Обычным образом — улыбка, поклон, рукопожатие, несколько слов приветствия



жүктеу 3.38 Mb.
бет11/23
Дата29.08.2018
өлшемі3.38 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23

Обследовав голубей, он нашел отождествление правильным и засунул каждой из птиц в клюв зернышко перца. Он был вознагражден на следующее же утро, видя, как сестра Клара распекает одну из своих помощниц; правда, он мог видеть лишь жесты, однако иногда ветер доносил до него и гневные нотки голоса сестры Клары. От брата Онофрио это, однако, тоже не укрылось, и он сразу догадался, что в его обороне пробита брешь. Немедленно отправившись к сестре Кларе, он заставил ее слушать себя, подав знак, которого ни один из посвященных не отважится оставить без внимания.

— Сестра, — начал он мягко, — ты перестала разговаривать с нашими мужчинами; в чем причина такой суровости?

Она ответила ему, еще гневаясь:

— В том, что в доме беспорядок! Илиэль ходит раздраженная, будто у нее лихорадка; а твои мальчишки строят друг другу угрожающие мины, стоит ей лишь взглянуть на одного из них первым. О девчонках я уж и не говорю!

— Я спрашиваю потому, что на мне лежит ответственность за оборону замка.

Тут сестра Клара даже вскрикнула от неожиданности; ей и в голову не приходило, что эти неприятности могли быть связаны со вторжением. Но теперь она поняла.

— Будет лучше, — продолжал брат Онофрио, — если ты наложишь обет молчания на себя и своих подопечных, с восхода и до захода Солнца, в течение семи дней, начиная с завтрашнего. Предупреди их, а я предупрежу мальчиков.

— Да будет так, — согласилась сестра Клара.

Брат Онофрио направился к себе в покои, где обычно занимался магическими делами. Он понимал, что замок подвергся нападению, и серьезному. Однако в этот раз дивинация не помогла ему. Чаще всего он пользовался Таро, этими таинственными картами с двадцатью двумя козырями-арканами; с их помощью ему обычно удавалось прояснить природу и смысл непонятных явлений. Однако в этот раз карты поразили его своим однообразным ответом на все его запросы. Как он их ни раскладывал, все так или иначе сводилось к одному символу, XVI аркану, который назывался «Разрушенная Башня» и считался связанным с известной легендой о Вавилоне.

— Да знаю я, знаю, — бормотал он, удивляясь столь настойчивому повторению этой карты, — ты означаешь «Марс» (по смыслу карта была связана с архетипическим влиянием этой планеты). Ну, а дальше что? Я спрашиваю: в чем состоит угроза? Откуда она исходит? Что мне следует делать? А ты опять выпадаешь мне в ответ на все эти вопросы!

На следующее утро Гейтс обнаружил, что язычки голубей, распухшие под действием перца, вновь обрели нормальный вид, и понял, что его вылазка обнаружена и противник принял меры. Гейтс продолжил эксперимент, дав голубям наркотик, то есть заставив их дышать парами эфира.

Эффект не замедлил себя ждать. Шестеро из обитателей дома испытали нечто вроде опьянения, мысли их путались, а горло сдавило удушьем.

Сестра Клара пострадала меньше других и смогла догадаться, что эти симптомы имеют магическую природу. Она бросилась к брату Онофрио; тот сразу понял, что на них совершено очередное нападение, и дал условный сигнал к отступлению в святилище внутри квадратной башни, своего рода внутреннюю цитадель крепости. Жертвам понадобилось всего несколько минут, чтобы собраться там, и симптомы быстро прошли.

Помогая одному из юношей, который от удушья почти не мог двигаться, брат Онофрио случайно бросил взгляд на колокольню, и тут его осенило. Возможно, карты Таро имели в виду реальную «башню» — колокольню? Чтобы домыслить остальное, многого не требовалось: вновь выбежав в сад, Онофрио разглядел на колокольне человека, очевидно наблюдавшего за виллой магов. Соображал он быстро и, не успев еще вернуться в дом, расшифровал последний совет карты и нашел решение.

Ведь башня, изображенная на ней, рушилась под ударом молнии, увлекая за собой находившихся на ней людей.

Он даже засмеялся от радости: его любимая дивинация оправдала себя более, чем можно было ожидать. У нескольких разных вопросов в самом деле был один-единственный ответ.

У. Джильберт далеко не без оснований пишет, что «кровь, огонь и пламя были для простонародья лишь привычными атрибутами повседневной жизни». Для брата Онофрио, который сам был из простонародья, такой «марсианский» удар был, что материнское молоко. Он сам был ярко выраженным «марсианским» типом, потому что родился под знаком Скорпиона, который, как известно, считается «ночным домом» Марса; сам же Марс в его гороскопе находился во Льве, в соединении с Ураном и в три гоне с Солнцем, Юпитер же составлял тригон к Сатурну в шестом доме, который отвечает за «тайные дела», т.е. в том числе за Магику. Столь удачные сочетания Марса с другими планетами в одном гороскопе встречаются, наверное, не чаще, чем раз в тысячу лет. Кроме того, вышло так, что он принадлежал к шестой ступени ордена (Старший Адепт), которая как раз посвящена Марсу; так что Артуэйту и его компаньонам очень не повезло в том отношении, что они нечаянно избрали целью удара ту область, в которой он был всего сильнее. Инвокация (вызывание) Марса есть не что иное как становление связи с теми структурами Природы, которые архетипически считаются «марсианскими». А дальше уж как повезет, смотря кто окажется сильнее. Можно вспомнить анекдот о человеке, жаловавшемся на боли в животе, оттого что нечаянно проглотил лекарство, предназначавшееся лошади. На вопрос врача, как это могло случиться, он ответил:

— Мне сказали, что его надо положить в трубочку и вдуть лошади в глотку. Но она дунула первой!

Конечно, любой магический эксперимент таит в себе опасность, и можно лишь удивляться неувядающему бесстрашию экспериментатора, пускающегося во все новые авантюры; ибо за каждыми новыми вратами, куда он входит таким же новорожденным и нагим, как появился на свет, его ожидают страшные враги, о которых он ничего не знает. И единственным оправданием (и оружием!) ему служит не интеллект, а та осознанная воля, с которой он стремится расширить пределы царства Духа. Ибо даже самый черный из магов, как Дуглас, или самый тупой, как Артуэйт, стоят по своему развитию много выше обыкновенного буржуа, не отрывающего взгляда от земли, чтобы не проглядеть в грязи куска золота.

Итак, поняв, зачем Гейтс взобрался на колокольню, брат Онофрио понял все. Марсианские символы стали на свои места, не хватало только удара молнии. Он не собирался вызывать грозу, что было бы оправданно, если бы Гейтс был обыкновенным человеком, способным воспринимать лишь грубые воздействия; нет, брат Онофрио уже знал, как отождествить башню колокольни с «Башней» на карте, не прибегая к так называемым «материальным» силам Природы (хотя Материя и есть Природа; впрочем, в нашем языке и без того достаточно каламбуров). Он отправился к себе в покои, извлек из колоды XVI аркан и положил на алтарь. Зажегши огонь на треножнике, он воскурил благовоние, именуемое «Драконья кровь», которое всегда держал наготове в маленькой железной курильнице. Затем надел на голову железную корону Марса, казавшуюся колючей из-за четырех украшавших ее пентаграмм, и взял в руки тяжелый меч, ростом с него самого, с обоюдоострым лезвием шириной не менее чем в пять дюймов у рукояти. Распевая то заклинания Марса, то древние военные гимны, то призывы к могучим божествам огня и грома — «И послал он стрелы свои, и разгромил их, и послал он молнии свои, и уничтожил их», — брат Онофрио начал Боевой Танец Змеи, ипвокационную пляску Марса. Кружась вокруг алтаря (и не забывая при этом кружиться вокруг себя), он постепенно отступал от него все дальше, следя за тем, чтобы его движение сохраняло форму раскручивающейся спирали. Дойдя до двери, он позволил «Змее» немного распрямиться и, продолжая движение, вышел в сад.

Гейтс все еще был на своем наблюдательном посту; он уже собрался уходить, но это новое явление на террасе задержало его. Именно о таких вещах и просил его докладывать Дуглас! Опершись на перила, он всматривался в танцующего мага, стараясь не упустить ни одной детали. На террасе брат Онофрио начал «скручивать» свою спираль, пока его танец не превратился в кружение на одном месте.

Тогда он приступил ко второй его части — Танцу Меча. I

Медленно ступая ногами по линиям воображаемой пентаграммы, он постепенно ускорял движение, при каждом новом ускорении отпуская меч все дальше от своего тела, подобно тому, как противовесы паровой машины раскачиваются все сильнее с ростом давления и скорости.

Гейтс был увлечен этим зрелищем. Пляшущая фигура в красном, окруженная отблесками металла, завораживала его, представляясь каким-то волшебным спектаклем.

А танцующая фигура двигалась все быстрее, и стремительный меч уже казался ее сверкающим платьем; голос, крепший с каждым движением, взывал к недосягаемому; величию богов Грома.

Гейтс следил за танцором, раскрыв рот; танец этого человека многое открыл ему. Он ощутил ток первобытных космических энергий под флером суетного человеческого бытия, увидел опьяняющий блеск звезд в слепой пустоте Пространства. И тут — вдруг - брат Онофрио остановился как вкопанный; голос его оборвался Молчанием еще более страшным, чем слова; длинный меч замер в жуткой неподвижности, словно луч убийственного света, направленный прямо на колокольню.

Тут Гейтс наконец с ошеломляющей ясностью понял, что именно он был во всех смыслах целью этого танца; его мозг его начал лихорадочно работать. Неужели он дал загипнотизировать себя этим блеском металла? Но думать как следует он уже не мог. Свет вдруг померк перед его глазами. Машинально ухватившись покрепче за перила он медленно, точно во сне, перевалился через них пролетев добрую сотню футов, упал вниз головой прямо на мостовую.

Брат Онофрио на террасе замка начал новый танец-Танец Победы, и на этот раз его «марсианская спираль была исполнена торжества. Теперь в его пляске полись элементы, говорившие о радости любви — той мой любви, которая с начала времен встречала вернувшихся домой воинов.

Глава XIII

О ХОДЕ ВЕЛИКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА

И НЕМНОГО О НАШИХ ДРУЗЬЯХ,

С КОТОРЫМИ МЫ РАССТАЛИСЬ

В ПАРИЖЕ И НАЧАЛИ

БЕСПОКОИТЬСЯ, ЧТО ОТ НИХ НЕТ ВЕСТЕЙ



В начале января Сирил Грей получил письмо от лорда Энтони Боулинга.

Любезнейший мистер Грей! - писал он. - Пусть наступивший год укрепит в Вас решимость вовремя отказываться от любых своих планов! Мой собственный план на сей момент — отказаться от любых своих добродетелей, чтобы, если мне доведется пасть, я опять вышел победителем! Морнингсайд поехал знакомить американцев со своим новым научным открытием. Оказывается, все преступления объясняются дыханием. По его статистике выходит, что:

а) все осужденные преступники виновны прежде всего в том, что не так дышат;

б) все обитатели приютов для умалишенных страдают тем же.

Но ведь все мы, бывает, неравно дышим по отношению к кому-то или чему-то, поэтому свободными от подозрений в преступных наклонностях или идиотизме можно очевидно считать лишь лиц, совершенно бездыханных. Так что с нами, дорогой друг, все ясно. Однако Морнингсайд пошел еще дальше. Он открыл, что дыхание сродни наркотику; проведя множества экспериментов с наркоманами, он убедился, что длительное лишение воздуха вызывает такие же ментальные и физические мучения, как лишение наркотика у привыкших к нему. Нет сомнения, что теперь американский Конгресс, пекущийся об искоренении пороков, не замедлит внести воздух в список сильнодействующих наркотиков, запрещенных законом Гаррисона. Для тех, кто питается одним воздухом, этот запрет будет, конечно, чувствительным ударом.

Недавно я видел сестру Кибелу. Она гуляла одна по Лондону, мечтая навестить своих шотландских друзей. Я попытался скрасить ее уныние тем, что пригласил к себе на обед, и мы провели весьма занятный сеанс с моим новым подопечным. Юношу зовут Роберт Блант, у него есть дух-наставник по имени Улу и еще тридцать восемь разных личностей, избравших его тело своим обиталищем; а еще он умеет не только подбрасывать карандаши, по и прилеплять их ко стенам. Я до сих пор надеюсь, что он не пользуется ни лаком, ни магнитом, ни тем и другим. Понемножку: если я ошибаюсь, это было бы очень досадно.

Махатхера Пханг пропал из поля зрения, вероятно, направившись к экватору, чтобы подправить наклон эклиптики. Что ж, ему виднее. Я верю ему: у этого человека есть нечто, чего нет у меня (а мне бы хотелось). Простак Саймон, как всегда, очень мил; вот только о моих подопечных он со мной разговаривать не желает: «Я видел слишком много чудес, чтобы в них верить", говорит он, повторяя слова одного знаменитого папы. На самом деле я тоже так считаю, только он вспомнил цитату первым. Каково его собственное отношение к чудесам,

мне так и не удалось выяснить.

Надеюсь, что Ваш медовый месяц с этим Чертенком протекает вполне благополучно. Завидую Вам и голубому небу у Вас над головами: в Лондоне стоят туманы. Кроме того, мне даже • в погожие дни приходится ходить в это злосчастное военное министерство. Не обидно ли, кстати, что эти тупые вояки все до одного знают, где Вы сейчас находитесь ? У меня даже воз пикают сомнения, способна ли Магика вообще что-либо скрыть. Впрочем, я достаточно знаю Баллока: эта скотина готова продать кого угодно и кому угодно.

Полагаю, что за всем ( этим стоит именно он. В прессе опять появилось о Вас несколько гадких статей; по тут, как сказал бы Морнингсайд, Вам и карты в руки. Когда приедете, не откажите навестить меня до того, как, замучившись со всем этим, решите броситься в Вёзувий, чтобы какой-нибудь будущий Мэтью Арнольд получил наконец повод обессмертить Вас в глазах публики.

С наилучшими пожеланиями Энтони Боулинг.

От Саймона Иффа тоже пришла краткая записка.

Судя пи всему, пока все идет хорошо. В Париже ходят слухи о катастрофе, постигшей противника после атаки на вас. Однако вам лучше удвоить бдительность, потому что охотиться за тобой послали еще одного. В августе вас, вероятно, навестит один старый джентльмен; вы узнаете его по очкам с толстыми стеклами. Твой старый друг Саймон Ифф.

В письмах Простак Саймон никогда не писал о себе в первом лице; местоимение «я» он использовал лишь в устной речи, да и то лишь как дань принятым обычаям. Штаб-квартира Черной Ложи также дала знать о себе своим сотоварищам: не прошло и дня, как на место выбывшего 1ейтса был назначен новый деятель, давно заслуживший в Ложе самые высшие ранги.

Это был знаменитый д-р Виктор Весквит, чья слава черного мага вполне соответствовала его почтенному возрасту. Хотя, если не считать его излишней любви к покойникам, во всем остальном это был человек вполне добропорядочный. Его дом на Хэмпден-Роуд был не только популярным клубом спиритов, но и хранилищем мумий, пропавших в разных местах и в разное время. Дело в том, что в основе всех практиковавшихся им магических операций лежали именно покойники или отдельные их части. Его призванием было вселять жизнь в мертвую материю, что, в сущности, не так уж отличалось от принципа Магики вообще. Он полагал, и не без оснований, что для одушевления лучше выбирать такую материю, жизнь в которой угасла не слишком давно. Из этого следовало, что тело человека, погибшего насильственной смертью, гораздо более подходит для подобных опытов, чем останки лиц, умерших от болезни или от старости. Вторым следствием этого постулата было, что среди погибших насильственной смертью предпочтение следовало отдавать трупам казненных убийц, поскольку они вобрали в себя жизненную силу своих жертв, — с чем вряд ли бы согласился Сирил Грей, считавший, что обладатели большой жизненной силы слишком уважают сам принцип жизни, чтобы хладнокровно позволить себе отнять ее у другого. Так или иначе, д-р Весквит добился места прозектора в одном из лондонских моргов, причем в районе, славившемся повышенной преступностью. Слухи, распространившиеся о нем после этого в оккультных кругах, были один ужаснее другого.

Его карьера сильно пострадала в результате двух крупных скандалов. Известная некромантка Диана Воган была, как говорят, его любовницей; того, что он официально вступил в ее секту поклонников Паллады, оказалось достаточно, чтобы его признали соучастником в преступлениях секты.

Впрочем, слухи об этом не получили широкого распространения, и Весквит отделался сравнительно легко; однако он был выбит из колеи и решил (на свою беду) обратиться к Артуэйту с просьбой написать книгу в его оправдание. Тот написал, после чего ни о каком оправдании, конечно, не могло быть и речи.

Вторым скандалом обернулась его закулисная стычка с Дугласом. Весквит был одним из отцов-основателей Черной Ложи. Дуглас сместил его, «забыв» в кэбе папку документов Ложи, в которых описывались некоторые некромантические ритуалы дома на Хэмпден-Роуд, а сверху стояли адрес и имя хозяина. Кэбмен, как ему и было положено, доставил папку в полицию; Скотланд Ярд же переслал эти бумаги в контору, ведавшую кладбищами и моргами, и Весквит получил назад свою папку вместе со строгим предупреждением о ' недопустимости подобных занятий. Поразмыслив, Весквит решил, что неограниченный, доступ к бесценному «сырью» для него дороже должности главы Ложи, и уступил эту должность Дугласу. Дуглас; же извлек из этого еще одну выгоду: держа Весквита под угрозой разоблачения, он сделал его пособником в своих самых темных делах.

На известие о гибели Гейтса Дуглас отозвался телеграммой с просьбой «отложить расследование до прибытия родственников покойного из Англии, желающих забрать тело», и поручил это Весквиту. Того не пришлось долго уговаривать: работа была как раз по нему. В Париже его встретил Дуглас в прекрасном настроении; он избавился от Гейтса и приобрел труп воина, по всем правилам павшего в битве. К тому же, как мрачно пошутил Дуглас, «с точки зрения морали Гейтс был преступником, и его казнили; это как раз то, что вам нужно, милейший Весквит!» А поскольку перед смертью Гейтс состоял в тесном магическом контакте с Сирилом Греем и его друзьями (и был убит ими же), то лучшего средства для возобновления этого контакта было просто не найти.

Весквит должен был как можно подробнее узнать, что же произошло с Гейтсом; для опытного некроманта это не было сложной задачей. Далее ему следовало воссоздать дух Гейтса из его останков и послать его к тем, кто был повинен в его смерти.

Прибыв в Неаполь, Весквит уладил все дела очень быстро: местные власти были только рады подписать формальный протокол о «несчастном случае», и некромант, еле скрывая радость, забрал у них тело. К его счастью, Гейтс вел нечто вроде дневника: это были планы операций, краткие заметки и наблюдения. Весквиту не пришлось даже допрашивать Артуэйта, рассказ которого затянулся бы, наверное, на месяцы. Из заметок черный маг сделал тот немаловажный вывод, что недооценивать противника не стоит. Использовав голубей, Гейтс сразу достиг очень многого, не в пример своим бездарным коллегам, тратившим время на заведомо безнадежные попытки; однако первый же ответный удар оказался поистине смертельным. В группе Гейтс был «впередсмотрящим» и понимал, что идет на риск; однако записей о последнем акте драмы он, конечно, не оставил, и ни Артуэйт, ни Абдул-бей тоже ничего не могли объяснить. Артуэйта сначала охватил смертельный ужас, однако самомнение вскоре пришло ему на выручку, и он решил, что во всем виноват его подчиненный, не слушавший его добрых советов и потому наделавший множество ошибок.

Весквит понял, что к следующей битве нужно будет подготовиться как можно тщательнее, не упуская ничего, что могло бы помешать ее успеху. Ему самому для проведения операций требовалось лишь мертвое тело, а оно у него имелось. Способности у него были, да и опыта хватало, и, вдохновляемый такой изобретательной личностью, как Дуглас, он еще мог действовать с умом и расчетом. Артуэйта Весквит засадил за составление гримуара, ибо в таком важном деле не следовало пренебрегать ничем. Для операции нужны были: магическая шпага (кинжал, который еще требовалось купить), магический жезл (вырезать из ветки орешника), магическое перо (вырвать у гусыни) и многое другое. Все это следовало записать в гримуар, чтобы написанный текст потом начал действовать сам, помогая в осуществлении операции. Вообще для записи гримуара требовался пергамент, изготовленный из кожи предварительно освященного животного, заколотого магической шпагой, и кожу тоже полагалось обработать особым образом; даже распорки, на которых кожа сушилась, должны были быть изготовлены и освящены по всем правилам колдовской науки. Однако на этот случай у Артуэйта имелся запас «девственного пергамента» вкупе с перьями из крыльев черного коршуна и чернилами, сваренными из человеческих костей и копоти от магического «черного фонаря», свечи для которого изготовлялись из человеческого жира. Однако для крупной операции и гримуар требовался немалый, и это было еще не все. По средневековым правилам, его следовало не только написать, постоянно думая о предстоящей операции, но и должным образом скопировать, соблюдая те же ритуалы, а потом украсить всеми положенными знаками и символами. Задача была как раз для Артуэйта: он был терпелив, знал немало мудреных слов из кухонной латыни, греческого, коптского] и еще каких-то фантастических языков, и умел составлять такие путаные фразы, в сравнении с которыми все; сочинения Джорджа Мередита, Томаса Карлейля и Генри Джеймса казались проще слова из трех букв.

Гримуар ему удался на славу: недаром говорят, что черти любят непонятные знаки, темные фразы и бессмысленные слова. Это объемистое сочинение было словно задумано для того, чтобы вытащить злого Духа безграмотной речи из его самого дальнего укрытия на свет Божий.

Ибо для Артуэйта и речь была не речь, если ее можно было понять сразу. Чтобы как следует запутать фразу, нужно хорошенько подумать, а потом еще и отредактировать ее — вставить новые выражения, незаметно подменить одно подлежащее другим, расставить глаголы в самом неожиданном порядке, выкинуть все слишком короткие слова, а главное, не скупиться на архаизмы. От дурной привычки называть вещи своими именами следовало отказаться решительно и бесповоротно; и если после тщательной проверки во фразе все-таки удавалось обнаружить хоть крупицу смысла, его нужно было немедленно удалить, заменив ключевые слова их эквивалентами из какого-нибудь мертвого языка.

Ясно, что такую работу нельзя сделать ни за сутки, ни даже за неделю; для того, чтобы ее прочесть, придется потратить почти столько же времени и сил — хотя бы из уважения к автору, отважившемуся на такой подвиг. Нет, не для того, чтобы понять, что же достопочтенный автор имел в виду, а чтобы проникнуться тем сумеречным состоянием души, в котором он пребывал, вероятно, с самого рождения.

Приведем один небольшой пассаж ради примера:

Пневмам же, ложирующе sub circulo hermeneutico ipso,

(Когда души окажутся) (в магическом круге),

феноменико альтацчя кай паки фактация

(им придется проявиться) (и) (тем более)

(прийти в движение)

плюс роstum гилпэтика супра суть.

(и) (потом) (материализоваться).

Далее этот «каркас», уже свидетельствующий о большом опыте, ибо подобное мастерство не приобретается в один день, следовало надстроить парой парентез потяжеловеснее, маскируя ими все еще хоть сколько-нибудь понятные слова, чтобы уже никто и никогда не сумел проникнуть в первоначальный смысл фразы. Все эта в целом неизменно повергало невежественную публику в изумление перед той недосягаемой высотой, которой автор достиг в своих познаниях. Пока Артуэйт трудился таким образом, Весквит и Абдул занимались делами гораздо более прозаическими. Им предстояло еще раздобыть четырех черных кошек (для четырех сторон света) и жертвенного козла, которому предназначалась роль не менее важная, чем самому покойному Гейтсу. Объявив, что тело будет перевезено в Англию, Весквит отправил в гробу куклу, тело же положил в погреб на лед, что, надо полагать, доставило тому немалое удовольствие.

Кошек Абдулу удалось достать без особого труда. Несмотря на сопротивление, их рассадили по клеткам в «лаборатории» Артуэйта и кормили человеческим мясом, точнее, теми отбросами, которые Весквит почти задаром получал в операционных местных больниц.

С козлом было труднее, так как тут годился далеко не всякий козел. Чтобы заполучить нужного, Абдулу пришлось затеять в Неаполе целую интригу с местными мафиози, подвергая себя таким опасностям, на которые он вовсе не рассчитывал.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет