Назаретян. Цивилизационные кризисы


Технология чуда и чудо технологии. Интеллект как Демон Максвелла



жүктеу 4.66 Mb.
бет18/30
Дата21.04.2019
өлшемі4.66 Mb.
түріКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   30

3.2.2. Технология чуда и чудо технологии. Интеллект как Демон Максвелла


Каждое чудо имеет свою технологию. И всякая технология есть чудо.
В. Гарун

Разум – это способность при минимальных расходах собственной энергии организовать и запустить процесс с вовлечением в него... практически неограниченного количества энергии окружающего Космоса.

М.И. Веллер

В 60-е годы ХХ века ученые обнаружили в пустынном районе Австралии незнакомое племя и смогли уговорить аборигенов приехать с ними в город. Гости с удивлением и испугом смотрели на высокие здания, автомобили, корабли, радиоприемник и телевизор, но по-настоящему потрясающее впечатление произвела на них... спичка, которую, закуривая, зажег один из ученых [Беркинблит М.Б., Петровский А.В., 1968].

Такие забавные случаи, часто приводимые этнографами, психологически и философски весьма поучительны. Для первобытного человека спичка оказывается бóльшим чудом, чем автомобиль или телевизор. Она «непонятна» ровно настолько, чтобы вызвать активное любопытство, удивление и интерес, тогда как телевизор – механизм чересчур далекий от понимания, так что туземец, попав в городскую среду, скорее привыкает к нему, чем успевает по-настоящему удивиться. Статусом чуда в его глазах не обладают и привычные явления природы. Они либо давно объяснены в системе магического знания, либо не интересны. Соответственно, на вопрос о причинах (например: почему Солнце ежедневно поднимается на востоке и опускается на западе?) туземцы либо дают исчерпывающий ответ, либо безразлично отвечают «мы не знаем», «это происходит само собой», либо проявляют раздражение: «Только очень глупый человек может спрашивать об этом. Так было всегда» [Анисимов А.Ф., 1966], [Шахнович М.И.,1971].

Сильно ли отличаются от этого типичные реакции современного горожанина? В самолете или телевизоре нет ничего чудесного, так как механизм этих явлений, якобы, понятен (хотя немногие готовы его основательно объяснить). Компьютер пока еще поражает взрослого человека в первые недели работы, но с освоением сотни элементарных операций наступает иллюзия понятности. Растущий цветок и поющая птица с детства так же привычны, как автомобиль, а школьные учителя успели убедить нас, что механизмы всех этих явлений хорошо известны «науке». Иногда удивляют фокусы выдающихся циркачей, но мы уверены, что за ними кроется всего лишь «ловкость рук». Некоторые из наших современников в тоске по чудесам обращаются к чему-нибудь вроде плачущей иконы или излечения через молитву, но другие резво растолковывают и механизм таких явлений, и причину их необычности.

Архаическое сознание оценивает некоторое явление как чудо, если оно в меру необычно и в меру непонятно. Современное обыденное мышление расслоилось на два типа, которые назовем «чудотворным» и «технологическим». Носитель первого типа мышления, поверхностно образованный и удрученный кажущимся всезнанием «науки», озабочен поиском экзотических явлений будто бы недоступных науке – это способствует психологическому самоутверждению. Его идейный антипод немедленно находит «механизм» любого явления, а неудачу объясняет временным недостатком знания (лично своего или «современной науки»).

Но опытный ученый, обладающий навыком методологической рефлексии, сознает, что всякое исчерпывающее объяснение является таковым только в рамках определенной модели, и до тех пор, пока несущие конструкции (аксиомы) последней не сделались предметом критики; поскольку же постнеклассическая наука предполагает множественность моделей, она остается принципиально незавершенной и открытой для чуда.

Классическая научная картина мира, напротив, всегда претендовала на потенциальную завершенность, и в ней имеется недвусмысленное определение чуда как события, противоречащего законам природы. Отсюда вытекает и обратный логический вывод – интердиктивный подход: закон природы (и вообще истинное знание) есть теоретическое обобщение необходимого и достаточного опыта, исключающее возможность определенных событий. При этом считается само собой разумеющимся, что «техника никогда не отменит законов природы» [Качановский Ю.В., 1983, с.57].

Некоторые авторы даже умышленно строят дефиниции таким образом, чтобы исключить запрещенное техническое решение. Например, вечный двигатель – это механизм, нарушающий второе начало термодинамики. Додумайся кто-нибудь в свое время определить самолет как аппарат, нарушающий закон тяготения, – и, вероятно, студенты все еще рассказывали бы на экзаменах, почему такой аппарат в принципе невозможен…

Правда, в теоретической науке подчас возникают задачи, заставляющие круто изменить ход мысли. Например, И.С. Шкловский [1977] предложил искать противоестественные явления в космосе как признаки активности цивилизаций. Но в последующем и он сам, и особенно его сотрудники [Гиндилис Л.М., 1996] подвергли эту идею сомнению: явления, вызванные «ударной волной интеллекта», побудили бы выстраивать концептуальную конструкцию таким образом, чтобы они объяснялись как естественные в рамках физической модели. С аналогичной проблемой («презумпция естественности») физики сталкиваются при обсуждении Большого Взрыва, феноменов типа черных дыр и т.д.

Еще раньше эта презумпция была спародирована М.А. Булгаковым в «Мастере и Маргарите» [1984]. Целую неделю в Москве резвились Воланд и его свита, но в милицейском отчете все странные факты нашли стройные естественные объяснения, и «в свете таких объяснений решительно все понятно» (с.360). Из общей схемы выпал только один факт – исчезнувшая голова Берлиоза. Но с этим пришлось смириться.

Методологи хорошо знают, что даже самая стройная научная концепция имеет свою «исчезнувшую голову», в поисках которой и приходится изобретать гипотезы ad hoc или уповать на будущее решение проблемы. Типичный сценарий сводится к тому, что накапливающиеся вспомогательные гипотезы и (или) вопросы без ответов расшатывают концептуальную конструкцию, она теряет конкурентоустойчивость и рушится под натиском новых парадигм [Кун Т., 1977].

Все это превращает интердиктивный подход, сам по себе достаточно остроумный, в чистую абстракцию. Попытавшись его конкретизировать, мы обнаруживаем, что теоретическое знание раз за разом оказывается посрамлено техническими находками.

Действительно, большинство элементов, составляющих технологическую среду в начале ХХI века, отвечают критериям чуда с точки зрения науки середины ХIХ века, многие – с точки зрения науки начала ХХ века, а некоторые – даже с точки зрения науки середины ХХ века. Они «нарушили законы природы» в том смысле, что преодолели абсолютные ограничения, логически вытекающие из них и фиксировавшиеся учеными, причем такие нарушения чаще всего происходили без дисквалификации тех законов, из которых запреты выведены.

Многотонные лайнеры бороздят воздушное пространство, а космические корабли уносят за пределы атмосферы аэробные организмы, не дискредитируя ни законов гравитации, ни законов химии или биологии. Миллионы телезрителей в Европе наблюдают прямые репортажи из Америки, не сомневаясь на этом основании в шарообразности Земли или в свойствах светового луча. Принципиальную неосуществимость множества привычных на рубеже тысячелетий технических эффектов убедительно доказал бы любой солидный ученый сотней лет ранее.

И такие доказательства неоднократно приводились. Из истории известно, сколь фундаментальные расчеты демонстрировали, что аппарат тяжелее воздуха непременно упадет на землю, каким насмешкам подвергались Г. Маркони, заявивший, что передаст радиосигнал из Европы в Америку (этот неуч не знает о шарообразности Земли!) или К.Э. Циолковский, предрекавший выход человека в космос…

Подобные примеры можно приводить очень долго. В основном они касались бы XIX-XX веков, поскольку, во-первых, прежде наука с ее строжайшими запретами не была достаточно развита, а во-вторых, эти века отличаются от прежних сотен, тысяч и миллионов лет интенсивностью событий. Между тем каждая кардинальная инновация и в истории социальных технологий, и в истории «технологий», выработанных живой природой, может быть представлена как преодоление запретов, налагаемых теми или иными физическими законами, без малейшего нарушения последних. Если бы такие законы и запреты формулировал какой-то воображаемый естествоиспытатель (подобный «палеолитическому экологу», образом которого мы воспользовались в Очерке II), он бы измучился от недоумения по поводу происходящего. Нашего бессмертного физика поражали бы теперь телевизоры, космические корабли и компьютеры, а сотни миллионов лет назад – освоение живыми организмами суши и воздушного пространства, перестройка ими энергетических потоков атмосферы и т.д. и т.п.

Основу «парадокса интердиктивности» составляет психофизическая проблема – одна из самых глубоких загадок современной науки. Ее формулировка в версии В.И. Вернадского приведена в эпиграфе к разделу 3.2.

Рука, подчиняясь мысли и воле, выводит строки на бумаге, подъемный кран перемещает тонны грузов, электростанция направляет в нужный канал миллиарды киловатт энергии, искусственно изменяются русла рек, перестраиваются ландшафты… Нейрофизиолог может подробно описать, как последовательное возбуждение нейронов приводит к сокращению мышц, инженер расскажет, как движение руки приводит в действие мощный механизм, а эколог – как нарушение ландшафта ведет к антропогенному кризису. Но как и почему идеальный образ (мысль, воля) способен регулировать материальное движение? И каким образом «нематериальный» интеллект способен вторгаться в систему физических взаимодействий, перестраивая их и образуя качественно новые механизмы и закономерности?

Эти вопросы до сих пор не имеют ясного ответа.[1] Приблизиться к нему, осмыслить психофизическую проблему и «парадокс интердиктивности» помогает анализ технического творчества на стыке термодинамики, кибернетической теории систем и гештальтпсихологии. Исходной моделью для такого анализа послужил мысленный эксперимент, предложенный в 1871 году Дж. Г. Максвеллом [1888].

Великий физик, обсуждая закон возрастания энтропии и его возможные ограничения, представил наглухо закупоренный сосуд с газом, разделенный на две половины почти непроницаемой стеной. В стене имеется единственное отверстие, защищенное подвижной заслонкой, которой распоряжается разумное «существо» (названное впоследствии Демоном Максвелла). Если Демон станет пропускать из одной части сосуда в другую быстро летящие молекулы, а медленно летящие задерживать, то постепенно энтропия газа снизится: образовавшаяся разность температур создаст «из ничего» отсутствовавший энергетический потенциал.

Многолетние дискуссии привели к выводу, что нарушения закона здесь не происходит, так как на манипуляции заслонкой Демон должен затрачивать энергию, привнесенную извне сосуда, который, следовательно, не является закрытой системой [Бриллюэн Л., 1960]. Но при этом не сразу удалось оценить по-настоящему оригинальный результат рассуждения Максвелла. А именно, он впервые сформулировал на физическом языке идею управления (ср. [Поплавский Р.П., 1981]) и показал, как целеустремленный субъект, нимало не ущемляя законы природы, но используя наличную информацию, в принципе (при неограниченной когнитивной сложности) способен получать полезный энергетически выраженный эффект, сколь угодно превышающий сумму затрат.

Способность информационной модели увеличивать энергетически полезный эффект на единицу входящего ресурса тождественна способности моделирующего субъекта перекачивать энергию от более равновесных к менее равновесным зонам. Это почти мистическое («максвелловское») свойство является настолько существенным эволюционным фактором, что может служить исходным определением интеллектуальности, если интеллект, соответственно, рассматривать как инструмент устойчивого неравновесия.

В теории систем показано, что антиэнтропийный потенциал пропорционален богатству информационной модели; по мнению В.В. Дружинина и Д.С. Конторова [1976, с.105], «эта зависимость выражает один из основных законов природы». Психологами же исследован когнитивный механизм, посредством которого обладатель более сложной информационной модели преодолевает ограничения, накладываемые законами природы и остающиеся непреодолимыми для обладателя более простой модели [Дункер К., 1981].

Дело в том, что каждое объективное ограничение абсолютно в рамках более или менее замкнутой системы зависимостей, которая на поверку всегда оказывается фрагментом более общих причинных сетей бесконечно сложного мира. Решение любой инженерной задачи состоит в том, чтобы найти более объемную модель – «метасистему» по отношению к исходной.

В более мощной информационной модели те параметры ситуации, которые прежде выступали в качестве неуправляемых констант, превращаются в управляемые переменные.[2] Это и позволяет интеллектуальному субъекту упорядочивать хаотические (с точки зрения данной задачи) природные силы, ограничивать степени свободы вещественно-энергетических потоков («превращать энергию многих степеней свободы… в энергию одной степени свободы» [Хакен Г., 1980, с.21]) и тем самым произвольно перестраивать объективный мир.

Таким образом, субъект, обладающий интеллектом, который превосходит по информационной мощности интеллект остальных элементов системы, выступает по отношению к ней как аналог максвелловского Демона. С появлением такого субъекта образуется система с Демоном: в ней причинные зависимости кардинально усложняются.

Живое вещество по отношению к физическому миру Земли, а затем культура по отношению к биосфере выступают в роли Демонов, отбирая полезные для себя процессы и состояния, ограничивая вредные и тем самым формируя качественно новые типы систем. С выделением более развитых культур «пирамида Демонов» продолжала надстраиваться, образуя усложняющуюся иерархию управлений. Энергия и вещество в таких системах последовательно перекачивались от сравнительно более равновесных к менее равновесным составляющим (ведь степени свободы естественных потоков ограничивались!), и уровень неравновесности всей социоприродной системы повышался, в противоположность тому, что должно происходить в «системе без Демонов».

В социально-исторической развертке роль Демонов играли племенные союзы неолита по отношению к палеолитическому окружению, городские цивилизации по отношению к архаическим обществам, осевые культуры по отношению к доосевым, индустриальные страны по отношению к колониям и т.д. И по мере того, как складывалась эволюционная необходимость, сначала биота, а затем социум находили средства преодолевать объективные ограничения, бывшие прежде абсолютными, не нарушая сложившихся ранее законов природы, но создавая оригинальные структуры и «технологии».

Каждый скачок придавал новые свойства интеллекту, надстраивая блоки в иерархии управлений. Подсистема с более емкой и динамичной информационной моделью (со временем информация стала кодироваться товарными эквивалентами типа золота, ассигнаций и т.д.) ориентировала потоки энергии на себя, повышая уровень разнообразия и неравновесности совокупной системы. И почти неизбежно наращивала управленческие притязания по отношению к «обкрадываемым» подсистемам.

При этом каждый Демон оказывался жизнеспособным постольку, поскольку ему удавалось внутренне уравновешивать свои управленческие притязания; в противном случае он со временем разрушал управляемую систему и погибал под ее обломками. Через этот жестокий селективный механизм (который на социальной стадии кристаллизовался в закон техно-гуманитарного баланса) происходило и происходит эволюционное созревание интеллектуальности.

Поэтому не совсем случайно то, что «Демон» Максвелла и «даймон» Сократа (напомню: одно из ранних обозначений совести как высшего звена в иерархии нравственного самоконтроля) получили одинаковое наименование. Отсюда вырисовывается определение, предложенное В.А. Лефевром [1996]: разум – это космический субъект с совестью.

Отмеченные обстоятельства вносят решающие коррективы в методологию анализа системы с Демонами (каковой, несомненно, является антропосфера). Как ранее отмечалось, достоверность натуралистических моделей, часто используемых экологами и футурологами, применительно к такой системе весьма ограничена. Прогноз ее поведения настоятельно требует других моделей, учитывающих субъективные свойства Демонов, и особенно того, который находится на вершине иерархической пирамиды – его цели, ценности, актуально и перспективно доступные средства. В нашем случае речь идет, конечно, о человеческом разуме, хотя как адекватно выстроить цивилизационную пирамиду – большой вопрос.

Мы вернемся к этому и другим вопросам прогностики в Очерке IV, но для этого необходим ряд дополнительных обобщений.



[1] Поэтому, кстати, искателям чудес, мечтающим доказать себе и другим, что «наука» не всесильна, совсем не обязательно зацикливаться на экзотике. Озорная улыбка на лице ребенка гораздо загадочнее для современной науки, чем слеза на лике иконы.

[2] Переориентация с интердиктивного (истинностного) на конструктивный (модельный) язык решительно изменяет акценты. Спрашивать следует не о том, возможен ли «вечный двигатель», можно ли передать сигнал со скоростью выше 299792,5 км/сек., но о том, какие для этого необходимы когнитивные модели. Тогда «вечный двигатель», например, потребует ясного конструктивного определения, а проекты сверхсветовых скоростей (см. [Кардашев Н.С., 1977], [Перепелица В.Ф., 1986]) будут уже теоретически отработаны к тому моменту, когда в них возникнет практическая необходимость.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   30


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет