Обычным образом — улыбка, поклон, рукопожатие, несколько слов приветствия



жүктеу 3.38 Mb.
бет13/23
Дата29.08.2018
өлшемі3.38 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   23

Не зная, что делать, она готова была сражаться с ними — или бежать. Однако тут молния, которую во многих сонниках по ее архетипической природе связывают с дубом, разорвалась со страшным треском, озарив окрестности неверным мертвенным светом; расколотый дуб рухнул, и кругом раскатились удары грома. Не удержавшись на ногах, Лиза упала. Мир поплыл перед ее глазами в сопровождении бешеного танца звезд; и она еще успела услышать радостные возгласы «•детей дуба», кинувшихся к брошенному ею сокровищу. «Нить божия» кричали они, и сестра Клара не могла объяснить, что это значит, или не хотела этого объяснять.

Когда блеск звезд, ее окружавших, несколько угас, Илиэль поняла, что находится уже не в лесу, а в каком-то странном городе. В нем было полно женщин и мужчин всех рас и цветов кожи. Она очутилась перед домом, довольно бедным и обветшалым, на пороге которого сидел нищий старик. Его посох был прислонен к двери, у его ног стоял фонарь — был ли это действительно фонарь? Скорее, нечто прямо противоположное, ибо он горел при свете дня, испуская темноту. Старик был одет в серое тряпье, его длинные немытые волосы и борода давно не знали ножниц цирюльника. Его правая рука была совершенно обнажена, и вокруг нее обвивалась змея, отливавшая золотом и зеленью, и на голове у нее была маленькая корона, украшенная рубинами, сапфирами и изумрудами. В руке он держал стило, также украшенное рубинами и сапфирами, которым выводил какие-то квадратные знаки на изумрудной скрижали. Какое-то время Лиза просто стояла, наблюдая за ним; закончив выводить свои знаки, старик встал, взял свои посох, лампу и скрижаль и побрел к берегу моря. Лиза последовала за ним; через некоторое время они достигли грота, скрытого в прибрежных скалах. Илиэль следовала за стариком, углублявшимся во все более дальние ответвления грота, пока тот не достиг тупика; там, в тупике, Лиза увидела мертвое тело. Это тело было копией самого старика, и Лиза замерла, пораженная; ей вдруг показалось естественным, что у него два тела, и что он всегда хранит одно в тайной пещере, чтобы ему не могли повредить враги. Старик положил свою скрижаль на грудь мертвецу и быстро вышел из пещеры. Илиэль же осталась, ибо ей хотелось узнать, что было в ней написано.

Позже Сирил Грей перевел эту запись, и мы воспроизводим его перевод; цитировать текст в оригинале, как его записала Лиза, не имеет смысла.

Сказки Слово Власти и Слово Страха!

Оно Не ведает Лжи и не знает ошибки.

Ибо оно есть капля Истины. Я знаю:

Вещи, что вверху, таковы же, что и внизу,

И те, что внизу, таковы же, что и кверху,

И тавматургия есть умение любить ЕДИНОЕ

В каждой вещи.

Как все произошло от Одного через созерцание,

Так и все рождено от Одного, через преобразование.

И зачало Солнце, и родила Луна Вселенную нашу.

Единственную в своем роде; и Воздух

Был Колесницей ее, и Земля Кормилицей.

В этом корень всех талисманов во всех мирах.

Иже были с начала Творения.

В этом источник и меток любой души.

Пусть же прольется он на Землю! Ибо его сила полна.

Мягко, тонко используй теперь свое Искусство,

Воспитывая грубых, разделяя Землю и Пламя.

Взгляни: то взлетая, то падая, равномерно

И быстро крутится бесконечная лента Земли и Неба;

Храни же двойную власть Любви,

Соединяя то, что внизу, с тем, что наверху,

И твоею будет безмерная красота этого мира,

И мрак отступит пред твоим Ларцом Сейвар.

Вот Сила сил; превзойди же Простое и покори ее;

Преодолей Грубое и освободи ее; приведи же все вещи

К назначенному им совершенству. Ибо так '

И было создано все.

О Чудо чудес! О мудрость Магики!

Все вещи вошли в бурлящий тигель!

Три вещи из всех наук принадлежат мне,

И имя мое — Гермес Трижды Великий, Величайший.

То, что я написал здесь, вышло из самого Солнца.

Здесь оно сосчитано, взвешено и разделено.

Темен этот старинный оракул, но именно в нем, с чей

сразу же согласился Саймон Ифф, заключена великая:

тайна Космоса, и те, кто достоин, смогут узнать ее.

Илиэль не поняла из него ни слова, но почувствовала, что в нем заключено Нечто важное, и, спрятав скрижаль' в своем хитоне, вышла с ней из пещеры. Здесь она заметила, что вид побережья изменился: прямо над ней возвышался Позилиппо, а по правую сторону от него она узнала контуры Везувия. Она обернулась, готовясь одолевать крутой подъем, и туг ей показалось, что что-то преграждает ей путь, а что именно, она не могла разглядеть. У нее лишь появилось ощущение чего-то черного, холодного, и это черное хотело отнять скрижаль. Сначала Илиэль рассердилась на это существо, но потом оно показалось ей таким жалким, что она уже готова была хоть чем-нибудь помочь ему. Потом ей вдруг сделалось жарко, ее обнимали руки Абдул-бея, и его лицо склонилось к ее лицу. Она уронила скрижаль и очутилась в бальном зале, за тысячи миль и тысячи лет от пещеры. И увидела Луну, уже готовую закатиться над островом Капри. Она снова была на террасе, сидела на полу, сна не было ни в одном глазу, и лишь серебряный полумесяц, украшавший ее волосы, лежал теперь на мраморе у ее ног.

Сестра Клара, стоя на коленях, пыталась разобрать каракули, набросанные рукой Илиэль.

— Это было написано на скрижали, — пояснила она, как будто сестра Клара могла знать, что ей привиделось. — На той, которую старик спрятал в пещере. Для Илиэль настало время идти спать; но, пока ее девушки пели свои монотонные песни, Сирил Грей и брат Онофрио уже разбирали таинственные знаки.

Они провозились с этой надписью почти до рассвета. В это время на другой вилле работа тоже достигла своей высшей точки: Артуэйт наконец завершил свой гримуар. И вовремя, потому что Великая Операция некромантов должна была начаться во второй день убывающей Луны, но ей должна была предшествовать еще девятидневная подготовка, требовавшая от магов больших усилий, ибо приготавливать им нужно было не материалы, а себя самих.

Все девять дней им полагалось есть собачье мясо и черный хлеб, выпеченный без соли и дрожжей, и пить сырой грейпфрутовый сок, самый низкий из черномагических напитков, потому что считается, что он отрицает прекрасный образ Божий, низводя Бога до деревянного идола. Следовало принять и другие меры. На всей вилле нужно было создать атмосферу настоящей покойницкой; магам не полагалось даже случайно, в окне, видеть женщин, им нельзя было менять одежду во все время этих девяти дней, и саму одежду надо было сделать из саванов (саваны были заранее сняты с еще не погребенных мертвецов, то есть, попросту говоря, украдены). Перед тем, как надеть ее на себя, маги должны были произнести сложное заклинание, составленное из перемешанных слов погребального обряда.

Саваны и прочие недостававшие атрибуты они раздобыли на еврейском кладбище, и сочиненный Артуэйтом по этому поводу мрачный стишок «Воскресение из гоев» окончательно испортил им настроение, напомнив о мерзости задуманной ими церемонии. А Дуглас в Париже пил, отбивая ударом об стол горлышко у очередной бутылки виски и провозглашая тосты за здравие навестившей его американской дамы по фамилии Кремерс.

Дама была крепко сбита, по виду весьма упряма и одета в черное тряпье, в котором все походило на мужской наряд, за исключением юбки. Венчала весь наряд голова необыкновенных размеров и столь же необыкновенной формы, ибо затылок выглядел совершенно плоским, а левая височная часть была развита заметно сильнее правой; можно было подумать, что она вылезла через край формы, в которой ее отливали, потому что Природа обычно старается даже чудовищ создавать симметричными. Подтверждений этой теории на самом деде можно было бы найти еще больше, если знать, что мать возненавидела ее еще до рождения и перебрала все средства, вплоть до самых жестоких, пытаясь избавиться от нее.

Лицо дамы было похоже на маску из морщинистого пергамента, желтого и твердого его обрамляли короткие черные волосы. Выражение этого бледного лица показывало, что его владелица всегда готова пустить в ход хитрость и изворотливость, чтобы удовлетворить свои хищные инстинкты. Впрочем, явная бедность наряда свидетельствовала скорее о том, что результатом всех хитростей чаще всего оказывалось разочарование. Видимо, поэтому в ее взгляде чувствовалась застарелая обида по отношению ко всему остальному миру, порожденная эгоистической завистью, воспринимающей даже маленькое счастье другого человека как личное оскорбление. В каждой своей мысли она проклинала кого-то или что-то — Бога, человека, любовь, красоту, наконец, саму жизнь. В ее личности как бы соединились вместе палач и жертва, инквизитор и ведьма, которую он ведет на костер. Она была подлинным воплощением пуританского духа, мечущегося между чопорной сухостью и жаждой сексуальных извращений.

Опрокинув бутылку с отбитым горлышком себе в рот, Дуглас сделал порядочный глоток виски. Затем он предложил ее гостье. Та отказалась, сказав, что «виски создает в ее астральном теле сущий ад», и предложила лучше выдать ей ее долю деньгами. Дуглас расхохотался, как сумасшедший — брезгливый сумасшедший, ибо в нем хотя бы жило воспоминание о былом величии, и даже теперь он еще не пал так низко, как эта женщина: пол в его аду был потолком ее рая. Но, так или иначе, теперь у него была в распоряжении настоящая ведьма, и он презрительно бросил ей монетку в один франк. Проворно опустившись на колени, она поползла по полу, напоминая огромное раненное насекомое, потому что монетка закатилась в угол. Найдя ее и ощутив волнующий холодок серебра в руке, она забыла о своем желании держаться мужских манер и спрятала ее в чулок.

Глава XV

О ТОМ, КАК Д-Р ВЕСКВИТ И ЕГО ТОВАРИЩИ

ЗАНИМАЛИСЬ НЕКРОМАНТИЕЙ

И ЧЕМ ЭТО ДЛЯ НИХ ЗАКОНЧИЛОСЬ;

А ТАКЖЕ О ВОЕННОМ СОВЕТЕ СИРИЛА ГРЕЯ

С БРАТОМ ОНОФРИО, НА КОТОРОМ ПЕРВЫЙ

ВЫСКАЗАЛ НЕМАЛО ПОУЧИТЕЛЬНЫХ

СУЖДЕНИЙ ОБ ИСКУССТВЕ МАГИКИ

Неаполитанская зима, и без того необычайно мягкая, превзошла в этом году самое себя если не считать пары ночей заморозков, да и то скорее освежающе-мягких, она не доставила никому никаких трудностей или огорчений. День за днем Солнце бодрило дремлющий воздух, и жизнь на склонах вновь пускалась в счастливый танец Любви. Но вот настало полнолуние, и Луна грозно запылала в небе, окруженная красноватой дымкой, точно завернувшись в мантию гнева; рассвет был сер от надвигавшихся туч, и примчавшийся с севера ураган одолел, Итальянский хребет точно орда бандитов, решивших совершить набег на мирные крестьянские селения в долине. «Сачок для Бабочки» был защищен от него, гребнем Позилиппо. Однако в доме воцарился леденящий холод, и Илиэль попросила своих девушек зажечь все курильницы, заправив их орешником, сандалом и березой.

Другая вилла, которую д-р Весквит снял на открытой стороне Позилиппо, оказалась беззащитной перед яростью урагана; здесь тоже зажгли все курильницы, но горели в них кипарис и битумные угли. К концу дня ураган еще усилился и, когда сломанная им ветка оливы разбила стекло в одном из окон, доктор начал серьезно опасаться за успех всей операции.

Однако вечером сила ветра пошла на убыль, и освещаемые луной тучи распались на клочья, открывая звездное небо и напоминая собой картину «Бегство Сатаны от архангела Михаила». Пройдя над горами, сердце урагана излилось снежной крупой вперемешку с градом, в течение двух часов бомбардировавших склоны почти горизонтальными струями; потом, будто успокоившись, они сменились потоками пенного дождя, затопившего весь край чуть ли не в мгновение ока.

Склоны Позилиппо стонали под их ледяной тяжестью; из садов было вымыто все, что не держалось за землю прочными корнями; под напором волн трещали и рушились стены, и вода на улицах нижнего Неаполя доходила людям почти до пояса. Начало некроманта чес ко и операции было назначено на момент захода Солнца; к этому времени дождь, в последнем приступе ярости растратив остатки силы, наконец прекратился, и на землю опустилась ночь, черная, печальная и безмолвная, как мертвое тело Гейтса.

Часть мраморного пола в часовне была разобрана, чтобы некроманты могли соединиться с землей босыми ногами, черпая силы из древней вулканической почвы.

Почву покрывал слой ила, доставленного с болот Мареммы; поверх него была еще более толстым слоем насыпана сера. На ней был выведен магический круг — двойная глубокая борозда, заполненная угольной пылью.

Кругом, впрочем, он был только по названию; форма же его не напоминала ни о святости, ни о совершенстве, ибо черномагические ритуалы избегали того и другого. Он походил скорее на старинную замочную скважину, грубую комбинацию треугольника и круга. Внутри «круга» лежало тело Гейтса, головой к северу; с правой стороны от него находился Гейтс с гримуаром в одной руке и тонкой свечкой из черного воска в другой. С левой стороны стоял Абдул-бей, держа на привязи черного козла; Абдул был вооружен серпом, которому Весквит предназначил роль ритуального магического оружия. Сам доктор вошел в круг последним, держа корзину с черными кошками. Зажегши девять свечей по периметру круга, он разместил животных по его четырем сторонам света, прибив их большими железными гвоздями, стараясь не умертвить раньше времени, чтобы не привлечь нежелательных духов.

После того, как все было готово, некроманты упал» на колени; по слухам, Князь Тьмы предпочитал видеть людей в этой позе. Вообще силы, создавшие человека — в отличие от всех других существ — прямоходящим, очевидно любят, когда он на коленях выражает им свою благодарность за эту независимость, как бы отказываясь от нее на время.

План задуманной д-ром Весквитом церемонии был прост: вызвать демона, заставить его вселиться в козла и, • когда демон овладеет им, заколоть животное над трупом Гейтса, чтобы демоническая сила передалась последнему путем своеобразной антиалхимической свадьбы.

Тот же метод используется в спиритизме или спиритуализме, как называют его полуграмотные американские любители общения с покойниками. Впрочем, в отличие от них д-р Весквит был маг серьезный, к самообману не склонный, поэтому он обычно добивался гораздо большего, чем эти обыватели, считающие себя первоклассными медиумами.

Открыв свой гримуар, Артуэйт начал распевать заклинания. Ни воспроизвести, ни пересказать этот набор адских проклятий невозможно даже ради разоблачения всей гнусности их черномагической затеи; достаточно, сказать, что в ритуал были вовлечены все силы, хоть немного противостоящие Свету. Все божества тьмы и бедствий, все демоны убийства, насилия и грабежа, которых когда-либо боялись люди, были названы своими самыми тайными именами, и сам ритуал по сути был празднеством в честь совершенных ими преступлений.

Перечень этих преступлений, даже изложенный невразумительным языком Артуэйта, произносился таким мрачным тоном и сопровождался такими торжественными жестами (о точности которых позаботился д-р Весквит), что эта какофония, воплощаясь во все более зловещих диссонансах, звучала настоящей музыкой ада. В ней слышались крики детей, бросаемых в огонь или на съедение медведям, плач жертв на кровавых алтарях и вопли целых народов, уничтожаемых племенами варваров во славу почитаемых ими демонов, хрипы раненных или изувеченных мужчин, стенания умирающих женщин и рыдания изнасилованных девушек, и гремел гром разверзающейся земли, поглощающей последних хранителей веры гибнущего народа, будто небеса хотели подтвердить этим жестоким чудом историческую правоту диких племен; само Солнце, казалось, недвижно замерло в небе, все продляя и продляя эту нескончаемую резню.

Короче, это был настоящий гимн убийству, предательству, подлости и мести, стройность которого не была нарушена ни единым словом милосердия, доброты, мягкости или человечности. Завершился он пассажем величайшей жестокости, с которой кровожадное племя дикарей принесло в жертву Диаволу своего же собственного вождя, временами дерзавшего проявлять благородство, подвергнув его смерти от мучительной пытки.

Разразившись адским смехом, Артуэйт приступил ко второй части ритуала, в которой тем же темным и путаным языком рассказывалось, как демон вселяется в труп своей жертвы, проклиная и высмеивая все, что было в нем человеческого, чтобы уже в человеческом облике продлить свое царствие и расширить свои владения, сея всюду семена ханжества и лицемерия. Список преступлений, уже совершенных во имя Диавола, пополнился планами новых, задуманных безо всякого стыда и страха, и совершить их должны были те, кто называл себя «священными слугами» своей жертвы.

Описывать весь ритуал в деталях мы не имеем права, потому что даже мелкие детали его обладают разрушительной силой; недаром у нашего турка, воспитанного в традициях религии чистой и милосердной, лишь кое в чем сохранившей налет варварства, от всей этой мерзости подкосились ноги, и только мысль о Лизе, живительным огнем согревавшая его душу, не дала ему потерять сознание.

В умах же у всех трех некромантов бушевал настоящий ураган. Черномагические церемонии, по словам Элифаса Леви, представляют собой сущий яд для мозгов, провоцируя галлюцинации и безумие не хуже, чем-то делает гашиш или иной наркотик, и кто отважится полностью отрицать реальность этих безумных видений? Они достаточно реальны для того, чтобы разрушить жизнь человека, довести его до преступления или самоубийства; на свете есть не так уж много «материальных» вещей, обладающих подобным влиянием. Так и некроманты вскоре начали видеть фантомы существ самых немыслимых и зловредных, в реальности которых у них не было никаких сомнений. Вопли замученных кошек смешивались с безумным блеянием козла и монотонными завываниями Артуэйта, все читавшего строки своего гримуара. Некромантам чудилось, что сам воздух, сделавшийся вдруг плотным и вязким, порождал бесчисленных ползучих тварей и безобразных чудовищ, мертворожденных отпрысков угасших ветвей Творения и уродливые лики ошибок Природы, отвергнутых когда-то ею самой. Черный козел, казалось, не только тоже видел эти фантомы, но и ощущал себя их повелителем, ибо вдруг дернулся в порыве звериной гордости и гнева, чуть не оборвав поводок, так что Абдул-бею пришлось приложить все силы, чтобы не дать ему вырваться из крута. Все участники церемонии сочли это благоприятным признаком: Весквит совершил заключительный жест, Артуэйт перевернул страницу, и Абдул вонзил серп в грудь обезумевшего животного.

Его кровь пала на саван покойного Гейтса, и сердца некромантов забились быстрее; на лбах у них выступил холодный пот. Эта внезапная смена магической (и психологической) обстановки, переход от песнопений Артуэйта к полной ужаса тишине, в которой раздавались лишь предсмертные стоны четырех кошек, сильно напугала их. Или, может быть, им впервые открылось, какую адскую кашу они заварили?

А что, если трупы могут оживать? Если Гейтс и вправду поднимется со своего ложа и, движимый демонической силой, кинется душить их? Пот стекал с их лиц, смешиваясь с жертвенной кровью. Козел, погибнув, завонял еще сильнее, чем прежде, да и мертвый Гейтс благоухал не лучше. Воск, стекший со свечей в покрывавшую пол серу, прожег в ней дырки, источавшие едкий дым, добавив тем самым аромат ада к запахам мертвой или умирающей материи. Абдул-бею вдруг сделалось совсем плохо; потеряв равновесие, он упал ничком прямо на труп Гейтса. Весквит, быстро схватив Абдула за шиворот, поставил его на ноги и сунул ему таблетку сильнодействующего стимулятора, после чего тот снова сумел овладеть собой.

Артуэйт приступил к чтению последних заклятий. Их звучание уже ничем не напоминало человеческий язык, походя скорее на возбуждённое лопотание обезьян в забытом храме, нестройные крики атакующих варваров или сетования проклятой души. Весквит меж тем тоже приступил к выполнению заключительной части своей задачи. Взяв ритуальный нож, он отделил голову козла от тела и поместил ее в отверстие, специально прорезанное в нижней части трупа Гейтса. Затем, вырезав у жертвенного животного еще несколько частей, он засунул их в рот покойному коллеге. Остальные маги сопровождали это действо непроизвольными возгласами, смешивавшимися с хрипом умирающих кошек.

И тут произошло нечто, чего никто из них не ожидал. Абдул-бей бросился на мертвое тело и начал раздирать его зубами, слизывая пролившуюся на него жертвенную кровь. Артуэйт, в ужасе от того, что турок спятил, завопил было не своим голосом, но Весквит быстро сообразил, в чем дело. Абдул, несмотря на свою оккультную необразованность, был самым чувствительным человеком в их группе; и, очевидно, дух Гейтса (или вселившийся в его тело демон) избрал его своим глашатаем.

Наступила пауза, продолжавшаяся несколько минут; затем турок внезапно поднялся с земли и сел, торжественно выпрямив спину. Лицо его выражало полное спокойствие и удовлетворение. Это была душа, избавленная от вечных мук, пусть ненадолго, но зато полностью. Но он наверное знал, что время, отпущенное ему, коротко, поэтому его речь была тороплива и сбивчива, и многие-вещи ему приходилось повторять по нескольку раз. Однако слова его были весомы и убедительны, как приказы, и Весквит не сомневался, что с ними говорит дух, обладающий знаниями, о которых они могли только мечтать.

Все, что говорил дух, Весквит записал в особой тетради, специально приготовленной для этого случая.

Вы стараетесь направить Луну против Солнца; это трудно. Геката придет вам на помощь; нападайте не снаружи, а изнутри. Вам помогут старуха и юноша. Все силы вашего мира теперь подчиняются вам; но их силы сильнее. И спасти вас может лишь предательство кого-то из них.

Не нападайте прямо; ибо даже сейчас у вас за спиной стоит Смерть. Порвите же свою связь со мной как можно скорее, и скройтесь подальше. Ибо каждый из вас сейчас как никогда близок к Смерти. И поторопитесь! Оглянитесь, и вы увидите, кто уже занес меч над вами!

Голос умолк. Весквит был счастлив уже тем, что сумел сохранить здравый рассудок. Остальные некроманты оглядывались, пытаясь обнаружить угрозу, и действительно увидели в восточном углу часовни облако голубого тумана, по форме напоминавшее яйцо. В центре его, опираясь на двух крокодилов, стоял образ брата Онофрио, с улыбкой прижимавшего палец к губам. Весквит понял, что столкнулся с силой, во много раз превосходящей его собственную, и немедленно последовал приказу, провозглашенному устами Абдула-медиума.

— Я клянусь! — возопил он, воздевая правую руку к небу. — Клянусь, что никто из нас не хотел причинить тебе вреда.

Внутренне он покраснел, сознавая, что это ложь, которая не поможет отвести направленный на него удар. Он поискал новые слова.

— Клянусь, что мы не будем пытаться прорвать вашу оборону, — сказал он, втайне надеясь удовлетворить этим стража врат и все же сохранить за своей командой возможность выполнить намеченное, то есть напасть на «Сачок для Бабочки» изнутри. Слова же, произнесенные Весквитом вслух, чрезвычайно огорчили Абдул-бея, решившего, что теперь весь их план пойдет насмарку, и связь с Белой Ложей окончательно прервется.

— Мы нанесли удар сами себе, — простонал он и упал, в этот раз действительно потеряв сознание. За ним последовал Артуэйт, попытавшийся было еще раз воззвать к демону, которого считал таким могучим; но, охваченный судорогой, точно отравленный стрихнином или умирающий от тетануса, он упал на лежавшие на земле трупы. Весквит, потрясенный судьбой своих товарищей, обратил к образу брата Онофрио взгляд, полный нечеловеческого страха. Брат Онофрио продолжал улыбаться, и Весквит протянул к нему обе руки:

— Смилуйся! — воскликнул он. — О, господин мой, смилуйся над нами!

У его ног дернулся Артуэйт, его затрясло, и на губах у него вспенилась черная легочная кровь.

И старик вдруг понял, что вся его жизнь была потрачена понапрасну, и что путь, которым он шел, был ложным. А брат Онофрио все улыбался.

— Господин мой! — вскричал Весквит, поднимаясь с колен. — Пусть лучше умру я!




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет