходило дремотное состояние, в мускулы вливались бодрость и сила.

И все же что-то встревожило Ивана Васильевича. Проплыв подальше от берега и снова оглядевшись, он понял, чем вызвано это беспокойство. Залив бороздило слишком много для раннего утра и воскресного дня судов и катеров, словно видел он не входы в кронштадтские гавани, а растревоженный муравейник. Чувство беспокойства пригасло, когда заметил рейсовые пароходики. Они шли навстречу друг другу: один из Ораниенбаума в Кронштадт, другой из Кронштадта в Ораниенбаум. Додумалось: «Если бы что серьезное, их, наверно, не выпустили, впрочем, все равно потороплюсь...»

Иван Васильевич набросил на плечи рубашку, тщательно причесал назад гладкие после купания волосы — даже в этой мелочи проступала его привычка делать все основательно, надежно — и по хрустевшему под ногами песку поспешил к уютному дачному домику. На крыльце стояла Лидия Александровна, озабоченная, встревоженная. Напротив нее — высокий незнакомый краснофлотец. Он отдал честь и вручил командиру белый конверт. Иван Васильевич торопливо разорвал его и прочитал предписание немедленно явиться в часть.

— В девять ноль-ноль, — сказал посыльный, — от пирса в Ораниенбауме будет отходить катер. [5]

— Что это, Ваня? — затревожилась Лидия Александровна. — Неужели война?

— Полно тебе! Учение какое-нибудь... — стал успокаивать Травкин жену, хотя подумал о том же.

— Разрешите, — краснофлотец понизил голос и разъяснил: — Война, товарищ старший лейтенант. Это точно. В Кронштадте все подняты по тревоге.

Лидия Александровна не сводила глаз с мужа. Среднего роста, рядом с высоким поджарым рассыльным он казался даже маленьким. Ему недавно исполнилось тридцать три года, но, подтянутый, спортивного телосложения, в скромной светлой рубашке, он выглядел ненамного старше матроса срочной службы. А сердце подсказывало женщине, что не скоро увидит она мужа и лихое надвигается время. Стараясь не расплакаться, спросила:

— Нам в город вернуться или здесь быть?

— Пока здесь. Может, когда и выскочу. — Он поцеловал спавших дочерей Эллу и Майну. — Береги детей!

— С ними все в порядке будет. Себя береги!..

Недолог путь от Ораниенбаума до Кронштадта, но за полчаса многое воскрешает память. Травкин вспомнил, что слышал слова: «Береги себя» еще мальчишкой, когда его мать Александра Матвеевна провожала отца Василия Николаевича на войну в 1916-м. Было тогда Ивану восемь годков. Жили Травкины неподалеку от Москвы в Наро-Фоминске. В семье было восемь детей, и поэтому тридцатисемилетний Василий Николаевич имел право на освобождение от службы. Призвали его, не считаясь с установленным порядком, как активного участника забастовки текстильщиков. Прямо с фабрики группу рабочих под конвоем угнали в уездный город Верею.

Вспомнилась темная ночь в ноябре, когда отец неожиданно снова появился в старой длинной шинели, в тяжелых, подкованных железом солдатских сапогах, серых обмотках и серой папахе на стриженной наголо голове. Старшие дети радостно закричали, младшая — Полина — не [6] узнала отца, разревелась на всю небольшую каморку — их скромное жилье в бараке.

— Вот пришел без разрешения, чтобы попрощаться, — как-то виновато стал объяснять отец.

— Ты бы по-хорошему попросился, — ответила мать.

— Просился, толку-то...

Не прошло и часа, как в дверь громко постучали. Пришли урядник и два городовых. Мать заплакала, следом и вся громкоголосая детвора. Старший брат Николай бросился на городового с кулаками, когда тот стал скручивать отцу руки. Тринадцатилетнего паренька отбросили в угол.

Отца повели в полицейский участок. Мать, торопливо накинув на плечи платок, побежала следом за ним, за нею увязался и Иван. У двери участка отец хотел обнять на прощание сына, но жандарм пнул его ногой и бросил в снежный сугроб. На следующий день вместе с другими солдатами отца отправляли на запад. Иван с матерью провожали его — поникшего, осунувшегося. Когда отправлялся эшелон, на перроне стоял такой неистовый плач провожающих, что Иван не выдержал, убежал. Он был уже далеко от станции, а в ушах звучало материнское:

— Береги себя, Василий!

В тихом Наро-Фоминске в начале века была всего одна текстильная фабрика. Со дня основания на ней работали все в семействе Травкиных и их родственники. При фабрике была единственная в городе начальная школа, где и учился Иван. Рабочий день продолжался по 12 часов в сутки, поэтому мать-ткачиха уходила рано, возвращалась поздно, дети оставались без надзора.

Вспомнилось, как однажды его хотели выгнать из школы. На уроке закона божьего Иван спросил у батюшки:

— Если Христос такой всемогущий, сможет ли он сделать камень, который сам не поднимет? [7]

Тут же он получил звонкую затрещину, и батюшка, выгнав паренька из класса, распорядился на уроки богохульника больше не пускать, без родителей в школу не являться. Несколько дней Иван не ходил на занятия, пришлось рассказать доброй к детям бабушке о школьных бедах, просить матери ничего не говорить, не расстраивать ее. Бабушка сходила в школу, низко поклонилась батюшке, снесла два десятка яичек, сказала, что крепко «всыпала дитю неразумному». Тем дело и кончилось.

Страшно трудными оказались для семьи годы гражданской войны и разрухи. Нечего было есть, не во что было одеться. Мать и работала, и стирала на людей, мыла полы, лишь бы дети не умерли с голода. Иван с младшим братом ходили на вокзал, просили у солдат с проходивших эшелонов хлеба, сухариков. Он часто пропускал занятия в школе и в третьем классе остался на второй год.

Группа рабочих-текстильщиков, собрав какие удалось вещи, отправилась на Украину обменять их на продукты. Травкина с сыном Иваном тоже поехала. На станции Белая Церковь на эшелон напали бандиты. Они врывались в вагоны, забирали и выбрасывали вещи. Но грабеж не удался. В одном из вагонов ехали матросы. Вспомнилось, как один из моряков, по прозвищу Грач, черный, рослый, косая сажень в плечах, вышвырнул из вагона, где ехали Травкины, троих бандитов. Иван с восторгом смотрел на богатырей в черной форме. Они метко стреляли, побеждали бандитов в рукопашной. Поезд продолжал движение. В тот день и дал Иван себе слово, что, когда вырастет, пойдет служить на флот.

Долгие годы прошли, пока исполнилась эта мечта, а в сознании Ивана Васильевича они сейчас пробегали в те короткие минуты, за которые он вспоминал отрывочные эпизоды прошлого.

В 1922-м окончил пятилетнюю школу и поступил работать на ткацкую фабрику. Вступил в комсомол. Жизнь фабричных комсомолят была кипучей: то разъясняли текущий [8] момент, то выявляли самогонщиков, то вели борьбу с кулаками.

Когда пришло время служить, в Наро-Фоминском военкомате попросился на флот, но в 1930-м не оказалось «морской» разнарядки, и он попал в армию во второй стрелковый полк Московской Пролетарской стрелковой дивизии.

От воспоминаний Ивана Васильевича отвлек басовитый голос командира, по знакам различия в петлицах — артиллериста:

— Первый блин у фашистских летчиков комом получился. Доложили нам в штаб в Ленинград, что зенитчики и летчики рано утром отбили налет авиации на Кронштадт.

...Служба в образцовой части была нелегкой. Занятия по технике стрельбы, политучеба, строевая подготовка до отказа заполняли дни. И все-таки не уходили думы о флоте. При каждом удобном случае в беседах с командиром роты, с политработниками он просил посодействовать переводу на флот. Обещали просьбу уважить.

Летом 1931-го дивизия стояла в лагерях. В один из июньских дней ротный писарь, держа за спиной какую-то бумагу, подмигнул:

— Пляши!

Иван Васильевич отбил чечетку. Писарь поздравил: «Поедешь на экзамены в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе». Стало радостно и боязно. Ведь не было у Травкина нужного для поступления в училище среднего образования. За плечами пять классов и учеба в техникуме. Примут ли?

В конце XVII века Петром Первым была создана Школа математических и навигацких наук. В ней готовились специалисты для русского военно-морского флота. Школа [9] могла принять 200 человек, как указывалось в царском указе, «добровольно хотящих, иных же паче и со принуждением». Богатые и знатные дворяне не хотели учить детей, тем более вместе с «кухаркиными последышами». В 1710 году Петру пришлось подписать указ: уклоняющихся от государственной службы направлять бить сваи в строящемся Петербурге.

После указа в школу записалось около 500 учеников в возрасте от 15 до 33 лет. Но дворянство высказывало недовольство совместным обучением с простолюдинами. Пришлось пойти на некоторую уступку. В 1715 году в Петербурге на базе Навигационной школы создали Морскую академию, преобразованную в 1752 году в Морской кадетский корпус.

В октябре 1918 года в здании бывшего Морского кадетского корпуса на набережной Лейтенанта Шмидта открылись Курсы командного состава флота. В июле 1919-го их переименовали в Училище командного состава флота. С 1922 года оно стало называться Военно-морским, а с 1926-го — ему присвоили имя Михаила Васильевича Фрунзе.

Училище восприняло все лучшее из сделанного за два века воспитанниками Морского корпуса.

В жарких боях с иноземцами прославили наш флот и русскую державу боевые адмиралы Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, П. С. Нахимов и другие. На картах мира, как признание огромного вклада в науку его выпускников, записаны имена А. И. Чирикова, С. И. Челюскина, Д. Я. Лаптева, X. П. Лаптева, И. Ф. Крузенштерна, Ф. Ф. Беллинсгаузена, Ю. М. Шокальского.

Но царизм даже привилегированное учебное заведение не смог отгородить от народа. Зрело революционное сознание и молодого офицерства. Тридцать выпускников Морского корпуса оказались среди участников движения декабристов. Воспитанник Морского корпуса П. П. Шмидт руководил восстанием моряков на Черноморском флоте в годы первой русской революции... [10]

Травкин внимательно рассматривал полотна В. В. Верещагина, И. К. Айвазовского. Позже, побывав в оперном театре, услышав оперу выпускника Морского корпуса Н. А. Римского-Корсакова, прочел книги его выпускников К. М. Станюковича, Леонида Соболева, Сергея Колбасьева. А труды почетного курсанта училища В. И. Ленина стали его настольными книгами на всю жизнь...

Двух двоек на вступительных экзаменах было достаточно для отчисления или, как оказалось, для беседы с начальником училища.

— Красноармеец, член партии, отличные характеристики, — начал он беседу.

— И всю жизнь мечта о море. С тех пор, как моряков в горячем деле увидел, — сказал Травкин.

И оказалось, не зря сказал. Когда он закончил рассказ, начальник училища заметил:

— То, что от преподавателей будет зависеть, сделают. А вам пусть помогут мечта и упорный труд.

Приняли Травкина не на первый, а на подготовительный курс. За год надо «преодолеть» и «догнать». Это слова из лексикона командира роты их курса, в которой секретарем парторганизации избрали бывшего красноармейца. Но что такое преодолеть себя, он на практике узнал еще мальчишкой, когда, переборов страх, догнал в темном переулке жандарма, ударившего его брата, и запустил тому камнем в голову, целя поточнее, чтобы удар пришелся ниже фуражки.

Тогда можно было убежать, спрятаться. А вот от трудностей, от себя не убежишь, не спрячешься. В училище приходилось сидеть над учебниками по 10–12 часов в сутки, не считаясь с отдыхом, с выходными. Много помогали преподаватели, товарищи по учебе. За год удалось догнать лучших. Стыдно секретарю парторганизации ходить даже в середнячках. [11]

Разумеется, не только секретарю, коммунисту. Кандидатом в члены партии его приняли в 1929 году в родном городе. Одно из первых серьезных партийных поручений оказалось трудным. Коммунистов Осикина и Травкина направили в деревню Мачихино — принять участие в организации колхоза. После бурного собрания поздно вечером двинулись к месту ночлега. По дороге на активистов напали кулацкие сынки, едва отбились... Первое серьезное поручение выполнили... В Московской Пролетарской дивизии постоянным партийным поручением была работа секретарем парторганизации роты, в которую входили десятки коммунистов...

Училище закончил в 1936-м. Экзамены сдал успешно. Назначен штурманом на подводную лодку «Щ-303» на Краснознаменный Балтийский флот.

Легко спрыгнув с катера на гранитный причал у пристани в Петровском парке Кронштадта, Травкин поторопился на корабль. Когда он подошел к своей лодке, помощник командира М. С. Калинин доложил, что установлена боевая готовность № 2. Краснофлотцы окружили командира.

Сетования личного состава корабля на свою судьбу можно было понять. Как уже много послуживших моряков, людей в годах, часто назначают на берег — готовить кадры для флота, так поступают и с кораблями-ветеранами. Одну из старейших на Балтике, их «Щ-303» еще до войны передали в учебный дивизион. Но как старый воин в минуту опасности для родной страны вновь становится в боевой строй, так и лодке Травкина, называвшейся «ершом», предстояло сделаться острозубой «щукой». Ее ожидали ремонт и модернизация.

В полдень экипажи кораблей, выход которых в море не планировался, собрались на площади, слушали выступление В. М. Молотова — наркома иностранных дел СССР. На митинге моряки поклялись быстро подготовить корабли [12] к походам и боям, бдительно нести вахту на своих постах и в гарнизоне.

Что могли сделать в условиях войны Травкин и его товарищи? Прежде всего ускорить ремонт и испытание механизмов. В первые же дни войны фашистские самолеты сбросили у Кронштадта магнитные мины. Поэтому, чтобы избежать подрыва на них, часть испытаний «щуки» провели не на большой водной акватории, а на рейде. Выявилась необходимость многих работ. Чтобы выполнить их, требовалось поставить корабль на стапель. Но враг приближался к Ленинграду. Иван Васильевич все чаще смотрел на карты. Не на морские, на сухопутные, где вдруг появились направления — Нарвское и Псковское.

Иван Васильевич от души завидовал командирам, имевшим готовые к боевым делам корабли. Знал, многое успела сделать в предвоенные годы наша партия, чтобы их было больше. Незадолго до войны состоялось заседание Главного Военного совета ВМФ. На него приглашались командующие и члены Военных советов флотов и флотилий, командиры и комиссары ряда соединений и кораблей. Травкин, как и другие командиры подводных лодок, был проинформирован о том, что происходило в Кремле.

Заседания проходили под общим руководством члена Главного Военного совета ВМФ секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова. В его докладе отмечались успехи моряков в боевой учебе, говорилось о том, что флот получил новые корабли, ставилась задача овладения техникой, значительного увеличения масштабов подготовки кадров.

На заключительном заседании присутствовали И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов и другие руководители партии и правительства. Выступили представители наркомата ВМФ, командующие и члены Военных советов флотов и флотилий, участники боевых действий в Испании. Сталин останавливал ораторов, уточнял детали, давал указания. [13]

Из информации особенно запомнилось Травкину то, что было связано с подводниками. Командира бригады подводных лодок Черноморского флота Героя Советского Союза И. А. Бурмистрова спросили о достоинствах и недостатках наших лодок, поинтересовались, что следует сделать, чтобы увеличить их надводную и подводную скорость, какие нужны усовершенствования для повышения их боеспособности.

Вечером в Кремле состоялся правительственный прием. В адрес военных моряков были сказаны добрые напутственные слова. Партия и народ верили в них, в их новые славные дела во имя Отчизны. Последовало приглашение в кинозал. Демонстрировался фильм «Если завтра война». Сталин изредка комментировал показанное на экране. Видя, как легко и быстро побеждают наши войска, заметил, что не так будет на войне, не так просто. Об этом тоже не раз думал Травкин: война всегда трудна.

Когда участники совещания в Кремле вернулись в базы и на корабли, состоялись совещания и собрания под девизом «Будем работать по-новому». Для флота открылись благоприятные перспективы. Краснознаменный Балтийский флот к сорок первому году стал могучей силой. И вот теперь фашисты делали все, чтобы уничтожить наш флот ударами авиации и минным оружием, добивались «сухопутной смерти» флота на Балтике, старались захватить базы и корабли.

И немецкие войска приближались к Ленинграду. Разрушенные города и деревни, пылающие пожарища оставались на их пути. Ожесточенные бои завязались на дальних подступах к городу. Мужчины уходили на фронты, женщины и подростки становились к станкам на фабриках и заводах, строили оборонительные сооружения.

Травкин и его товарищи работали с утра до ночи, пока могли стоять на ногах. Ему и инженеру-механику лодки Петру Ильину приходилось заставлять людей уходить отдохнуть, чтобы восстановить силы. Больше стало дел и [14] на берегу. Надо дежурить в части за ушедших в море. Надо посылать моряков в городские наряды. Надо активнее вести ремонт. Много для командира «щуки» и его экипажа оказалось этих «надо».

И все-таки главное — ремонт, который краснофлотцы не хотели прерывать даже при вражеских воздушных налетах. Так поступали и рабочие морского завода, трудившиеся вместе с экипажем.

21 августа в ленинградских газетах было опубликовано воззвание Военного совета Северо-Западного направления, Ленинградского горкома партии и горсовета к населению. В нем говорилось, что над городом Ленина нависла непосредственная угроза нападения немецко-фашистских войск. Воззвание призывало организованностью, выдержкой, смелостью и беспощадным истреблением фашистских убийц предотвратить грозную опасность, нависшую над городом, защитить Ленинград от врага.

Военный комиссар «Щ-303» Николай Александрович Костылев — человек пожилой, из старых балтийских матросов, пользовавшийся огромным уважением экипажа, — прочитал текст воззвания, подчеркнул, что призыв партии: сражаться до последней возможности, до последней капли крови — каждым будет понят сердцем и выполнен. Краснофлотцы и старшины заявили, что станут отважно сражаться на море, а если потребуется, и на суше, умножат усилия на ремонте своего корабля.

В конце августа Балтфлот оставлял отрезанную врагом свою главную базу — Таллин, прорывался в Ленинград и Кронштадт. Опустел кронштадтский рейд, малые корабли — тральщики, морские охотники, спасательные суда вышли навстречу идущим с запада кораблям. В гавани остались лишь унылые, пустые баржи, над которыми плавали серебристыми рыбами аэростаты воздушного заграждения. Вечером 28 августа Травкин, миновав у двери штаба часового, тщательно проверявшего пропуска при свете тусклой синей лампочки, поднялся к дежурному. [15]

Хотел узнать новости о находившихся в море кораблях. Но информация была скудной: идут, есть потери.

Происходившее на переходе он понял, увидев таллинские корабли и суда. Некоторые из них имели значительные повреждения, другие — обгорелые с заметными в бортах дырами — шли на буксире. С третьих прибыли лишь спасенные моряки.

В сложной обстановке, идя через минные поля, отражая атаки самолетов и торпедных катеров, подавляя огонь батарей противника, корабли прорывались из Таллина в Кронштадт. Крейсер «Киров» и лидер «Минск» уничтожили несколько торпедных катеров. Особенно тяжелым оказался прорыв для транспортов и вспомогательных судов, часть из них погибла. Но сохранилось ядро флота — основные боевые корабли. Фашистское командование, которое сделало все, чтобы уничтожить наш флот на переходе морем, не добилось своих целей.

Из более чем ста боевых кораблей погибло лишь несколько, подорвавшихся на минах. Ни один корабль не был потоплен авиацией, несмотря на многочисленные атаки пикирующих бомбардировщиков. Умелым оказалось маневрирование командиров, меток огонь зенитной артиллерии. Спасение основной части гарнизона Таллина, активно включившегося в оборону Ленинграда, является серьезной заслугой Балтийского флота...

Так высоко и оценил результаты перехода нарком Военно-Морского флота Н. Г. Кузнецов, встретившись в Кронштадте с руководителями перехода.

— Вы, конечно, много пережили, — сказал он. — Я не был с вами и не во всем еще разобрался, но, видимо, вы сделали все, что было в ваших возможностях. Управление флотом было твердое, надежное.

Крупная морская операция завершилась успешно. Ленинград получил пополнение в людях, а боевые корабли встали на его защиту.

Взбешенный враг, не достигнув своей цели — уничтожить [16] флот на переходе, решил сделать это в гавани. В середине сентября из района Петергофа по стоявшим в Кронштадте кораблям ударила артиллерия. Тут же ответили орудия крупных кораблей и фортов. С лодки Травкина были видны яркие вспышки выстрелов на «Марате», пока облака пороховых газов не окутали корабли. Вражеские орудия были подавлены. Погода в сентябре в Ленинграде и Кронштадте стояла чудесная. Солнце заливало дома, парки, раскрашивало золотом увядающие листья на деревьях. Но нерадостно было в сердцах моряков. Пользуясь отличной видимостью, противник усилил удары по кораблям.

21 и 23 сентября враг бросил на корабли и город большую группу самолетов. В одиннадцать утра 21 сентября на флоте была объявлена воздушная тревога. 180 самолетов, шедших к Ленинграду, развернулись и пошли на Кронштадт. Травкин стоял на мостике лодки. Он приказал зарядить пушку и при подходе «юнкерсов» открывать огонь. «Голос» корабельной сорокапятки утонул в грохоте крупных орудий линкоров и эсминцев. Рев моторов, кипящая от взрывов бомб вода, непрестанный грохот на берегу — все смешалось в едином кромешном аду. Но пушка лодки стреляла, и Травкин не ушел с мостика, даже когда от близкого разрыва тонны воды и поднятого со дна гавани ила обрушились на корабль.

— Обсохнем! — сквозь вой самолетов и грохот разрывов закричал Травкин и стал отряхивать фуражку.

Лодка вела огонь, пока не улетели вражеские самолеты. А Травкин покинул мостик, когда на сигнальной башне штаба флота опустили флажное сочетание «два твердо» — воздушная тревога и не подняли сигнал об ее отмене.

Через два дня последовал новый, еще более сильный налет. 270 самолетов бросил враг на корабли и морской завод. Снова закипела вода, стонала земля. С мостика лодки Травкин увидел, как над линкором «Марат» поднялся высокий столб огня. Послышался сильный взрыв. Над [17] палубой корабля поднялась громадная, многотонная трехорудийная башня главного калибра. Грузно упала в воду и высоченная фок-мачта со многими людьми на ее мостиках и площадках. Дым и брызги на какое-то время закрыли линейный корабль. Иван Васильевич не отводил глаз от места его стоянки и понял, что корабль жив. Позже выяснилось, что авиабомба, пробив палубу, взорвалась в погребе с боеприпасами. Получили повреждения и некоторые другие корабли. На морском заводе бомбы разрушили два цеха и здание штаба МПВО, причальную стенку. Это был самый сильный налет за всю войну. Частичный успех достался фашистам дорогой ценой. 25 самолетов противника сбили зенитчики и истребители.

Налеты и обстрелы продолжались до конца месяца.

На Кронштадтской теплоэлектростанции снарядом обрубило верхнюю часть 64-метровой трубы. Узнав об этом, Травкин позвонил своему другу Родиону Максимовичу Джанашия — начальнику электростанции:

— Рад слышать твой голос. Я жив и здоров. У тебя как?

— Жив и здоров, чего о моих вещах не скажешь. Обломки трубы с большой высоты падали, квартиру разрушили.

Через час-полтора на электростанции появился Иван Васильевич.

— Держи, носи на здоровье!

Травкин передал приятелю белье, китель, другие вещи.

— Зачем? Мне скоро получать!

— У тебя же беда...

К беспокойству Ивана Васильевича за город и корабли прибавилась тревога за свою большую семью. Он полагал, что жена, ее мать, бабушка, а также его дочери и племянница эвакуировались. Но тут из Ленинграда пришло письмо. Жена сообщала, что их эшелон не отправили, фашисты разбомбили, а затем и захватили железнодорожную станцию, через которую шла эвакуация. [18]

Чтобы обезопасить от авиационных и артиллерийских ударов подводные лодки, ускорить их ремонт, командование решило перебазировать подводные корабли в Ленинград. В начале октября Травкин получил приказание перевести лодку на позицию на Неве. В то время сделать это было непросто. В ближайших пригородах — Петергофе, Лигове, Стрельне — стояли вражеские орудия и били по кораблям, идущим по заливу. Практически под их огнем приходилось преодолевать весь путь. Ночью Травкину все же удалось незаметно провести корабль по морскому каналу.

Пришвартовались к «Полярной звезде» — бывшей царской яхте-пароходу, стоявшей у набережной между Кировским и Республиканским (ныне Дворцовым) мостами, напротив Эрмитажа. Во время штурма Зимнего дворца на ней размещался Центральный комитет революционного Центробалта во главе с матросом-большевиком Павлом Ефимовичем Дыбенко, возглавлявшим балтийцев. «Полярка» (как с любовью называли корабль) участвовала в героическом Ледовом переходе флота из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт еще в гражданскую. В годы войны с белофиннами на этом корабле находился походный штаб руководства Краснознаменного Балтийского флота. Теперь на нем располагался штаб бригады подводных лодок.

Командир «Полярной звезды», внешне заметный, крупный Константин Евсеевич Сазонов, позаботился об удобном размещении экипажа. Травкину отвел каюту, отделанную красным деревом, с окнами вместо обычных на кораблях кругляшек-иллюминаторов. Уютные кубрики получила команда. Матка-плавбаза стала кормить, снабжать водой и электроэнергией лодку.

Закончив дела на корабле, Иван Васильевич поднялся на плавбазу. С ее высокого борта он увидел набережные и улицы Ленинграда совсем другими, чем они были несколько месяцев назад. Дома стали похожими друг на друга [19] однообразно наклеенными крест-накрест полосками бумаги — так лучше сохранялись стекла при обстрелах.

Чтобы враг не имел точных ориентиров для стрельбы из дальнобойных орудий, на позолоченный шпиль Адмиралтейства альпинисты надели темный чехол. Над Петроградской стороной взметнулись в небо аэростаты воздушного заграждения. Но город был по-прежнему красив, он стал лишь строже, как воин в строю.

Стемнело. Командир «Щ-303» заслушал помощника и боцмана, прошел по помещениям личного состава. Все оказалось в полном порядке. Он решил посмотреть на вечерний город. Не горели уличные фонари. Затемненные дома уходили от реки какими-то нежилыми коробками. По Кировскому мосту прошел непривычный, с синими, едва заметными лампочками, трамвай. Узкие лучики фар освещали путь редким автомобилям.

Было грустно, грызли думы о городе, семье. Затухающей, мрачной показалась жизнь. И вдруг на набережной послышались голоса краснофлотцев, девичий смех, зазвучала гитара. Знакомый мотив показался лучшей музыкой, какую Травкин когда-либо слышал. Выходит, война не отменила, не выхолостила ни личных чувств, ни добрых отношений. Жизнь продолжалась. Это был простой, но так нужный командиру вывод...

В Ленинграде все хуже становилось с продовольствием. К началу блокады в городе и пригородах проживало 2887 тысяч человек — половина из них старики, дети, инвалиды — люди нетрудоспособные. Враг бомбил, обстреливал, стремился поджечь дома, учреждения, склады. Только за 8 сентября вспыхнуло 180 пожаров. Больше шести часов бушевало пламя на Бадаевских складах. Сгорело 3 тысячи тонн муки, 2,5 тысячи тонн сахара.

Попытки прорвать блокаду не завершались успехом. А на 1 ноября 1941 года в Ленинграде оставалось всего на 15 дней муки, на 16 — крупы. К 9 ноября продуктов было всего на шесть дней. Доставка их по воздуху и Ладожскому [20] озеру была ничтожно малой. 13 ноября в четвертый раз снизились нормы. Рабочим стали выдавать по 300 граммов хлеба в сутки, иждивенцам и детям — по 150.

Беда, как тень, стояла за каждым человеком. Из-за шторма ни одно судно не могло пройти в Ленинград по Ладоге. Поэтому с 20 ноября вновь уменьшились нормы выдачи хлеба населению и войскам фронта. Рабочие стали получать 250, иждивенцы и дети — 125 граммов хлеба в день. Уже в ноябре от голода умерли десятки тысяч человек.

На заседании Военного совета фронта обсудили сложившуюся обстановку. А. А. Жданов, секретарь горкома А. А. Кузнецов, председатель облисполкома Н. В. Соловьев, председатель Ленгорисполкома П. С. Попков говорили, что нет другого решения, кроме как передать на снабжение населения неприкосновенные запасы продуктов. Мера была рискованной, могли случиться любые неожиданности, и все же риск отступал на второй план перед угрозой прекращения выдачи пайка миллионам ленинградцев. Моряки доставили продукты, помогали рабочим, детям, женщинам, старикам. [21]






Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет