Нужны ли нам «сияющие высоты» идеала



жүктеу 0.64 Mb.
бет3/5
Дата15.02.2019
өлшемі0.64 Mb.
1   2   3   4   5

Трудно переоценить здесь все возможные здесь удобства и выгоды этой социокультурной теоретической концепции. Мало того, что в ней, как уже было показано, теория сочетается с практикой в очень тесном единстве, чем еще раз подчеркивается её несомненная истинность. Она убедительно объясняет нам историю культуры как вообще закономерный процесс, в котором основной двигающей его силой выступает активное взаимодействие идеального и материального факторов в одинаково важных для этого процесса ролях. Этим она явственно отличается от традиционной марксистской концепции, где главную роль играл только фактор материальный, делая главной движущей силой истории общества и его культуры исключительно культуру материальную и оставляя культуре духовной только мизерную роль пассивной надстройки. Ниже будет показаго, почему это так произошло с марксизмом-ленинизмом, причем показано с помощью той же избранной нами концепции. Тут же подчеркнем главное, а именно, что только в этой концепции мы находим то, ради отыскания чего написана была эта статья вообще. Тут перед нами открываются, наконец, и идеал и принадлежащая ему очень важная роль в развитии как человеческого общества в целом, так и его культуры. Мы найдём тут ответы и на более частные и конкретные вопросы, которые недоброе время ставит сегодня перед нами, требуя опоры на эту концепцию.

И тогда первое, что просто бросается нам в глаза, – это активная роль идеала как вообще мысли и идеи в процессе исторического развития человеческого сообщества и культуры его вообще. Более того, мы здесь явственно видим, что роль эта на фазе становления общества оказывается просто решающей, что проявляется уже в общем преобладании духовной культуры, а, значит, и идеала над культурой материальной, как писали уже и Гегель и Сорокин. На фазе расцвета культуры идеал не только сохраняет, но и закрепляет свою значительность, реализуясь в гармоническом единстве с культурой материальной. Только во время социокультурного упадка сила идеала начинает слабеть, передавая инициативу культуре материальной, которая уже по своей принципиальной склонности к энтропийному хаосу переходит в состояние деградации и полностью исчезает при полном распаде культуры как единства идеального и материального. Так же, как в случае живого существа. В молодости, когда оно еще формируется и растёт, информационный заряд, содержащийся в его генотипе (соответствие души!), управляет всем процессом её развития, активно ища своего материального воплощения. В период расцвета его генотип полностью реализуется в материальной стороне (соответствие тела!), образуя реальную, зрелую, цветущую индивидуальность. И к старости начинает уже брать перевес материальное тело с его тенденцией к постепенной энтропийной деградации, которая и завершается распадом и смертью. Распад этот, однако, не абсолютный, как и сама смерть не имеет абсолютного характера. Это только материализм постоянно твердил нам об абсолютности смерти. Как религия была всегда убеждена в бессмертии души, так и современная философия целостности, которою мы здесь используем, доказывает нам, что в любом живом организме, включая и человека, идеально-информационное начало остается в виде генотипа его детей. У человека, впрочем, и не только в выращенных и воспитанных им детях, но и в созданных им строениях, вещах, художественных образах и записанных и даже просто произнесённых словах-идеях. Идея, как и душа, остается всегда бессмертной, если в ней заключается достаточно устойчивое информационное содержание. Нетрудно понять поэтому, забегая немного наперед, что это как раз нам и важно, так как мы и ищем тут именно идеал как главнейшее средство возрождения и сохранения нашей национальной культуры. Как то, что мы называть будем ниже белорусской идеей!



Однако, здесь остается пока без ответа по-прежнему беспокоящий нас вопрос. Если фаза полной реализации идеала есть фаза расцвета, соответствующая в культуре и эстетической категории счастья и тому, чего мы все желаем вообще, –человеческому счастью, то почему тогда эта фаза столь коротка? Рассуждая логически, она должна была бы длиться много дольше, чем от её становления и упадка, в чём, собственно, и заключается весь смысл бытия. Так, по крайней мере, всегда нам хочется. В действительности же всё это происходит почти совсем наоборот. Так желанное нами счастье если и является, то только мелькает перед нами, как какая-то чудесная оргастичная вспышка (сравнение с оргазмом здесь действительно имеет некий смысл не только с фрейдистской точки зрения, с которой рассматривал, например, эту проблему Вильгельм Райх, создавая с шокирующей прямотой свою книгу на тему «оргазм и революция», но и с позиций избранной тут нами общей концепции, однако, это уже совсем другой разговор). И так в жизни отдельного человека и в целом общества, включая и его культуру. Особенно это заметно в истории культуры художественной, где красоту приходится ловить, подобно гётэву Фаусту как прекрасное мгновение. Действительно, периоды, когда в искусстве перед нами возникает прекрасное в полном своем сиянии, чрезвычайно коротки, как это было, например, у греков во времена Перикла, и в Европейском Средневековье Х111 столетия, и при так нами любимом Ренессансе. Зато переходные периоды тянулись долгими и временами тоскливыми в своем однообразии веками. Причем выявляется такая особенность этого процесса, что чем ближе мы по линии исторического прогресса к нашему времени, тем эти оргастичные вспышки короче и короче. После все-таки в определенном смысле возвышенной Французской революции, взявшей в свои идеалы знаменитые liberte, egalite, fraternite , ни социальной гармонии, ни счастья, ни красоты в Европе уже не возникало (Бетховен и Давид были хотя и ослепительными, однако, в историческом масштабе действительно были только на мгновения, и то скорее мгновения трагически-возвышенные, а не прекрасные). После же революции Российской те приятные категории у нас, как говорят, и не ночевали. А вот на самом рассвете человеческой истории, в палеолите, как считают специалисты по истории художественной культуры и как свидетельствует само искусство знаменитой мадленской эпохи, такой период растянулся надолго, так что, согласно мнению тех же историков, он мог лечь и в основу библейской легенды о рае.

Специалисты по кибернетике и общей теории систем, как и сами основатели их Л. Берталанфи, Н. Винер и У. Р. Эшби, объясняют это обыкновенно тем, что человеческое сообщество представляет собой очень большую, а, значит, и очень сложную иерархическую систему. И именно поэтому её развитие происходит не по восходящей бесконечной прямой, как думал когда-то француз Кондорсэ, а переживает известные ритмические, похожие, как уже было сказано, на синусоиду отклонения от этой прямой. Винер называл их своеобразным рысканием системы, а современная, более строгая в терминологическом отношении наука определяет их как закономерные осцилляции, колебания (Сорокин называл их не без влияния теории вероятностей еще и флуктуациями). Тогда становится понятным и факт такого ускорения этих осцилляций и смены в их ритме, как проявление еще более широких по своей амплитуде колебаний и всего человечества в целом. И всё человечество переживало некогда периоды становления и расцвета (похоже, кстати, что расцвет этот уже произошел в благословенные времена Ренессанса, будущий же расцвет коммунистического рая на Земле, о котором постоянно твердили коммунисты, сегодня выглядит уже весьма сомнительным!). В будущем же обязательно наступит и его конец, как наступит некогда конец и всей нашей планете, и Солнцу, и, конечно же, даже всей нашей Галактике. Но вопросы такие нужно ставить уже скорее перед этикой, нежели перед логикой. Мы же так же лично все обязательно некогда умрём, но было бы даже смешно, если бы мы руководствовались этим и на практике. Зачем, мол, вообще шевелиться, если все равно скоро совсем исчезнем? На деле же мы всегда живём и действуем, словно считаем себя бессмертными. Это тем более относится к жизни всего человечества в целом. Остроумный англичанин Джонатан Свифт был поэтому прав, когда высмеивал своих лапутян, которые каждую минуту заботились о состоянии Солнца и каждое утро тревожно спрашивали, как оно там сегодня всходило. Но в то же время мы не должны, как говорится, и наглухо забывать о предстоящем все-таки нам конце. И так же, как в жизни индивидуальной, мы так или иначе заботимся о состоянии нашего личного здоровья, нужно так же думать и о нашем общечеловеческом бытии на нашей, по сути, такой маленькой и тесной планете Земля. И именно этика обязывает нас смотреть уже не только в светлое будущее, как мы это делаем в своей беззаботной молодости, но и надлежащим образом ценить и современность, постепенно переводя прожектор нашего идеала и в прошлое, как обыкновенно делается нами уже за пределами зрелости, когда перед лицом старости мы стараемся постоянно помнить о молодости и сохранить по возможности ее идеалы. Человечество уже, думается, прошло большую часть отведенного ему Богом жизненного пути, если здраво подумать об экологических результатах нашего безудержного и стихийно-энтропийного технического прогресса. Да и по совсем уже свежим напоминаниям об этом со стороны сегодняшних климатических изменений в природе и, что самое главное, по чудовищному морально-духовному падению культуры общества, которое может кончиться только новой, весьма сегодня вероятной всемирной войной. А какой уже будет эта война, нетрудно догадаться, если вспомнить о возможностях современного оружия, созданного на базе вышеупомянутого нашего хвалёного стихийно-энтропийного технического прогресса и о морально-интеллектуальном уровне наших политиков и генералов. Поэтому уже сегодня нам нужно серьёзно задуматься: а не пора ли нам сменить и прошлый и сегодняший оголтелый, по традиции, прогрессизм наших еще сохранившихся кое-где идеалов на спокойный и уверенный консерватизм, ориентированный уже не только на «светлое будущее», а на устойчивое постоянство и, по возможности, на вечность, не забывая и собственное прошлое.

Тем более нас не может успокоить этика. Очень уж резкий, катастрофичный характер имеют эти колебания и осцилляции в человечестве, и почти всегда сопровождаются крахами, революциями и гражданскими войнами. И, само собою, обязательно гибелью и даже самых сияющих идеалов. Каждый более-менее заметный в истории период как возникал под знаменем своих идеалов, так и распадался с их угасанием. Тут можно было бы обратиться за помощью к физике (в физике, как известно, все процессы и перемены имеют такой же прерывистый, квантовый, как там говорят, характер), но тогда бы мы здесь совсем уж превратились в свифтовых лапутян. Ответ на этот тревожный вопрос нужно искать все-таки ближе к нашей человеческой, гуманитарной проблематике, с учётом самых общих особенностей человека и процесса его возникновения и развития, с упоминавшегося здесь не раз аристотелева определения его как животного социального. Мы видели уже, как трудно соединяются в человеке идеальное и материальное, начиная с вечного, замеченного уже религией противостояния между душой и телом и кончая таким же противостоянием между духовной и материальной культурами в истории человеческого общества с их очередными взлётами и падениями (сегодня, например, наша бедная духовная культура с её самыми высокими когда-то идеалами как раз и находится в самом глубоком упадке).

Это последнее как раз и имело место при возникновении самого человечества, человечества как подсистемы такой более широкой системы – природы. Человечество, как известно, возникло в период четвертичных оледенений, когда почти вся наша живая природа переживала глубокий кризис вследствие катастрофических изменений в климатической среде планеты, на значение чего для человечества и его истории наша наука только сегодня начала обращать надлежащее внимание. Многие представители растительного и животного мира тогда или погибали, или срочно мигрировали в более приемлемые для них географические зоны и природные условия, или вынуждены были как то приспосабливаться к непривычной еще новой окружающей среде. В числе последних оказались и предки человека, жившие до этого как хорошо приспособленные и вооруженные системой своих инстинктов животные-гоминиды в известной гармонии со своими тогдашними географическими и природными условиями. Однако, вследствие катастрофично стремительной скорости изменений тогдашних условий при наступлении ледниковой эпохи, и прежде всего температурных изменений в окружающей среде, ни анатомически ни физиологически успеть приспособиться к этим изменениям они уже не могли. Приспособиться можно было только в сфере системы своего поведения, коренным образом трансформировав всю существовавшую ранее инстинктивную систему открытых Дарвином и типичных для животных законов беспощадной борьбы за существование в новую, уже не биологическую, но социальную, рассчитанную на взаимную помощь и поддержку систему поведения. А эта последняя тянула за собою и соответствующие изменения потребностей, ценностей и норм, придав им новый, социально-культурный, духовный характер с его категориями морального долга и ограничивания чувственно-животной, когтисто-клыкастой свободы. В результате из определенного вида животного рода гоминидов и возник Homo sapiens – человек разумный, который в своем поведении стал руководствоваться уже не столько инстинктами, сколько начавшим стремительно развиваться разумом. Факт, кстати, так и не замеченный Дарвином. Разом с ним возник и тот всем знакомый фактор, как сама культура и прежде всего культура духовная с её мощной морально-этической основой. Культура того типа, в основе которой оказались и искомые нами идеалы.

Однако из-за стремительного по своих темпах процесса развития общеприродной среды ледниковой эпохи полной замены в человеке и животной системы поведения на систему социальную не произошло. Произошла не замена, а только своеобразная надстройка (не из подобного ли типа рассуждений выражение это пришло в голову и Марксу?) социальной системы над системой животно-инстинктивной, в которой последняя с её инстинктом сохранения индивида и вида в основе своей сохранилась и стала исполнять роль глубинного её фундамента, в известном смысле противостоящего своей надстройке. Эта социальная надстройка не была органическим продолжением своего фундамента, а для своего существования и эффективного функционирования вынуждена была даже в известной степени блокировать некоторые виды деятельности системы животной, как, например, беспощадную борьбу за пищу как основу индивидуального существования и за самку – как за основу вида, что в свое время отмечал еще физиолог Б. Г. Ананьев. Отсюда именно и происходит резко отрицательный (с частицею "не"!) повелительно-запретительный характер основных принципов поведения человека, так чётко выраженных во всех позднейших религиозных заповедях: не убий, не прелюбодействуй, не кради, не лги и т. д., это значит: не веди себя подобно животному!). Заповедей, которые легли в основу всей последующей человеческой духовной культуры. Отсюда и раздвоенность самого человека, что отражается в общей его противоречивости в отношениях между душой и телом, разумом и чувственностью, долгом и желанием, социальным и личным, сознанием и подсознанием и т. д. То, что понимал уже давно великий Аристотель, справедливо утверждая, что человек есть zoon politikon – животное общественное, и делая соответствующие выводы из этого. Человек вообще в этом смысле напоминает циркового артиста, который идет по проволоке. Падение в сторону идеального приведет к физической его смерти, падение же в противоположную сторону, сторону материального – снова же к гибели, но уже гибели духовной как возвращению в животное состояние. Поэтому нам важен не только сам идеал, но и правильное его понимание, понимание как наиважнейшего шага к гармонии идеального и материального. Гармонии, которая и лежит в основе того, что философы должны называть и называют реальным бытием.

Эта раздвоенность человека легла и в основу созданной им культуры, которая и до нашего времени распадается на взаимно противостоящие себе духовную и материальную субкультуры, или просто культуры. И только культура художественная всегда мучительно стремилась и стремится их объединить (это стремление отчетливо выступает, например, в эстетике, проявляясь в её вечных поисках красоты и прекрасного как гармонии духа и тела, содержания и формы) и в странной на первый взгляд почти что невозможности достигнуть полностью такого объединения. Того, что некогда Гётэ так лаконично и так точно выразил уже известными нам мучительно-страстными словами своего Фауста: "Verweile doch, du bist so schoen!" Про эту раздвоенность как по-своему греховную сущность человека постоянно твердили все религии, поэты и философы мира. Именно она лежала и лежит в основе знаменитой диалектики, которая присутствовала так или иначе во всех философиях всех времен, чего знать не хотят, к сожалению, некоторые наши не очень грамотные реформаторы, топча сегодня диалектику как дохлую собаку, и, как всегда, не вылезая из прокрустова ложа логики типа «или–или», известной уже со времен того же Аристотеля как логика формальная и трактуемая сегодня как присущая не столько человеческому разуму, сколько животной чувственности.

Это как раз и проявилось в том, что так тяжело не только в искусстве достигалось и достигается равновесие как гармония духа и тела, разума и чувства, содержания и формы, т.е. как прекрасное, красота, – но и в политическом аспекте социальной жизни вообще. Это прежде всего можно видеть на примере демократии как гармонии взаимоотношений между обществом и личностью, государством и гражданином, необходимостью и свободой. Демократия, как известно, также достигалась и достигается в истории человечества, начиная уже с античных времен, со сложными и мучительными трудностями. Идеалом её, согласно опять-таки Гегелю, была свобода как осознанная необходимость, т.е. как диалектически противоречивое единство чувственности и разума, животности и социальности, личности и общества (определение, над которым многие и российские и наша белорусские неучи-прогрессисты позволяют себе сегодня смеяться, не видя, до какого хаотического абсурда оказалась доведенной несчастная Россия с ее сегодняшним односторонне-животном пониманием свободы). Однако, противоречивость, порожденная неустойчивым состоянием всей природы антропогенного ледникового периода, сама была чрезвычайно острой. В этом как раз и состояла вся проблема, и Кант, например, считал эту проблему вообще неразрешимой, отнеся ее к разряду антиномий. Всё это, например, можно прекрасно наблюдать в современном обществе, и особенно в обществе и культуре российских, где такие шараханья и бросания в крайности ("коль рубнуть, так уж сплеча") можно видеть почти что на каждом шагу. И в политике и в экономике, и в общественной жизни в целом, включая и самую общую и широкую категорию счастья, которая, как и прекрасное, также основывается на гармонии духа и тела, долга и желания, социальности и животности, и которая также, если и достигается, то с чрезвычайно большими трудностями.

Та же самая внутренняя раздвоенность явилась причиной и означенной неустойчивости процесса исторического развития как самого человека, так и созданной им культуры в целом. А в результате этой неустойчивости возникали вышеупомянутые колебания-осцилляции этого процесса, порожденные внутренним напряжением между структурой и элементами всей системы человеческого общества. Напряжением, которое приводило к состояниям то тоталитаризма, то анархии, и в свою очередь возникало из-за несовпадения действий между прямыми и обратными связями в этой системе, которая имела вследствие своей многоуровневой иерархичности очень сложный характер. Именно поэтому прямые связи как воздействия высших социальных структур через низшие подструктуры на свои материально-биологические элементы действовали не сразу. Чтобы получить определенные результаты, они должны были накапливаться, прежде чем достигали своего элементного биологического уровня (периоды такого накапливания Н. Винер называл мёртвым временем системы). А оттуда в ответ по линии обратных связей начиналось воздействие уже материальных элементов на идеально-социальные структуры. И опять-таки с определенным запаздыванием по причине такого накапливания на промежуточных элементно-структурных уровнях. Пики стимулов и результатов в процессе такого взаимодействия не совпадали во времени. В результате вся социально-биологическая система, которую У.Р. Эшби поэтому и называл очень большой системой, начинала двигаться в ходе своего развития по траектории, подобной уже известной синусоиде. Это действительно была уже, хотя и упрощенная, но почти математически точная логическая модель социокультурного процесса.

В системе общества в роли такой идеальной структуры как раз и выступает сеть социально-духовных, моральных отношений между людьми, выполняющая в этой системе роль прямых связей, а в роли материальных элементов – отдельные индивиды с их традиционной природной животностью и инстинктивно-чувственными взаимоотношениями, выступающими в качестве обратных. Общество потому и образует собою такую многоуровневую, иерархическую, очень большую систему. В самом начале истории социума людям, как биологическому виду, чтобы выжить в сложных условиях ледниковой эпохи, пришлось срочно принять социальную, как уже было сказано, структуру, построенную на принципах взаимоподдержки и взаимопомощи. Это, однако, определенным образом ограничивало и позитивные особенности их достаточно уже сложной телесно-инстинктивной природы, которая также была фундаментально необходима для выживания, как, например, питание и половые отношения, но осуществлялась на основах чисто животной дарвиновской борьбы за существование и индивида и вида. Возникавшее противоречие и появлявшееся в результате напряжение могли нейтрализоваться по линии обратной связи только за счет известного ослабления социальной структуры. Однако вследствие определенной неустойчивости всей инертной из-за своей иерархичности системы перевес оказывался уже на стороне людей как биологических индивидов – материальных элементов её. И тогда снова возникало напряжение, однако, уже противоположного характера, и все начиналось сызнова.

Так и возникали описанные Сорокиным (да только ли Сорокиным?) идеальная, интегральная и сенсорная (чувственная) фазы в циклической истории культуры, в которых сначала преобладала духовная культура над материальной, затем очень короткое время меж ними существовало гармоничное равновесие и в конце периода наступал уже перевес культуры – с тем, чтобы, пройдя через фазу кризиса, снова перейти в фазу идеальную и начать новый, следующий маятникообразный цикл исторического развития.

Эти фазы, как уже было сказано, очень неточно означались Сорокиным как всего только вероятностные, случайные, как он их сам называл, флуктуации, которые, по его мнению, могли следовать и в противоположном порядке. На деле же, однако, все это строго логически вытекало из общечеловеческой негэнтропийной в целом траектории развития как движения от менее высокой степени животной организованности к более высокой степени организованности социальной. Поэтому и в следовании означенных циклов с их фазами должен был быть именно этот, а не какой-нибудь иной порядок. В начале фаза перевеса идеальной структуры над материальными элементами, затем интегральная фаза их равновесного взаимодействия и, наконец, переход от интегральной фазы к фазе сенсорной с перевесом уже элементов над структурой – фазе своеобразного энтропийного регресса, т.е. перехода от социальной системы снова в состояние, по своей бездуховности более близкое животному стаду. Фактически и сам Сорокин придерживался этого принципа, во всем тексте своей чрезвычайно объёмистой "Социальной и культурной динамики" связывая идеациональную фазу, когда духовная культура преобладает над культурой материальной, с подъемом культуры, а интегральную фазу, когда обе культуры образуют гармоническое единство, – с моментом наивысшего её расцвета, и, наконец, трактуя фазу сенсорную, с её перевесом материально-чувственной культуры, как глубокий упадок, за которым после очень серьёзного кризиса наступает новый, очередной цикл с новым очередным подъемом. Так в своем маятникообразном развитии выглядит история человеческой культуры, и так в ней сегодня видится нам и роль идеалов. Тех самых идеалов, которые наш глубокомысленный философ-земляк Игнат Кончевский называл сияющими, или лучистыми.

В свете такой, может быть, пока еще и абстрактной в какой-то степени трактовки идеала мы уже на этой ступени рассмотрения имеем возможность понять и его блеск и его трагедию. И, тем более, величайшее его значение сегодня для нас, в наши обезбоженные, обезыдеаленные, несчастливые времена. Понять ее и на более конкретных жизненных уровнях. Прежде всего, как уже было сказано выше, становится ясным, что и сегодняшнее падение означенных идеалов не есть их какой-то абсолютный Untergang (гибель), как думал Шпенглер. И, тем более, не приход в результате такого исчезновения идеалов более совершенного состояния дел: рынка в экономике, демократии в политической жизни или свободы в жизни личной. На примере России мы видим, что с отказом от идеалов российское общество попало, как говорят беларусы, из огня да в полымя. Вместо здоровой и устойчивой экономики возникла самая гнилая и наглая коррупция и в хозяйстве и в обществе с разницей между богатыми и бедными даже намного более высокой, чем в капиталистическом мире прошлых времен. Вместо демократии – массовое проникновение в руководящие государственные органы тех же бесстыже-аморальных олигархов, а то и профессиональных бандюг. И вместо некогда действительно великой русской культуры – полное хозяйничанье уже не грядущего, как у Мережковского, а совсем уже настоящего, сегодняшнего хама.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет