Не гложет ли тебя забота, о Волька


ово Витебской губернии. Любашко



жүктеу 0.51 Mb.
бет2/3
Дата03.04.2019
өлшемі0.51 Mb.
1   2   3
ово Витебской губернии. Любашково в войну - под немцами. Массу народных посказулек, основная часть которых ядрёная, я впитал от моей воистину великой духом тётушки. В этом арсенале есть народные белорусские песни, сельские мудрости и высказывания на любой случай жизни. Жаль, в основном, матерные, не могу воспроизвести, да и не вспомню так специально. Но при всяком удобном случае сами так и вылетают. Уж очень смешные, и всегда кстати.

Тётя Надя умерла в больнице, и мама плакала, упёршись спиной в шкаф. Она плакала часто. Пришло извещение, что без вести пропал на войне её брат, великан дядя Серёжа. Потом оказалось, что со своей бригадой тяжёлой дальнобойной артиллерии, которой он командовал в чине полковника, он попал в окружение. Снаряд попал в его командный пункт, и его завалило. Так и откопали стоящим у печки, совершенно оглохшим, но без единой царапины. С тяжёлой контузией он долго провалялся в госпитале. Потом всю жизнь у него на левой половине лица был тик. Дошёл-таки до Берлина, после войны служил в Германии, потом в Гомеле, потом заканчивал академию, уволен на пенсию во времена Хрущёва. В стройном подтянутом дядюшке было около двух метров роста и сто двадцать килограммов веса. Когда он в Самарканде поднимал меня над головой, я доставал до потолка. Мамин отец, псаломщик, первый скрипач на всю Витебскую губернию, вообще был ростом два метра и три сантиметра.

Я хожу в круглосуточный детский сад. Бегу с какими-то пацанами. Вот пересек с проводившей меня до этой точки мамой огромный тенистый Бульвар. Здесь мы расстаемся. Там на высоченных закрывающих все небо деревьях висят огромные широкие стручки, похожие на коричневые кривые кожаные сабли. Они падают на землю, их можно расщепить, внутри мелкие черные бобы и вокруг них всё намазано каким-то повидлом, оно горько-сладкое и неприятно пахнет. От него тошнит. Все равно немножко полизать можно, и ведь не отравился. Бобы есть запрещено. Можно отравиться, поэтому лучше не пробовать.

Где-то справа на выходе из Бульвара кино. Меня туда как-то водили. И давали солёный баклажан. Это замечательно вкусно. А еще там цирк, где внутри круглой клетки по вертикальной сетчатой стенке носится бешеный мотоциклист. Видел, водили. Но кроме этого бешеного мотоциклиста, ничего в памяти не осталось. Потом, как перейдёшь через широкую дорогу - узкая кривая улочка, чуть под уклон, в начале которой на земле сидят узбечки, все в цветастом и с множеством чёрных косичек. Дальний конец улицы резко обрезан крутым высоченным обрывом, внизу под которым беснуется шумный Салар. Вдоль нашего берега густые заросли деревьев и дувал. Он ограждает детский сад, куда я хожу. Детсад располагается на высокой террасе. С вершины дувала, под террасой видно, что внизу, в Саларе в пене мотается на веревке большой, с полтора метра в поперечнике, мокрый дощатый щит, вроде калитки, привязанный к деревьям. На этом щите иногда с криками болтаются большие мальчишки и мужчины. Они стоят в потоке, держась за верёвку, щит подпрыгивает, летят брызги. Это национальная узбекская забава, вроде сёрфинга. Говорят, что иногда смельчаки убиваются и тонут в Саларе. Мы, дети, боимся подходить и глядеть вниз. А если посмотреть мимо деревьев вдаль, то там далеко полнеба занимают огромные снежные горы. Они в синей дымке и сами какие-то светло-голубые, белые по краям, прозрачные. Это Гиссарский хребет. Горы – это красиво, наверное, нет ничего красивее. Туда на работу ездит наша мама. Она геолог. Люблю горы, потому что это мамины горы.

Узбечки продают кислое молоко и еще что-то очень вкусное. Но это нам, мальчишкам из детского садика, недоступно, а потому неинтересно. Главное – кислое молоко. Узбекское кислое молоко у нас дома называется мацони. Оно, конечно, может, и по-другому называлось в Узбекистане, но моя мама, проведшая несколько лет на Кавказе, где работала экскурсоводом на Военно-Грузинской дороге, привезла домой название кислого молока и его закваску из Грузии. В Грузии это – мацони. Хорошее грузинское название. Это название, и само кислое молоко - мацони (а, может, и культура грибков), видимо, было в использовании и в Самарканде. Какая-то знакомая девочка с черными волосами, обрезанными параллельно линии бровей, еще в Самарканде, там в УзГУ, говорила вместо «мацони» - «пацони». И я ее за это очень осуждал в мои неполных три года. Я на нее негодовал, даже ненавидел ее за это кощунство. С тех пор не люблю причёсок, когда чёлку на лбу обрезают параллельно бровям. Особенно если волосы чёрные. Ишь ты, - «пацони!» Вспомнился анекдот про разговор двух хохлов. «Знаешь, Мыколо, як москали наше пыво зовуть?» «А як?» «Пи-иво!» «Пи-и-во?! Ото вбыв бы!»

Кислое молоко, как его ни называй, - так приятно пахнет! Можно пройтись между рядами. Мальчишки протягивают руку и просят попробовать. Им иногда дают, но чаще гонят, отмахиваясь длинными деревянными ложками. Я просить стесняюсь. Мама не разрешает. Знаю, что просить стыдно. Вдруг одна узбечка подманивает меня и протягивает деревянную ложку с мацони и кладет мне на руку дрожащий холодный, кусочек. Мне стыдно, но я глотаю этот неожиданный кусочек кислого молока, быстро говорю «спасибо» и немедленно убегаю. Жаль, этот счастливый случай был всего раз… И с благодарностью вспоминаю добрую узбечку.

Справа по ходу к детскому саду - одноэтажный светло-розовый штукатуренный дом под железной крышей. Тротуар чистый, цементный. Полито водой. Приятно пахнет влажной пылью. В середине фасада крыльцо с навесом на кованых ажурных укосинах. У открытой по случаю жары двери с тюлевой занавеской горшки с цветами. Называются олеандры, я знаю. Тут живет Жид Пархатый. Он страшный, хотя я его никогда не видел. Здесь надо быстро перебежать на ту сторону проулка и громко орать: «жид пархатый, жид пархатый!» и изо всех сил драть вдоль по улице. Так надо. Так делают все. И я тоже.

Знаю что что-то узбекское соответствует чему-то русскому. Но соответствия между словами нам никто не объясняет. Узбечата и так знают, а нам вроде бы и не надо. Воспитательницам не до нас. Они обсуждают что-то про «Баттерфляй», поют какие-то арии, красят ногти, заплетают узбекским девочкам сорок косичек, кормят нас каким-то странным обедом и укладывают спать под простынями на сквознячке. В супе с макаронами попадаются белые червячки, сидящие внутри макаронин. У них чёрные головки, а сами они уже сварились и не дёргаются. Но это ничего. Были бы макароны. Макароны чаще серые, чем белые. Но это даже вкуснее. После сна - полдник с кусочком хлеба – и все на прогулку вниз по косой тропинке вдоль обрыва на кукурузное поле. Выносить хлеб на улицу запрещено. Его на выходе при обыске отнимут, поэтому я крошу свой кусочек и крошки насыпаю в нагрудный кармашек рубашки, чтобы потом помаленьку сосать. Взрослым до нас нет никакого дела. Знаю, что если узбекам скажешь «нон манга бэр», то могут дать кусок лепёшки. А могут и прогнать. Эти слова можно говорить только в самом крайнем случае, но чтобы мама не знала. А если узбечонок кричит - «Апа-мазга-ай-та-шкиряк, вой-вой-вой!», надо удирать, потому что это он так грозится пожаловаться на тебя своей маме.

В круглосуточном садике, куда меня отдают на неделю, а то и на месяц, в зависимости от того, как надолго уехала в Кызыл-Кумы мама, половина - узбечата. Девочки с сорока косичками. Они в шёлковых полосатых платьях. Хором поем узбекские песни: «А-ку-я-ни а-ла-мат, иссен-берден са-ла-мат», а еще «Учу-кучу-ку-за-кум, чарчамайса-кеч-бер-сан». И потом по-русски вроде как бы с узбекского «ну-ка, красный мотылёк, сядь сюда на бугорок, расскажи, как ты живёшь и порхать не устаёшь». Не обязательно, что узбекский текст соответствует русскому. По сию пору не уверен. Я оглядываюсь по сторонам. Теперь «порхать» можно без страха. За это ничего не будет. И теперь Жид Пархатый – тоже, наверное, не так уж и страшно. Но никто не пробует. «Пархатый» на улице около того дома - опасно, а «порхать» - это ничего, всё в порядке вещей. Странно… Кто-то из русских мальчишек на прогулке этого «Акуяньего Аламата» переделывает: «Акаянный Аламат, обоссатый перден Саламат». Так хоть что-то начинает иметь смысл. Лингвистика – великая вещь! А дети в ней разбираются как никто другой.

Вчера у меня украли блины, которые мне на прощанье дала мама. Вечером я их спрятал под подушку, чтобы потом не спеша съесть. Посмотрел утром под подушку, а там ничего нет. И никто ничего не знает, хотя ещё вчера один толстый мальчишка подходил ко мне и спрашивал, что это такое у меня. И я ему сказал, что это блины. Он сказал «дай блины», а я не дал. Там и так было мало, а я всё время хочу есть. И я жадный, потому что маленький и голодный. Хожу к уборной у дувала. Это такой саманный забор. Саман – это плотная смесь из глины и рубленой соломы. Очень прочно, не трескается и в землетрясение не разваливается. Солома глину держит. Узбеки любят говорить: «работал якши – кушай лапши; работал яман – кушай саман». За дувалом, внизу, под крутым склоном шумит Салар. Там шумно, страшно и опасно. Уборная под большим белым сопливым тутовником. Тутовник бывает чёрный, красный и белый. Чёрный душистый и кисло-сладкий, а белый – сладкий, без особенного запаха, и из него вытекает липкий слизистый сок. Поэтому он называется сопливый тутовник. Ягоды падают прямо на землю. Узбечата гадят прямо на землю у стенки уборной и под дувалом и подтираются кусочками глины, или пальцем об стенку. Стенка вся в коричневых запятых. На земле всё усыпано тутовником. Много раздавленных ягод. Я собираю и ем. Они почему-то солёные.

Вечером мне обидно и тоскливо, и нет моих блинов. Так хочется к маме. Придумываю трубу, чтобы прямо к маме - в пустыню. Труба называется долгослышка, и по ней можно с мамой разговаривать. С тем и засыпаю.

Стою на каменном мосту в центре Ташкента, где-то недалеко от университета, ухватился за перила и гляжу вниз. Мимо куда-то идут люди. Жарко. На ногах белые лапоточки из хлопковой верёвки, чтобы ступни не обжигал расплавленный асфальт, песок и горячие камни мостовой. Внизу бурный водный поток мутного коричневатого Салара. Вода бурлит, шумит и куда-то несётся под мост, прямо под меня. И вдруг меня ни здесь, ни вообще нигде нет. И никого вокруг нет. Не помню, как и через сколько времени я откуда-то пришёл, то есть возвратился в себя. Опять я здесь, снова в своем теле, но того моего отсутствия мне очень жаль. Где был, что делал, сколько времени моё тело стояло здесь без меня, - не знаю. Где-то Там было хорошо. Возвращение было в какой-то степени неприятным. Как будто вот только разоспался, а тебя грубо разбудили. Жаль, что вернулся. Так хотелось обратно. Куда? Сейчас я понимаю, что такое состояние называется медитацией. Но вот беда – разучился начисто. Само пришло, само ушло.

Потом, всё ещё в самом начале той же трубы, но она уже на моем конце потолще, я первоклассник, и на том, дальнем узком конце впереди яркий свет – там ДЕСЯТЫЙ КЛАСС!!! Там все уже Взрослые, Десятиклассники. Они по утрам на школьном плацу маршируют под «Егерский марш» и со штыками идут на фронт. Я – ученик первого «А» класса Сталинской Военизированной Школы Номер Пятьдесят города Ташкента. Кстати, в те годы все составные многословные названия писались с большой буквы в каждом слове. Англичане и сейчас так делают. Когда мама привела меня в школу, директор сказал, что стоять надо смирно (это мне понятно, и я замер), а руки надо держать по швам. И вот тут я ничего не понял. По швам – это как? Каким таким «швам»? В школу хожу одетым в китель, военные брюки с узкими кантиками - лампасами, под кителем грудь обернута газетой и перевязана бечёвкой для тепла, потому что мороз он и в Ташкенте мороз. На голове пилотка с розовой в мелкую белую полоску подкладкой, где чернилами написано моё имя. Дома, во дворе университета, по оттаявшим глиняным бугоркам скачем босиком. Лужицы между бугорками затянуты ледяными стёклышками, и на них наступать холодно.

Брат, кажется, опять во втором классе. А может, и в третьем. Он из-за болезни отстал от своих сверстников. Да его и не видно в ближайшем окружении. Наверно, его увезли куда-то, может быть, в колхоз имени Горького. Такие слова я слышал часто. Колхоз имени Горького специально организован под Ташкентом для высланных с Дальнего Востока корейцев, которых выселили перед войной: кого - на Сахалин, кого - в Узбекистан, чтоб не мешались тут в Приморье под ногами. А то уж очень они сильно похожи на японских шпионов. У меня позднее были два друга корейца. Оба хорошо знали этот колхоз. Один из них был родственником Ким Ир Сена. По крайней мере, его «Ким» писался теми же самыми китайскими иероглифами. У корейцев это – признак принадлежности к одной семье.

Машины на городских улицах до войны – большая редкость, и мальчишки, и я, хотя и медленно, но в том числе,- бегают смотреть на них за квартал, а то и за два. Обычно на дороге полно лошадей, ишаков. На ишаках в специальной деревянной клетушке, сделанной из точёных деревянных палочек, раскрашенных в разные цвета, напоминающей детские качели, сидят бабаи в длинных ватных полосатых халатах, в чалмах, тюбетейках, с длинными бородами. На ногах – чёрные чувяки с загнутыми вверх острыми носами. Женщины ходят пешком, накрытые с головой, их лица закрыты чёрной сетчатой паранджой. Через много лет в обиход (по крайней мере – наш, семейный) вошло слово «чадра». Над дувалами торчат длинные шеи верблюдов. Они страшно ревут, непрерывно жуют, а с губ у них капает белая мыльная пена. Верблюда нельзя дразнить – плюнет. И это почему-то очень опасно для детского здоровья. Мы верблюдов боимся.

Где-то там война. По улицам ездят грузовые машины. А ещё танкетки. Что такое танкетки – не знаю, но слово очень солидное, и если ты знаешь, как про них надо говорить, - ты уже приобщён к взрослым. У грузовиков вместо задних колес под кузовом гусеницы, а в кузове сидят зеленые люди, и у них на головах красивые матово поблескивающие пельмени. У меня бегут слюнки. Я очень люблю пельмени, которые ел очень давно, ещё в Самарканде, откуда мы уехали давно-давно, в самом начале войны. На всех углах, на столбах рупоры радио в виде широких цветов петуньи, но только серого цвета. По радио всё время играют марши, песни про Сталина, про артиллеристов, которым Сталин дал приказ, про винтовку, которая бьет метко и ловко. Я слов про винтовку не понимаю и пою то, что мне ближе и понятней «Эх бей, винтовка, Ме-е – Каловка, без пощады по врагу. Я тебе, моя винтовка, острой саблей помогу!» Что такое Каловка не знаю, может, «головка»... Пробую и так, но что-то неладно, нескладыня какая-то получается. «ме-е головка…» Да нет, по радио звучит явная Каловка. А «ме-е» вопросов не вызывает, оно и так понятно. Козы вон кричат «ме-е!».

Сейчас я, как всегда - голодный, собираю пальцами ноги, чтоб не заметили из окон университета, случайные корочки хлеба, если повезет - засохшего сыра, трескучие солёные хребты селедки, которые бросают во время переменок студенты Среднеазиатского госуниверситета. Университет до 1960 года носил название Средне-азиатский государственный университет (САГУ), до 1923 года - Туркестанский государственный университет (ТуркГУ). В САГУ студенты отдыхали у круглого фонтана во дворе, за линией посадок чёрного тутовника. На тутовнике ягод нет, нет и тонких веток, нет и листьев. Их все срезали на корм шелковичным червям. Фонтан круглый, вроде вазы на толстой ножке, окружён бассейном с полированным краем, по которому, если его облить водой, так хорошо кататься по кругу на голом пузе. Вот только пупок натирается. Барьер надо чаще поливать водой.

На площадке перед внутренним фасадом университета стоят железные ящики с песком на случай пожара и в песке всегда валяются дохлые лягушки, которых выбрасывают после их препарирования студентами- биологами. Здесь всегдя отвратительно воняет. Мы эти места обходим, нол именно здесь, во дворе по вечерам носятся стаи писклявых летучих мышей, которые гоняются за мошками. Мошкара стоит тучей. Мыши бесшумно носятся над головой. Если бросить вверх камень, можно случайно сбить мышь Я много раз видел таких зверушек в руках у мальчишек. Они говорили, что мышь в полёте может сесть на камень, и камень приносит её на землю.

Внешний фасад двухэтажного кирпичного здания университета – излюбленное место ночного отдыха саранчи, которая висит на швах между кирпичами вниз головой, зацепившись длинными задними ногами. Саранчуки красивые, когда раскрывают крылья и летят, их крылья похожи на широкий алый веер. У самок длинные яйцеклады, похожие на кривую саблю. Мы думали, что это самцы и что у них такое жало. Перед университетом высажен густой тенистый бульвар. Его называют «Сквер».

Дворник Садык гоняет нас от фонтана, машет метлой и кидается камнями. Матерится по-русски и по-узбекски. Мы знаем некоторые слова, как по-русски, так и по-узбекски, но не понимаем их значения. «Онайнэ кутынгский, джаляп!». Потом, через много лет, в списках членов Политбюро я замечал фамилии выходцев из Узбекистана. Там были и Кутаков и Джаляпов. Была и разновидность Джаляповых - Джелепов. Тут вспоминаю Николая Васильевича Гоголя, который писал, что нет в природе ни одного бранного, или неприличного слова, которое не было бы дано человеку в виде клички, прозвища, иди фамилии. Что, впрочем, одно и то же.

Запахи и вкус запоминаются на всю жизнь. Еще от того фонтана очень люблю сухие скрипучие сырные корки и засушенный на солнце хлеб, особенно его чёрные пригорелые корочки, которые студенты почему-то бросают на землю. У корочек особенный приятный острый запах. Такой бывает только у хлеба, высохшего под жарким солнцем. У меня от такого запаха и сегодня текут слюни и что-то ёкает внутри. Это и есть та самая биологическая память на запахи, которая служит главным ориентиром в мире животных. Моё тело с его всяческими сенсорными причиндалами – тоже животное.

Если пойти на хозяйственный двор, что сразу за фонтаном и скрытым под дерновой крышей подземным хранилищем чего-то соблазнительного, стеклянного, но запретного, то там дальше, справа университетские конюшни. Там содержатся серые ишаки, высоченный рыжий конь Васька, которого готовят для фронта. У Васьки мягкая бархатистая грудь с белым треугольником. Ишаки иногда выпускают длинный, с полметра черный кутак, которым они гулко шлепают себе по круглому брюху. Потом долго и много писают. Нам очень интересно. Деревянные корыта с сеном и овсом. Под навесом, в одном корыте, возле верстака с электрическим фуганком, который запрещено трогать, много сухих солёных сомовьих голов для ишаков и для Васьки. Наша тётушка работает конюхом. Мы пытаемся есть сомовьи головы, но они твердые, как камень. Мы их лижем и мусолим. Ишаки и Васька ими хрумкают с наслаждением. Вот зубищи!

Брат лезет под морду к Ваське, гладит его мягкую грудь. Роется руками у него под мордой в сене. Вдруг конь резко опускает морду, хватает его зубами за бедро, братец делает гигантский прыжок и с ужасным воплем несётся по двору. На бедре быстро наливается страшный синяк. Мне страшно и жалко брата. Я громко реву. Прибегают конюхи, и нам попадает ещё и от них. Нас гонят вон. После этого мы сидим на дувале и всем проходящим узбекам кричим «лашпек думана, насрал в пиала!». В нас бросают камнями и страшно матерятся по-русски. Мы удираем, и все довольны. С тех пор в моём вкусовом арсенале накрепко засела любовь к солёной сухой рыбе, пусть даже и несвежей. Мне всё равно. В детстве я любил всякую дрянь, хоть мало-мальски напоминающую съедобное. Чувство брезгливости нам не привито. По крайней мере – мне.

В память накрепко вбит адрес: «Карла Маркса тридцать три». Это на случай, если потеряюсь в городе. А до того были слова «УзГУ, Абрамовский бульвар». Это в Самарканде, где я родился в тот год, когда басмачи повырезали всё русское население. Слова-то какие: «Шахизинда», «Медресе», «Регистон» - засели в памяти с детства. Во дворе УзГУ красивые розы. Розы везде, в саду, в палисадниках, на тарелках и в виде узоров на тканях. Много вьющихся роз на решетках беседок. Очень люблю розы в виде орнаментов на стенах, на тканях, на пиалах, на тарелках и чайниках.

Потом начало моей трубы переехало в разбитый до основания Воронеж. И здесь опять сначала живём в университете, опять на кафедре исторической геологии и палеонтологии, но теперь адрес, чтобы не потеряться, - «Проспект Революции двадцать четыре». Ходить по городу страшно. Везде сплошные обгорелые остовы домов. Практически не выходя на улицу, лишь короткими перебежками поперек дорог, сквозь город можно пробежать по развалинам в любом направлении. Рядом с университетом, странным образом не пострадавшим от бомбёжек, стоит остов штукатуренного темно-красного здания. На стене закопчённая мемориальная доска, извещающая, что здесь в 1919 году размещался штаб Будённого. Все остальные дома вокруг разрушены и сожжены термитными бомбами. Только напротив сохранился салатно-зелёный домик аптеки с львиными мордами с кольцами в пасти. На стенах всех домов надписи «Проверено, мин не обнаружено», стоит дата и фамилия сапёра, проводившего осмотр. Брат лезет в подвал штаба Будённого и вылетает оттуда с устрашающим воплем, тащит засохшую скрюченную человеческую руку и сует ее мне под нос. Я ору и удираю в ужасе. Везде полно бандитов. Ходят страшные слухи про «Чёрную кошку». На моих глазах в центре города, прямо у дома офицеров в вечерних сумерках на улице парень ножом убил мужчину и бросил ему на лицо пиджак. И спокойно ушел. Никто и не шевельнулся.

Длина моей трубы всё еще очень велика, я классе в четвёртом, или пятом, на том дальнем конце, что впереди, - ещё более яркий свет – ДЕСЯТЫЙ КЛАСС!!! Там все уже взрослые, десятиклассники. Но уже на войну не забирают, а все идут в университет. А вот из нашего класса парня забрали в армию. Он был большой и добрый, валил нас всех в одну большую кучу-малу, накладывал новых сверху, и мы с восторгом бросались на него.

Из той точки, где я нахожусь, уже сейчас видно в обе стороны. Вот только тот конец, что позади, стал непомерно длинным, и где-то в неясном мареве теряется ее начало. А самого начала трубы и вовсе не видать. Да и было ли оно, это начало! А тот конец, что впереди – все ещё какой-то очень отдалённый, и лишь отметки в виде многочисленных годов, которые бегут по кругу с ускорением, всё возрастают по числам, а неизвестно на чём основанное предположение о том, что этого конца скоро не предвидится, становится всё менее вероятным.

Оглянусь назад, посмотрю, что в моей собственной горсти - а там ничего существенного. Хотя поплутал по глобусу изрядно. Бывал, бывал-таки кое-где, много смотрел вокруг себя. Вроде того дурня из английской песни. Сидит на холме и смотрит на мир. И глаза в его голове видят, как мир вращается вокруг самого себя. Мне такое видение мира очень даже симпатично. Вообще-то это первейший прием честной научной регистрации процессов в окружающем нас мире. Ни тебе забот, ни планов. Сиди себе и гляди. Как в той русской частушке: «Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице. Выражает на лице, что сидит он на крыльце».

В оправдание скажу, что если по-честному, то я никаких особенных планов для себя никогда и не строил. Просто подбирал то, что валяется на дороге перед самым моим носом. И вся мудрость. Ну, хотел, хотя и не планировал, покончить с полным курсом детского сада и стать школьником. Это не было тягой к школе, или к знаниям. В этом я не грешен. Нет-нет, вовсе нет. Очень хотелось больше не ходить в обрыдлый детский сад, где всё было мне отвратительно, чуждо и мерзко. Там я для всех был чужой. Точно так же хотел поскорее покончить с обрыдлой школой, где всё было еще более чуждо, отвратительно и мерзко. Там я тоже был всегда и почти для всех чужой. Была, правда четверка друзей. Все мы упросили родителей купить нам входившие тогда в моду синие лыжные костюмы. И прозвали нас «синепузые».

А что потом-то? А потом – никаких планов. Всем велено получать высшее образование, а кто не мог по каким-то причинам – в ремесленное училище. Такова была ориентировка со школы. Интеллигенцию-то в революцию и в войну повыбили, общий интеллектуальный уровень страны понизился - ниже некуда. Все учителя говорили – надо либо поступать в высшее учебное заведение, либо идти в дворники. В дворники не возьмут. Там что-то уметь надо, а школа нас готовила не для того, чтобы что-то уметь. Вот мы в массе и не умели. Обучение после седьмого класса платное. Денег нет – иди в ремеслуху. Были такие, кто имел с детства склонность к рукомеслу, он им интересовался, и у него могли даже быть к этому технические возможности.

Был у меня в школе «синепузый» друг, Толик Шастин. Так его дядька по матери, приехавший с Урала дядя Гоша был столяр- краснодеревщик, соорудил в подвале их четырехэтажного дома мастерскую. Он учил племянника и его друзей, в том числе меня, выпиливать лобзиком, шлифовать, полировать, лакировать, работать стамеской, пилой, рубанком, шерхебелем, цинубелем, рейсмусом, фуганком и еще делать для этого инструменты. Смогу и сегодня при нужде из проволоки сделать пилочку для лобзика и сам лобзик из деревянных брусочков. Раньше делал, сумею и теперь. Толик был заядлый рыбак. Идём мы с ним в Кольцовский сквер. Там в прямоугольном бассейне вокруг фонтана с цементным крокодилом хороводом прыгают-дразнятся ржавые цементные детишки-калеки. У кого руки нет, у кого - ноги, а то и головы. В войну поотрывало. Нечего бедную рептилию зазря дразнить! В фонтане кто-то разводит зеркальных карпов. Толик намотал на кисть руки поводок с леской и крючком на конце, высунул его из рукава, насадил на крючок размоченную горошину и потихоньку опустил снасть в воду. Сидел-сидел на барьере фонтана и вдруг как дернет! А на крючке здоровенный карп. Килограмма, наверное на полтора, если и на все два. Он его быстро за пазуху пальто и - дёру. Я остался у фонтана. Потом на следующий день говорил, что зажарил дома на сковороде – жирнющий, даже масло не потребовалось. Позже, сразу после окончания школы где-то у реки у него какие-то жлобы стали отнимать ружье и убили. Вот и нет Толика.

Дальнейшую мою судьбу все время кто-то решал за меня, открывая передо мной в моей длинной трубе все новые коридоры с развилками. Мне надо было только наугад свернуть в тот, или иной предложенный тоннель. А назад пути уже нет. Видимо, по незнанию пропустил несколько поворотов, в которых могло бы быть и интереснее, и выгоднее, и прибыльнее. А может, наоборот, только хужовее и хужовее. Вообще не верю в плановое хозяйство, не верю в планы, потому что знаю: гладко бывает только на бумаге, да забывают про овраги. Всегда найдется такое обстоятельство места и времени, которое весь план сделает либо смешным, либо неисполнимым. Таким вот макаром у нас в стране и коммунизм строили. А кончилось всё вселенским позором. А нечего было за еврейскими мудрецами и жуликами в очередь становиться к большой яко бы бесплатной миске. А там нам ничего и не было припасено. Там только для своих. Исходя из житейского опыта, в лаборатории своей я когда-то ввёл правило: «не спеши делать, потрынди сперва». То есть найди все доводы для того, чтобы хорошо выдуманный план не исполнять, потому что всё равно не сработает. Надо только понять, почему и где не сработает. И хорошо придуманный прибор не спеши делать – всё равно работать не будет. Сперва пригласи всех его охаять. Хорошо охаянный прибор не может не работать, так же точно, как хорошо выруганный план обязан привести к желаемому результату.

Мама хотела, чтобы я стал садоводом. Была у меня в юности тяга к ботанике и садоводству. Даже в школе был старостой кружка мичуринцев. Учительница ботаники, Тина Мартыновна, которую мы между собой звали Тина Трясиновна, меня к этому делу старательно привлекала. Мне нравилось копаться в грядках и делать прививки. Стало быть, логично поступить в Мичуринскую академию. А вот моя любимая подружка - невеста подговорила меня поступать вместе на геологический факультет в университет. Чего ее потянуло в геологию! Ну так и что, почему бы нет, лишь бы быть к ней поближе. Да и вырос я в геологической среде, все книги с детства про геологию, палеонтологию, географию, да про путешествия. Брат на геологическом факультете. Всё просто и ясно. Студенты– геологи - что твои гусары. В фуражках с кокардой и лакированным козырьком, в черной форме, в шинелях с золотыми эполетами. На брюках голубые кантики. Куда с добром! Поступать, так поступать. Всё равно без экзаменов, с серебряной медалью куда угодно можно. Собеседование надо проходить – да и всё.

И вот уже прошел я видимый даже на глобусе, длинный отрезок в тоннеле, в который, как в трубу, начал заглядывать ещё в детстве. И вот сейчас в результате вижу, что вообще-то в трубе этой пусто, и ничем-то ничем, кажется мне, я эту трубу так и не заполнил. Разве что какой-то мусор в ней остался. Но всё кажется мне, что что-то надо успеть, выполнить какое-то задание. А какое – неведомо. Ну прямо как в школе с заданиями на дом, которые не выполнил, потому что не записал в дневнике. И дневник потерял. А там двойки, да записи красными чернилами. Подумаешь-подумаешь – да ну их всех, надо ли успевать и кому и что я должен? А потом подумаешь о детях, о внуках, о правнуках, коим несть числа. Они что-то должны знать о дедах-прадедах? Кто и что им расскажет! Уж точно всё наврут, не при них это было. Уж лучше я сам по мере возможности и по мере владения русским словом. А то ведь с нашими школьным образованием и с нашими бандитами у власти, полностью продавшимися мировой «закулисе», наших детей уже лишают не только родины, но и родного языка.

Вообще в юной жизни главная беда – школа. Там - привычный вывих. Я, как всегда, опять не выполнил домашнее задание… Стихи не выучил, что надо написать – не написал, какую-то там задачку не решил. И всё потому что не понимаю, чего они все от меня хотят. Сижу на второй сзади парте, ничего с доски не вижу, - из-за голода, авитаминоза, быстро прогрессирует близорукость. Но этого никто не замечает, а мне и невдомёк. Полагаю, что все видят так же. Пишу что попало, в общем со слуха. Все, что запомнил – запомнил на слух, с лёта, пока другие повторяют у доски плохо выученный текст. Да я про это задание просто и думать забыл, мне интереснее на улице, или книжку почитать. Оттуда понимание структуры русского языка. На письме делаю мало ошибок. Лучшее чтение – учебники брата. Он старший, и у него есть учебники, которые он читать не хочет, его всегда за это ругают, а мне интересно, и я вместо него всё прочитал и зачем-то запомнил. Видимо, этот подспудный и совершенно посторонний для школьной программы запас знаний не давал мне скатиться до состояния клинического идиота. Все задания по литературе, полученные братцем, я помаленьку прочитывал как минимум на год раньше времени. Зато потом, когда по школьной программе мне задавали что-то прочитать, я никогда этого не делал. Вот ведь и «Войну и мир» не читал. И до сих пор не хочу. И Льва Толстого терпеть не могу за его сопливые рассказы про детей. Потом оказалось, что Толстых несколько, и есть среди них вполне ничего себе, интересные. Особенно хорош Алексей Константинович, который «Князя Серебряного», «Историю государства российского…» и «Садко» написал. Жаль, в школе не проходят. И Лермонтова всего прочитал, и Пушкина, и Жуковского, и Гоголя – все сочинения от корки до корки.

Особенно противно думать про историю; да там вообще мало что понятно. Это не то чтобы в виде протеста, а потому что в школе почти всё неинтересно. Вот разве что ботаника, география… Я сам, по собственному наитию прочитал очень много географических книг, описания путешествий Миклухо-Маклая, Козлова, Обручева, Ефремова, Пири, Амундсена. Всю библиотеку приключений… Зато с друзьями мы делились книгами, давали друг другу почитать. Много книг из нашей библиотеки уплыло нашими с братом стараниями.

Мой синепузый друг Игорь Ольховый дал почитать толстенный том Жуковского в старинном издании. А там – «Наль и Дамаянти», «Рустем и Зораб», там - «Ундина» в старинной орфографии. Замечательные типографские знаки «ферт», «фита», «ять» и многое другое. Знаю между ними разницу и что, где и когда надо применять. Никто не пояснял, сам догадался. Читал же я очень много и всегда вопреки всем запретам. Даже под кровать прятался и там читал. А то под одеяло с головой, и фонариком светил. С фонариками после войны было вольготно. Лампочек и фонариков на поле боя было полно, батарей – сколько хочешь, стоит только разворошить на поле боя большой блок, так называемый БАС. Да и сами умели делать электрические элементы из соответствующим образом подобранных материалов. При этом таким манером легко постигалась практическая физика и химия! Из угольных стерженьков от батареек мастерили микрофоны и разговаривали друг с другом по самодельному телефону на достаточно большие расстояния. Главное – так стереть стержень об кирпичи, чтобы он превратился в тонкую пластинку. Кто научил? Улица и научила. А на улице один из главных героев – мой братец. А я за его спиной, как за каменной стеной.

Короче, по крайней мере, до окончания семилетки учился я в основном вслед за братом, подбирая за ним крошки. Меня даже в пионеры не приняли, за двойки. А потом и позабыли. Дома признаться в этом было немыслимо. Мама мне галстук купила, и иногда утром мне дома его приходилось перед отходом на шею надевать и специальным замочком, на котором изображен костер с дровами, на шее затягивать. Так и шел в школу, но с полдороги снимал, потому что могли встретиться одноклассники, которые знали, что я не пионер и станут дразнить, что, мол, самозванец. Таких как я в школе было не так уж и много, и нас знали…

Воронеж расположился по берегам некогда судоходной реки Воронеж. Правый берег высокий и обрывистый, собственно город, а левый – Придача, низменный, плавно переходящий в Царицынские степи. Почему правые берега европейских рек да и вообще всех рек северного полушария высокие и обрывистые, а левые – низменные, география однозначно и весьма уверенно отвечает: потому что так устроила сила Кориолиса. Вообще в науке всё непонятное принято объяснять соответствующими силами. Что такое сила – не так уж и важно, всё равно никто не поймёт Все силы со времён Аристотеля принято считать божественными. Вот есть сила тяжести, к примеру. Есть сила электрического и магнитного притяжения и отталкивания. Чего тут мудрить! Сила, да и всё тут. А почему любой самолёт, летящий параллельно поверхности земли в северном полушарии будет снесён направо - да Кориолис его знает, и со своими силами пусть сам разбирается. Ну есть тут некая связь с силой инерции, раз Земля вращается с запада на восток.

Иду себе как будто бы в школу, по всей длине улицы Карла Маркса (бывшая до революции Садовой), сворачиваю налево по Проспекту Революции (бывшая Дворянская), против Дома офицеров – направо, по длинному спуску, по улице Помяловского, - к реке. Здесь после войны осталась одна из трёх-четырёх на весь город уцелевших школ, мужская средняя школа номер семь. В ней в эти же дни где-то в старших классах учился автор «Черных камней», Жигулин. После его ареста по школе долго не утихало поветрие перехвата учителями всех записочек, которыми обменивались ученики, падкие до всяких секретов. Далее дорога лежит мимо школы, через бугор, и на речку Воронеж, что в семи километрах ниже впадает в Дон. Крадучись пробираюсь мимо школы, чтобы кто не заметил (кому ты там нужен!). И вот я на реке. Здесь на Быстрячке Петр Первый строил свой военный флот для похода на Азов. В реке в недрах песчаного дна погребено много древесины, в основном дуб. Ходят слухи, что американцы предлагали почистить дно реки и в уплату требовали отдать им весь морёный дуб, что найдут на дне реки. Но им показали фигу: самим мало… Эти истории про американцев были в ходу по всей стране.

Недалеко от петровского Яхт-клуба, что у Чернавского моста, взорванного совсем недавно, в только что отгремевшую войну, - тихо. Я под этим мостом регулярно во сне хожу. И у Яхт-клуба, и на Левом Берегу, на той стороне Чернавского моста… Кажется, только позавчера был там последний раз. Все те же деревянные ледорезные быки, все тот же кривой деревянный мост, временно построенный на месте взорванного Красной армией при отступлении прямого, как стрела, каменного. На самом деле мост давно, уж полвека назад, отстроен заново, соединен длиннейшей дамбой с Придачей. Река превратилась в огромное «Воронежское море». Вода стала отвратительной, часто цветёт, пить ее нельзя.

В воде много водорослей, плавают жуки-плавунцы, личинки стрекоз, по воде бегают клопы-водомерки. Вот до полудня и просидел. Теперь пора домой… И таким манером неделю подряд, пока не выявилось. Ну тогда меня мама и ругала! Потом плакала. Это ужаснее всего. Хуже любого наказания.

Репертуар снов на всю жизнь един. Тягучее ощущение того, что ты потерялся неведомо где в абсолютно чужом городе, ничего не знаешь и ничего не помнишь, все растерял. Одни и те же видения посещают регулярно. Хожу по тем же незнакомым улицам, что и в детстве. Улицы всё в одном и том же городе, в котором никогда не был. Но за длинную практику привычных сновидений об одном и том же привык к ним настолько, что заранее знаю, что будет за следующим углом в том городе во сне, где наяву никогда не бывал. Неизвестно, куда мне надо идти, где мой дом, где взять денег на еду и на проезд, где мои документы, без которых не дадут билета и к кому можно обратиться за помощью. Как всегда, все вокруг чужие, и ты никому не нужен.

Часто летаю. Для того, чтобы взлететь, надо вытянуться в струнку, прижать локти к бокам и мелко-мелко замахать кистями рук. Иногда вдруг перелетаю над крышей того же самого старинного дома в Воронеже, что и в сороковых двадцатого столетия. Этого дома давно нет. Помню, как в один из своих приездов пошел посмотреть на этот дом, а там – одни свежие развалины. А то еще привидится и того хуже - будто бы пришел сдавать в школе экзамен, да чаще всего литературу, или, уж совсем ужасно - историю, а сам ничего, как всегда, не знаю. Сны всегда тягучие, особенно неприятными они сделались по окончании школы, когда от школьного рабства будто бы совсем освободился и, казалось бы, можно и вздохнуть свободно. И ты перестал быть всем почему-то известным и привычным школьным отстающим. Экзамены начинали сдавать в третьем классе. А потом – каждый год по весне переживаешь один и тот же кошмар – экзамен… И самое ужасное – это история.

История, как таковая, - вообще хуже всего. Главное, что на самом деле никакой истории никогда в действительности и не было. Последовательность хронологических дат и имён – это ещё не история. Её каждый раз по-новому придумывают в угоду каждый раз новой власти. А ведь как интересно начиналось – с легенд и мифов древней Греции. Там боги, титаны, герои. Всех знал наперечёт, картинки рассматривал с интересом. Сам дома (библиотека-то огромная) перечитал все былины, все сказания. А потом оказалось – раз! Вся история заключается в том, что надо долбить наизусть какие-то даты, чьи-то рассуждения про какие-то мифические события, совершенно бессмысленные для меня и которых, как оказывается, никогда в реальности и не было, про каких-то там дядек и тёток, про Навуходоносора, чёрт бы его побрал, про каких-то королей, какую-то зачем-то Столетнюю, войну, про Белую и Алую розы, чёрт бы их обе побрал, про каких-то всеми в Советском Союзе презираемых и ненавидимых царей, князей, королей, а то и про каких-то там за что-то до дрожи учителями почитаемых членов каких-то комов, ЦК и про прочую опасную ерунду. А вот царь Пётр Первый – это герой, это святое, Иван Грозный – это беспредельный тиран, хотя и тоже герой. Он своего сына убил и ногу боярину острой палкой с железным наконечником проткнул и очень этому радовался. А ещё у него были опричники с мётлами и пёсьими головами. Зачем, почему? А вот божественный Ленин – это самый человечный человек, и когда он был маленький, то был примерным ребёнком с золотыми кудряшками и с него надо брать пример. И его портрет внутри звездочки, и её надо октябрятам прикалывать на рубашку, слева, где сердце. А Сталин – корифей всех наук. Непонятно что такое корифей, но это слово хорошее и на корочку черного хлеба чем-то смахивает, или на коричневую коврижку. Наверное, поэтому это и правда что-то хорошее. И он гений, и он любит детей. И узбеки его очень любят, потому что он одну девочку-узбечку на руках держал. Кажется, её звали Мамлякат, если моя детская память мне не изменяет. И он круглые сутки в Кремле думает о нас. И песню такую я выучил вслед за диктором по радио: «Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей юности полёт. С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идёт!»

Да, путь по трубе пройден уже достаточно длинный. Пока не поздно, надо хотя бы начать успевать. Хоть наследить в этой трубе, что ли!

Как-то очень давно, в приступе весёлого остроумия, лет этак двадцати от роду, сам с собой играя по обычаю в интересные мысли, я принял в качестве условия игры, что обычно живу до ста двенадцати лет. А конец этому будет так не скоро, что задумываться особенно не о чем. Решив таким образом проблему долголетия, я уже достаточно давно живу по этому плану. Никакие несчастья физического мира меня не касаются, я ничем серьезным заболеть не могу, все беды приходят и уходят, а я остаюсь сам по себе. Но за оставшееся время надо хотя бы что-то успеть.

А что, собственно, надо успевать? И надо ли? За кем, или


Каталог: attachments -> article
article -> ҚазақТҰтынуодағЫ
article -> Элективті пәндер каталогы мамандық 5В070400 «Есептеу техникасы және бағдарламалық қамтамасыздандыру»
article -> Аудит пәнінен курстық ЖҰмыс жазу жөнінде әдістемелік нұСҚаулар, тақырыптар
article -> Капиталдыњ ауыспалы айналымы мен айналысы
article -> Кафедра Правового регулирования экономических отношений
article -> Қазтұтынуодағы
article -> Конспект урока биологии по теме: «Биотические связи в сообществе»
article -> ҚазтұтынуодағЫ
article -> Ќазтўтынуодаєы
article -> 1. Оқу-танысу практикасының мақсаты мен міндеттері


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет