Не гложет ли тебя забота, о Волька



жүктеу 0.51 Mb.
бет1/3
Дата03.04.2019
өлшемі0.51 Mb.
  1   2   3

САМ СЕБЕ ДУМАЮ

- Не гложет ли тебя тоска, о Волька?



- Гложет…

Старик Хоттабыч


Хоть я и не Волька, но гложет и гложет меня что-то, и если не тоска, то может быть, забота. Печаль о несделанном, о когда-то возможном, но не исполненном, о том, что вообще мало чего в этой жизни успел. Видимо, правда жизни заключается в том, чтобы бодливой корове бог рог не давал. И в этом не просто правда, а главное правило техники безопасности. Безрогих коров надо селекционировать, выращивать и особым образом дрессировать-воспитывать. Интересно, успел ли я что-то раньше, тогда, в прежней, навсегда забытой моей жизни? Может, опять прислан сюда, в этот мир, прошлые недоделки доделывать, да позабыт-позаброшен! Вроде как по пословице - «поднять – подняли, а разбудить забыли». Гнетет ощущение привычного подкожного недовольства собой, своей необъятной и беспредельной инертностью и ленью, постоянным и вполне обоснованным подозрением самого себя в собственной недоученности. Доберман-пинчеры из Страны Дураков тоже сами себя во всём подозревали.

По природе я сравнительно хорошо защищён от внешнего воздействия. В качестве самозащиты использую умение ловко отгородиться от всего мира и спрятаться внутри собственного внутреннего «я». И никому туда ходу нет, и дороги не знают. Последнее мне еще с раннего детства хорошо удаётся. Вот они там ко мне с соцсоревнованиями, с вступление в ряды «кому нести чего куда»…, чего-то там ещё, а я сижу себе помаленьку и сам с собой веду беседы. Умные такие беседы. Мне и не скучно. А на дурацкие вопросы всегда даю соответствующие дурацкие ответы: «Коля, закрой форточку, на улице дует. – А что, если я закрою форточку, на улице дуть перестанет?» Вот чего мне в жизни не дано – не бывает скучно. Ну просто как по песне - «тихо сам с собою…». В психологии всё это вместе взятое причисляют к аутизму и к комплексу неполноценности. Вот и славненько. Мои воспитатели могли бы быть довольны, если бы хоть один из них остался жив до сих пор. Но уж это вряд ли. Так долго не живут.

Комплекс неполноценности в моё время нам в школе прививали очень старательно и целенаправленно. Самостоятельный и независимый человек без комплексов способен на принятие независимых решений. А для нашего государства, основанного на жёсткой диктатуре личности, или клана, это весьма опасно. Не напрасно последняя массовая волна репрессий в СССР была организована после войны, когда домой возвратились хватанувшие свободы действий воины-победители. Их надо было срочно загнать в жёсткие рамки, или ликвидировать. А молодёжи навязать комплекс неполноценности, оградить её от самой возможности самостоятельно мыслить и принимать ответственные решения. Это возможно только через прохождение тщательного промывания мозгов в пионерии и комсомоле. И вырастили таких моральных уродов, павликов морозовых целое поколение, а то и два, а может и все три.

Моё поколение относится к так называемому «потерянному поколению». Сменилась парадигма в государстве, отменились массовые репрессии, люди начал задумываться не только над своей историей, но и над философией, сам начали себя воспитывать и образовывать. Что с ними делать? Прежде всего сделать вид, что этих людей просто нет. Их надо попросту потерять. Сюда принадлежат те, кто, имея хорошее верхнее образование, оказались не у дел и государством не востребованы. Да и кто тебя востребует, кому ты тут нужен! Все места и должности давно и наглухо заняты еще советской непробиваемой коррумпированной бюрократией, да ловкой наглой молодой бездарью в основном иудаистского происхождения. В этом они как раз преуспели. Пугали наше поколение интернационализмом, гоняли, арестовывали и гноили всех более или менее активных до такой степени, что разбежались по углам, как тараканы, засели в разных учреждениях, конструкторских бюро и шарашках в виде инженеров и техников среднего звена, стали специалистами высокого класса, досидели там до пенсии и потихоньку спились, или повымирали. Как там у Некрасова? «Создал песню, подобную стону, и бесславно навеки почил…»

Сегодня методология изменилась. Вместо промывания мозгов, используется метод лишения мозгов с помощью резкого целенаправленного понижения уровня культуры, понижения качества образования, замены образования низменными инстинктами через наркоманию, молодёжное пивное пьянство, распространение порнографии и поп-культуры на американский манер и полного отторжения молодого поколения от древней национальной культуры. Необразованной массой управлять легче, особенно если использовать массовое зомбирование оглуплённого поколения. Средства массовой информации стали средствами массовой идиотизации населения. Результат оказался даже ещё лучше. Главная потребность – напиться, да на люстре покачаться. Теперь всем всё до лампочки.

Почему в государстве всем всё до лампочки?

Кстати, кто сегодня объяснит этимологию этого выражения? При чём тут лампочка? Очень просто. Здесь мы имеем явный эвфемизм (греч. ευφήμη — «благоречие») — нейтральное по смыслу и эмоциональной нагрузке выражение, заменяющее всем хорошо известное неприличное выражение. Наш обширный эвфемизм изобретён коллективным творчеством интеллигентных, когда-то хорошо воспитанных людей ещё той, старой России, эмоционально близких к слоям населения, или лично прошедших школу тюремного «перевоспитания» в лагерях НКВД. Целый пласт современной русской культуры основан на эвфемизмах.

Основная часть нашего населения, когда-то прикоснувшегося к культуре, в середине двадцатого века в той или иной мере прошли перековку в школе ГУЛАГа. Например, вам скажут: «ну и докажи, что ты не верблюд». Вы поймёте, в чём дело. Но при чём тут верблюд! Очень даже при чём. Дело в относительно безобидном по нашим современным меркам, но неприличном в хорошо воспитанном обществе анекдоте. Бежит по пустыне Заяц. Его хватает Волк. «Куда, Косой, бежишь?» «Ой Волк, там Лев ловит всех Верблюдов и отрывает им яйца!» «Так ты же не Верблюд!» «А вот поймает, оторвёт и потом докажи, что ты не Верблюд!» Речь-то идёт о генеральной, всеобъемлющей и всепроникающей неправедности нашей жизни, о бессилии простого человека перед жестокостью тупых чиновников-самодуров, об отсутствии у человека каких-либо прав и возможностей защититься против произвола, окружающего его со всех сторон, во всех областях жизни. Это не простой пережиток чего-то, это - прямое формирующее воздействие генетически закреплённого в подсознании русских людей ужаса перед Опричниной, перед эпохой царя Грозного и последовавшим безвременьем Смутного времени, Семибоярщины и затем – полного беспредельного своеволия Романовых. Это – не год и не два, - это четыреста лет унижения человеческого достоинства в нашей «отдельно взятой» стране, завершившееся тотальным истреблением духа в течение семидесяти лет (три поколения!) инородного большевистского правления.

Так при чём тут лампочка? Да это опять же эвфемизм откровенно неприличного выражения «это так же надо, как к … - дверца». То есть полное отрицание необходимости, нужности, разумности, рациональности чего-то, причастности к чему-то. Становление этого эвфемизма проходило прямо перед моими глазами. А то ещё выражение «навалом». Что бы это значило? Откуда взяли? При мне это было. В Магадан пароходами для снабжения «Дальстроя» (ГУЛАГ) перевозились генеральные грузы. Грузы шли в сопровождении специальных накладных. Я эти накладные использовал в 1960 году, когда получал продукты и снаряжение для полевого отряда со складов бывшего ГУЛАГа. Там при характеристике груза стояли три графы «штабелями», «навалом», «россыпью». Для того, чтобы выразить в простой речи изобилие какого-нибудь товара на складе, обычно применялось выражение: «там этой тушёнки (сгущёнки…) – штабелями, навалом и россыпью». Впоследствии, в течение нескольких лет это выражение выродилось в короткую форму «навалом». Всё просто и понятно. Главное, что эта трансформация прошла прямо перед моими глазами и при моём непосредственном участии.

Так почему всем всё до лампочки? Почему нигде всерьёз не бастуют, не протестуют, всем вроде бы как даже и довольны? Анекдоты на кухнях рассказывают, власть изо всех сил ненавидят и презирают, а открыто протестовать никто не хочет. То, что боятся – это правильно. Страха ради иудейска. Все сидят и пальцами в ботинках потихоньку шевелят. На Руси всегда так. Цари и царьки к народу со времен Грозного царя относились как к своей собственности, как к собачьему корму, и им ничего не стоило отдать приказ поубивать сотню-другую тысяч людишек. Дело-то государственное! Русский человек в России к государственным делам допущен быть не может. Это поняли ещё первые Романовы. Грозный Иван Васильевич со своей опричниной мял-душил-жег-насиловал, потом череда полудурков, смутное время с поляками, казаками, да кучей Лжедмитриев, а потом давай всех хлестать Романовы! Взбалмошный воспитанник немцев да иудеев Петруша всё потешался над Россией, бороды стриг, унижал бояр, заменив их впоследствии на дворян, искореняя русскую древнюю культуру, всё онемечивал, заставлял пить-курить. Как же, прогресс!

Вот и вывели особенную на весь мир рабскую породу. Вот вам и четыреста лет безбедной немецкой оккупации России. Таков же был и выработанный чужеродными большевиками государственный подход к уничтожению русского крестьянства, выращиванию бездушных народных масс в советское время. Сейчас за дело с новым энтузиазмом взялись новые Профурсенки. Эти уже работают более грамотно, по инструкции, как учили. Для них сбежавший сперва в Польшу, а потом в Америку одесский иудей Бжезинский целую программу выработал. Теперь им работается легче. Есть программа, есть методические указания, есть финансирование, есть связь с международными банками. Как говорится, «чего им не гудеть»!

Меня, как выкормыша системы, всегда и везде, слава Богам, забывали. Забыли, что я не пионер, забыли взять на учёт в армию, забыли призвать в армию. Ну и хорошо! Кто бы спорил. Я сам себя воспитывал и образовывал, хотя и имею за плечами очень хорошую университетскую базу. Чему меня научил университет и чему он сегодня не учит – это учиться. Мне всегда были чужды все призывы партии и правительства, все налагаемые сверху ограничения в мыслях, все бесспорные ограничения в моих правах. Мне на них всех наплевать: наплевать на партию, наплевать на все правительства, состоящие на всех уровнях из воров и проходимцев. Терпеть не могу бюрократов всех уровней иерархии и всех мастей. Теперь как я для них, так и они для меня не существуют. Это я их забываю, знать не хочу и в упор не вижу. Меня-то потеряли, забыли всё моё поколение. Это и называется социальный аутизм.

Но, как оказалось, мой сугубый стиль совершенной внутренней независимости имеет международное и конституционное правовое обоснование, о котором я никогда даже и не подозревал. Вот что по этому поводу пишет Истархов, гонимый сионистами и их судебно-прокурорскими приспешниками всех мастей.

«В статье 17, п.2 Конституции России сказано: «Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения». То есть родился человек, а человек рождается свободным, - (статья 1 Всеобщей Декларации Прав Человека, базового международного документа, который устанавливает основополагающие принципы и нормы международного права в области прав человека) - и никто не имеет права у него отнять, ни президент, ни премьер, ни парламент, ни какие-то эксперты, ни прокуроры, ни судьи. НИКТО! Эти права НЕОТЧУЖДАЕМЫ! Человек, как отдельная личность имеет право самостоятельно думать, это его главная особенность, как человека. Человек имеет право иметь свои собственные убеждения и имеет право эти убеждения свободно и беспрепятственно распространять. Это право неотчуждаемо».

Вот тебе раз! А я-то думал, что это ОНИ там где-то наверху, совершенно про меня не зная и забывши, дают мне возможность существовать и имеют на это право, а я им должен быть всегда благодарен и обязан. Ведь с детства мне вбивали в голову: «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство!» Комплекс неполноценности вполне сознательно закладывается в каждого из нас с детства. Окрики, такое энергичное и убедительное изгнания из класса, чтоб лбом вышиб дверь, вызовы в учительскую, к директору, угрозы вызова родителей, стояния в углу, оставления после уроков и прочие унизительные меры воздействия «воспитателей».

Надо посмотреть на это «счастье» с моей индивидуальной точки зрения. Вот возьму, да и обнаглею до такой степени, что посмотрю на мир своими собственными глазами.

Не знаю, как у кого, а у меня было три детства – по порядку следования это Самаркандское, Ташкентское и Воронежское. Соответственно – три памяти, три жизни, резко различавшихся по всем параметрам, - по климату, по укладу жизни, по стилю питания и выживания.

В моем самом последнем, воронежском детстве среди пацанов было принято мечтать о том, чтобы быть лётчиком. Все хотели - и я хотел. Потом стало модно мечтать стать моряком. Все мечтали - и я мечтал. По крайней мере, модели парусных судов из дранки делал без всяких чертежей, так просто, на глазок. Потом оказалось, что мне о таких героических профессиях мечтать нельзя, потому что скоро слаб глазами стал. А было время, когда у меня в моем самаркандском детстве было идеальное зрение. Вон мартышка только к старости слаба глазами стала, а я с ташкентского детства стал ими слабеть. Помню, в Ташкенте гноились глаза, не мог ресницы с утра разлепить, жгло нещадно и было невозможно смотреть на свет. Что-то капали злое и жгучее, куда-то волокли с завязанными глазами, я спотыкался, глаза чем-то мазали. Я жалобно канючил. Вот это-то у меня получалось изумительно хорошо. Пожалуй, только это одно и получалось… По крайней мере термин «нытик» мне знаком. И адресован он был никому иному как мне. Ну что же, нытик, так нытик. Вам же хуже. Запомним и навсегда сделаем выводы. Вообще из каждого обидного наименования надо делать выводы. И тогда ты защищён.

Потом, уже школьником средней школы, я стал мечтать, чтоб когда-нибудь врачи придумали, как сделать близорукий глаз нормальным, и мои глаза станут видеть нормально без очков. А то уж больно обидно быть «профессором». И тогда я все-таки стану моряком, или летчиком. Вот только боксом мне заниматься не разрешено. Потому и в дворовых драках не участвовал. Хватят тебя по мордасам, а ты и не заметишь. По мордасам я не хочу. Урок запомнился на всю жизнь.

Был однажды случай, когда в возрасте примерно пяти лет крепко и вполне сдуру получил по физиономии огромным камнем, на который налетел, катясь кувырком с крутого склона в арык Салар. На камень налетел уже внизу, у самой воды, разбил что-то на лице так, что текла кровь. Помню кровавые слюни на ладошке. В кровь изодраны руки и коленки тоже. Как катился – не запомнил, а как ударился, налетев всем телом на камень – помню. Странные капризы у памяти. Высвечивают все время что-то неожиданное. Начальные три шага своего разбега вниз по склону помню и удар помню, а самое интересное – как падал и катился, - не помню. Подбежавший перепуганный брат радостно смеялся. Он был счастлив, что меня не унесло водой арыка.

Арык Салар – это вам не простая канава. Это бурная и глубокая горная река, прорытая дехканами в давние времена. Салар – это главный Арык Ташкента. Там у нас в Узбекистане различают как минимум несколько «кентов», и «кандов». Один Самар, или Саман, другой – Таш, или Тош. Соответственно Самарканд и Ташкент (Тошкент) – глиняный и каменный города, А есть еще Чимкент, Коканд… Что есть «Чим», что есть «Ко»? Лингвисты, верно, знают. Я не лингвист. Не знаю. Хотя интересуюсь.

Есть у меня такое счастливое неуменье вовремя распорядиться отпущенными мне судьбой способностями и возможностями. Я эти возможности счастливо пропускаю и способности по лености не развиваю. Да и как обо всем этом знать! Никто ведь не надоумит, а сам не догадостен. Как мне говорили в Сибири умные добродушные коллеги-тётки, - как знать, чего не знаешь! Какие такие у меня способности, о которых моей маме в утешение говорила учителка, когда она уговаривала не выгонять меня за годовые двойки из седьмого класса! К чему эти способности, как их опознать, и где они эти возможности! А как оглянешься назад через много лет и событий – ан возможности-то как раз были, а ты их уже давно и безвозвратно упустил. Ну и бес с ними. Может, оно и к лучшему. Говорят же, что все что ни делается, все к лучшему.

А я всё время сомневаюсь во всём, что говорят.

В смысле истории я совершенно безобразно не образован. Но как тупо посмотрю на реальные события действительной жизни у нас на Руси – всё, что ни делается, всё и всегда - только к худшему. Уж казалось бы, хуже некуда. Нет, придумает очередной взгромоздившийся на вершину власти злодей, или как минимум болван такое, что становится ещё хуже. Оглянешься бегло назад, в историю Руси, - и кроме болванов и злодеев, у власти почти никого вроде как бы и не просматривается. Редкостных порядочных и умных людей почти сразу изгоняли, убивали, а потом ославливали как никчёмных, или слабоумных. Правда, позднее некоторых к лику святых причисляли, что, впрочем, одно и то же.

Как говорила классная руководительница нашей незабвенной дочери, – «всё хужовее и хужовее». Это она про поведение своих подопечных, наблюдая за его изменением из года в год. Это же надо такое увидеть простой школьной учительнице – поведение учеников из года в год становится все хужовее и хужовее. И ведь похоже, что права. Посмотри сейчас на школу, изнасилованную негодяем Профурсенко, министром Чего-то-там и Еще-чего-то-там, чего после его действий у нас уже больше и нет вовсе. И ведь отдали в бледные паучьи лапы мизгиря сразу два важнейших департамента страны – Чтототам и Еще-чтототам! Да кто же это такое мог придумать? Только тот, кто сам уж во всяком случае, если и не недоумок, то скорее всего злейший враг России. Логика требует: это - негодяй! Платят им там за разорение России, что ли…

Вообще жизнь - это такая труба, в которую тебя впихивают, не спрашивая твоего согласия и по которой идешь, ползешь, лезешь, катишься с одного конца к другому, почти без оглядки. Сзади все известно, скучно, обыденно и ничего интересного. Прошлое было, но его уже больше нет. Впереди все неясно, но светло, свет слепит глаза и потому тоже ничего не видно. А позади все ясно, порой видны детали, но вообще там всё бессмысленно и постепенно тонет во мраке. Для чего тебя сюда выпихнули и откуда? Камо грядеши? И воистину правда: прошлого уже нет, потому, что оно уже прошло, будущего еще нет, потому, что его еще ни разу никогда и не было, а есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь

Прав был Эпикур, который, если верить симпатично жуликоватому Гассенди, так прямо и говорил, что глуп тот, кто уповает на будущее, поскольку нам полностью принадлежит наше прошлое, отчасти нам принадлежит настоящее и вовсе нисколько не принадлежит будущее. И жить надо сегодня, сейчас. И живем мы не для того, чтобы…, а потому, что… И нечего тут мудрить и искать смысл в существовании. Есть только причины и следствия. Вот и говори о предназначении человека в этом мире. Каждый сам себя либо предназначает, либо нет, и наполняет, или не наполняет свою жизнь смыслом, видимым только себе самому.

Вот я сижу в своей трубе, в ее самом начале, сзади почти ничего за мной не значится, вроде как припёрт к стенке, назад некуда, а на дальнем конце, где-то там впереди и чуть вверху – свет, и чудится что-то невероятно важное, взрослое и недостижимое. Кто такой этот «я»? Знаю, что я есть. Да и тут есть некая неувязочка. Грамматически сцепка «я есть» по-русски исторически неправомочна, потому что есть ты, есть он, она, оно, есте вы, суть они и оне (женский род), а вот Я – сиречь Аз, - есмь. По-аглицки «I am». То есть они, англичане, у русских этому научились, а наши, русские, научивши, забыли. Знаю, что я нахожусь здесь, сейчас, внутри этого, так хорошо знакомого мне и, в общем, достаточно удобного тела. Но я и тело – не одно и то же. Пусть теперь мой Аз превратился в Я, но я все-таки есмь. Тело мне дружественно, но может стать и враждебным, начать, как жаловалась обезьянка Чичи на Бармалея, «мучить меня и всюду таскать за собой на веревке». Правда, это тело в детстве часто мне досаждает тем, что ему где-то что-то жмет, что-то чешется, где-то что-то временами болит, в пузечке жжет частая изжога, нос заложен, и оно, это тело дышит ртом. Нос все время чмыхает. Да оно еще и есть все время хочет, и тогда внутри всё болит. Сидя внутри этого тела, реву и канючу изо всех сил. Порой мне страшно, обидно и тоскливо. Но это уже тела не касается. Ему, наверное, не страшно. Это я, – тот самый Аз, - есмь тот, кому страшно.

Появилось в обиходе слово «школа». Брат ходит в школу. Ему семь лет, стало быть, мне два с половиной. Брат катает меня на самокате по дорожке университетского двора, где мы живем. Все говорят одно и то же звонкое слово «УзГУ». А еще – говорят: «Абрамовский бульвар». Потом я узнал, что УзГУ это такой Узбекский государственный университет, - Узбек Довлат Университетынин, просуществовавший с 1933 года по 1941. Мне в память вбивают слова, чтобы, потерявшись на улице, я всем эти слова говорил, если спросят, как меня зовут и где живу. В середине обширного двора белый приземистый одноэтажный дом, на торце которого творится что-то страшное. Там держат собак, которые часто скулят, и там видна какая-то страшная картина, от которой меня отводят, чтобы я не видел. Там бывает кровь. И там очень плохо пахнет. Там часто обретается всеми любимый дяденька Кузьмич. Его все время вспоминают, его то и дело зовут. Он какой-то всем нужный и полезный в хозяйстве человек, но я его совсем не помню. Знаю только, что Кузьмич - это хорошо. Мне кажется, что у него на руках уютно и спокойно, потому, что он – Кузьмич. С тех самых пор любой мужик Кузьмич у меня вызывает безотчетную симпатию.

Противоположная к университету сторона двора имеет прямоугольный хауз, в котором утонула свинья. Это такой глубокий пруд с вертикальными стенками, плоскими краями без барьера. Вода вровень с берегами и в неё легко упасть. Берега из больших каменных плит, поэтому свинья туда и упала. Мне подходить к краю запрещено строго-настрого. Хауз густо обсажен высоченными деревьями с постоянно дрожащими на верхушках серебристыми листьями. Аллея, мощёная кирпичом, обсаженная айвой, ведет к плацу, на дальнем краю которого стоит какой-то памятник из красного гранита. По плацу маршируют студенты, а в углу между плацем и хаузом – густые заросли боярки и барбариса Мне срывают кисти ягод и дают для игры и удовольствия. Боярка крупная, красная и сладкая. Люблю боярку. Бапрбарис тёмно-красный. Почти чёрный и кислый, но очень красивый. Водит сюда меня мамина младшая сестра тётя Надя, которая здесь часто лежит на одеяле и что-то старательно читает. К чему-то готовится. Она закончила десятый класс с Золотой медалью и она художница и поэтесса. Тётя поёт «Камень на камень, кирпич на кирпич. Умер наш Ленин Владимир Ильич. Жалко рабочему, жалко и мне. Жалко и Сталину в красном Кремле».

По кирпичным дорожкам бегают страшные дядьки, трясут носилками и из них сыплется что-то белое и противно пахучее. На головах у них серые лысые морды с большими круглыми глазами и ребристой кишкой впереди. Мне принесли красный детский противогаз с носом. Он мне очень нравится, и я его с удовольствием примеряю. Нос вворачивается вовнутрь, и им надо протирать запотевшие стёкла, но я этого не умею.

По небу иногда летает самолет. Брат поет: «Самолет летит – мотор работает, а там поп сидит, картошку лопает». Самолёт похож на стрекозу, а кто такой поп? И чего он там сидит? Иногда брат меняет попа на мое имя, и тогда я обижаюсь. Потому что мне не нравится слово «лопает». Да и что такое картошка – тоже не знаю. Рис, плов, лапша, лепешки – это понятно, и это вкусно. Особенно вкусна манная каша на молоке. А что такое картошка? Я ее никогда не пробовал. Один раз дали попробовать кавардак. Это по-узбекски такой вариант французского рататуя. По-русски это тушеная картошка с капустой и мясом. Селянка называется. А если без капусты, но с томатом – то кавардак. Там картошка. Картошка – это невкусно. В Средней Азии до войны картошку еще не районировали, и она была, как мыло.

Виноград «Дамские пальчики», искристо-снежная бухарская халва из очищенных от тонкой кожицы ядер грецкого ореха, кишмиш, блестящие сосульки виноградного сахара на шпагате. Сосульки почему-то вешают на нитках под потолок и в дверные проемы. Сахар красивый, но не очень сладкий, практически чистая глюкоза. Грызть его не получается, он твёрдый и гремит по зубам, как стекло. В крупных кристаллах даже обычный свекольный и тростниковый сахар не имеет столь сильно выраженного сладкого вкуса. Точно так же как и соль. Она не очень солона в виде крупных желтоватых прозрачных кристаллов так называемой верблюжьей соли. Её выдают в пайке большими кусками размером в два кулака. Она твёрдая и крепкая и её не очень-то растолчёшь. Чтобы сделать её более солёной и пригодной для употребления, эту соль надо растворить в воде и потом на сковороде на сильном огне выпарить при постоянном помешивании. Тогда она становится тонкокристаллической, белой и очень солёной. Так у нас в моем детском Узбекистане и делалось.

Мы живем в маленьком доме, один торец которого примыкает к университетскому саду, заканчивается саманным дувалом, а другой глядит на красный кирпичный университет. Между домом и университетом неглубокий арык, вытекающий из-под дувала, и на его берегу в десятке шагов от дувала – большое миндальное дерево. За дувалом, где-то там, далеко-далеко, на юге, где все время солнце, на фоне всегда яркого синего неба виден похожий на ромашку ветряк, у него тонкая ажурная лестница. По ней вверх лезет крохотный, с мой палец узбек в полосатом халате и в тюбетейке. Я вижу мельчайшие детали, тонюсенькие перекладины лестницы и полоски на халате узбека. Гляжу, как он лезет вверх, и мне становится не по себе. Кажется, что он обязательно упадёт. На берегу арыка мама поймала руками суслика, и он ей покусал руки. Была кровь, руки заливали йодом, мне страшно и жалко маму, а она смеётся.

У нас есть чёрный чемоданчик – патефон с выдвижной никелированной коробочкой на углу. Там иголки. Тётя Надя его часто заводят блестящей кривой ручкой, ставит на пластинку круглую головку, из патефона и поют про то, что «нет на свете краше нашей Любы», - про «Любу-Любушку, Любушку-голубушку». Особенно нравится «как кораллы – розовые губы». А ещё про то, как «Живёт моя отрада в высоком терему…» и – «Я знаю у зазнобы есть сторож у крыльца». А еще «По военной дороге шёл в борьбе и тревоге…», «Стань, казачка молодая, у плетня…». Мы с братом бегаем друг за другом с конвертами от пластинок на голове. Это очень интересно. Он размахивает саблей, и мы полны энергией бега по кругу. Иногда конверт наползает мне на всё лицо, и тогда можно смотреть сквозь круглую дырку, что делает всю затею ещё интереснее.

Брат ведет меня в здание университета. Там очень длинный темный коридор с единственным окном в самом дальнем конце. Прямо как тот тоннель, в котором я сижу. Ходить по коридору страшно, и мы бежим на свет. В нишах стоят белые скелеты обезьян и человека. Их почему-то надо бояться, хотя мне и не страшно. Просто брат пугает, громко орёт и значит мне тоже надо визжать. Самая последняя дверь перед окном, справа – геологический музей. Тут все свои. Мама работает где-то тут, но что значит «работает» - непонятно. Там за дверью просторно, много стеклянных витрин с красивыми камнями, там светло и тепло. Крыша музея стеклянная; прямо у входа стеклянный ящик и в нем в камышах приготовился к прыжку полосатый тигр. Глаза зеленые, злые. Мне страшно.

Брат большой и хороший, почти как Кузьмич. Он отстает от сверстников, потому что у него лямблии и малярия и малокровие. Его надо лечить. Слово «лямблии» красивое и знакомо мне всю жизнь от самого ее начала. Его часто повторяют все вокруг. Брат весь жёлтый, его поят акрихином, и он писает ярко жёлтым. Я ему завидую. У него вон сколько всего интересного, а у меня – ничего.

Я вообще очень завистливый и жадина. Мама мне так и говорит, что у меня глаза завидущие, а руки загребущие, и что я этим похож на паука. Мне так не нравится, я об этом часто думаю и я так не хочу. Это на короткое время и до некоторой степени приостанавливает приступы жадности. Но всё равно, как только увижу, что брату что-то дали, а мне – нет, тут же поднимаю вопль. И если это даже лекарство, то мне тоже его надо. Акрихин жёлтый и горький. Его я не хочу. Я всегда слежу, чтобы ему не дали больше, чем мне. Нам иногда дают по какому-то поводу красный стрептоцид с сахаром. Это вкусно, и от него очень красиво писать, ярко-красным. Особенно если писаешь на снег. Мы с братом стоим у двери и писаем в снег. Очень красивые узоры красными полосками на белом фоне. И сахар я люблю. Мама иногда уезжает в Ленинград и привозит с собой шоколадные жёлуди. Это очень красиво и вкусно. А еще «раковые шейки» – такие полосатые конфеты, похожие на шелковые подушечки и на узбекские полосатые халаты. Люблю всё узбекское.

В четыре года я читаю уже свободно. Про Тараканище и про Крокодила, и про Репку. А еще «Идёт бычок, качается…» Естественно, меня интересовали учебники брата. И еще в Самарканде, перед самой войной, в учебнике по истории я видел у него портрет Троцкого, но он был густо, зачиркан фиолетовыми чернилами, и разобрать его лица было уже никак нельзя, хотя подпись под этой мазней сохранилась. И это был Троцкий. Интересно, почему эта политически важная пустяковина, эта мелочь так врезалась в память ребенка? Значит, что-то привлекло к этому факту моё детское внимание. Ведь как сейчас перед глазами стоит этот фиолетовый, до дыр исчирканный пером прямоугольник, в левой нижней трети страницы из газетной бумаги. Вот и говори, что дети ничего не помнят. Помнят всё, и намного более того, во что могут поверить взрослые. Самое странное в этом то, что дети многое понимают на вполне взрослом уровне.

Война началась в тот день, когда мы с моей верной спутницей тётей Надей гуляли под деревьями в Абрамовском бульваре, прямо против университета. День был жаркий, а на бульваре под деревьями сумрачно и прохладно. Кто-то закричал, что война; поднялась какая-то суматоха, все куда-то побежали, а мы с тётей стояли и смотрели, как по улице поехали грузовики. В кузове рядами сидели дядьки на лавках. Машину сильно тряхнуло, и один дядька выпал с заднего борта спиной на булыжную мостовую. Машина встала, к дядьке бросились со всех сторон, у него голова стала буро-красной. Меня зачем-то куда-то утащили. Везде говорили про войну.

В самом начале войны при переезде из Самарканда в Ташкент, которого я вовсе не помню, нас обворовали цыгане. С этого момента наша жизнь коренным образом изменилась. Мы стали не просто бедными. Мы слали нищими. Украли всё – деньги, посуду, документы, абсолютно всю взрослую и детскую одежду. Осталась только библиотека в нескольких деревянных ящиках. Я потом на ящике с книгами некоторое время спал. Мама очень плакала. Она часто и надолго уезжала в Кызыл-Кумы, в пустыню и надолго оставляла нас одних. Нам часто было нечего есть. Правда, продукты какие-то нам, видимо, всё-таки оставлялись. Помню большую сетку на стенке, полную азиатским сахарным луком. Его можно было есть прямо так, без хлеба, но много не съешь, и мы его пекли в печке на углях. На окне стояла большая банка и в ней густой отвар из крупного чёрного шиповника. Его можно вытаскивать рукой и есть. Вместе с зёрнышками. Брат отправлялся на промысел, лазал вместе с соседскими узбечатами по садам и приносил полную пазуху ворованного урюка, сажал меня на траву под дувалом, из-за которого появлялся внезапно, высыпал всё богатство передо мной и говорил: «Ешь!». Потом колол камнем косточки, и это было самое вкусное.

Мы не всегда жили на кафедре в университете. Нас поселили в классе закрытой школы. Школа стояла на взгорке, над Алайским базаром. Алайский базар – это небольшой в то время пятачок, занятый торговыми рядами. Тут столпотворение: арбы, огромные, с мой рост круглые казаны с пловом, мангалы с шашлыками, орут ишаки, ходят бабаи в полосатых халатах и чёрных остроносых чувяках, в белых чалмах и в ферганских тюбетейках. У нас тоже есть ферганские тюбетейки. Они чёрные, и на них вышит особенный узор, по форме напоминающий стручок перца. Где-то тут рядом, в паре сотен метров располагается пивзавод, с которого время от времени наша тётя Оля носит какое-то вонючее пойло под названием «барда». В ней есть пивные дрожжи, и это надо глотать, хоть ложку. Живём в бывшем классе. На стенке пальцем протираем побелку – и там чёрная классная доска. В комнате много света. На окне электрическая плитка с открытой спиралью, на которой брат иногда жарит мне кусочки хлеба. И это особенно замечательно вкусно, если добавить ядрышко грецкого ореха. Школа в глубине двора, перед ней большой участок, вскопанный под огород. Мама сажает проростки кукурузы. Я ползаю по грядкам, отыскиваю зёрнышки и тут же их поедаю. Мама сперва ругает меня, потом плачет. Я нахожу на помойке у уборной кочерыжку и пытаюсь её съесть, но у меня её отбирают. Я предлагаю её посадить в грядку, чтобы выросла капуста. Потом раскапываю и всё-таки съедаю. Терпеть, пока она вырастет, у меня нет мочи. Так хочется есть.

Выходим с братом поутру за забор на улицу. Улочка кривая, вся глиняная. Прямо против нашего дувала огромная лужа чего-то буро-красного, похожего на студень. Здесь ночью кого-то зарезали. Так говорит мой многоопытный брат, который знает всё.

У меня на ногах очень гибкие и цепкие пальцы; брат говорит, - как у обезьяны. Я ими цепляю и щиплю своего брата, а он брыкается и вопит. Могу двумя пальцами ноги подобрать с земли бумажку, или спичку. Брата это забавляет, он так не умеет. Пальцы очень удобны для того, чтобы на улице подбирать огрызки и потерянные ягоды винограда и урюковые косточки. Никто не замечает, что я подбираю огрызки, поднимаю ногу, быстро хватаю огрызок и немедленно отправляю в рот.

Порой мама привозит откуда-то пучки толстых стеблей ревеня, в ее рюкзаке были куски и шарики курта (сушеный соленый овечий сыр), и мы с удовольствием все это пожирали, а мама говорила, что это очень полезно. Как-то в Ташкенте, нас кормили зеленым супом из щавеля. Зеленые щи – это тоже очень вкусно. Вообще вкусно всё, что можно есть. Брат вдруг выплевывает на ложку что-то круглое и белое. Я ору, что ему дали макаронину, а мне – нет. Он весело хохочет. Оказывается, у него только что выпал жевательный молочный зуб, прямо в ложку. Он мне его предлагает в утешение, но я не хочу.

Всё с детства со всех сторон слышалось, что я не успел того, не выполнил сего. И надо куда-то бежать, идти, спешить, не опоздать бы… А спешить всё время было надо.

Вот меня волокут за руку в круглосуточный детский сад, аж на тот конец Ташкента, к арыку Салар… Я упираюсь и ору, не хочу в детский сад. Сажусь на асфальт и реву. Мама сердится, ей некогда, она опаздывает. За опоздания сажают в тюрьму. Мне-то это неизвестно.

Бабка, мамина мама, злющая, как кобра, польских кровей панна Анна Михайловна, увезла брата в рыбацкую артель, в колхоз имени Горького под Ташкентом. Он там готовит рыбакам кулеш и приезжает в розовой, в белую горошинку, косоворотке с пояском. Он привозит с собой рыбу, урюк, сахар и лепешки. Он взрослый. На четыре с половиной года старше меня. Про кулеш я знаю, где-то как-то пробовал. Он вкусный, из пшена, с жареным луком и с маслом. Бабка вместе с нашей спасительницей, самоотверженной труженицей, маминой родной сестрой, добрейшей души матерщинницей, тетей Олей работают в этом колхозе. Они ещё до войны приезжали к нам сперва в Самарканд. Бабку точно помню, помню её злобное шипение, её жёсткие руки, когда она брала меня и чесала где там у меня чесалось, быстро швыряла в постель и уходила в другую комнату, где гремел её злобный голос. Потом бабка с тётушкой вовсе переехали в Ташкент то ли из Ленинграда, то ли из Белоруссии, где их родной дом в селе Любашк


Каталог: attachments -> article
article -> ҚазақТҰтынуодағЫ
article -> Элективті пәндер каталогы мамандық 5В070400 «Есептеу техникасы және бағдарламалық қамтамасыздандыру»
article -> Аудит пәнінен курстық ЖҰмыс жазу жөнінде әдістемелік нұСҚаулар, тақырыптар
article -> Капиталдыњ ауыспалы айналымы мен айналысы
article -> Кафедра Правового регулирования экономических отношений
article -> Қазтұтынуодағы
article -> Конспект урока биологии по теме: «Биотические связи в сообществе»
article -> ҚазтұтынуодағЫ
article -> Ќазтўтынуодаєы
article -> 1. Оқу-танысу практикасының мақсаты мен міндеттері


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет