Обычным образом — улыбка, поклон, рукопожатие, несколько слов приветствия



жүктеу 3.38 Mb.
бет5/23
Дата29.08.2018
өлшемі3.38 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

— Я понимаю вас... той своей частью, о которой не знала, что она у меня есть.

— Вы правильно понимаете меня, деточка. Но я продолжу. Обратите внимание, как хорошо объясняет это массовая психология. Давайте предположим, что любая идея есть реальное четырехмерное тело. Поскольку я себя хорошо знаю, то предположу также, что я — очень простая идея, для воплощения которой достаточно одного-единственного тела. Но мы легко можем представить себе идеи, воплощающиеся в сотнях и тысячах людей одновременно — возьмите, например, идею свободы.

Сначала она зарождается, ее воспринимают один или два человека: это — «точка» конуса. Затем она постепенно расходится кругами или прорывается наподобие взрыва, как если бы вместо конуса в воду бросили какую- нибудь доску. Вот и все на сегодня, деточка. Подумайте над этой лекцией, убедитесь, все ли вам понятно... А может быть, и кое-какие проблемы она вам решить поможет. Следующая лекция будет потруднее, потому что после нее уже будет пора действовать.

Тут Сирил неожиданно прервал его.

— У нас очень много дел, — сказал он, — которые надо закончить до отъезда. А тут еще эта тварь в саду.

Глава V

О ТВАРИ В САДУ И О ПУТИ ДАО



Ах, братец! — печально отозвался старый маг. — Только этого еще не хватало. Сколько нам понадобится времени, чтобы справиться с этой тварью? — Мне принадлежит всемогущество, и в моем распоряжении - вечность, — процитировал Сирил Элифаса Леви, улыбаясь.

— Дайте я объясню вам, — обернулся Простак Саймон к Лизе. — Этот юноша — сильный маг... в пределах своей священной рощи. Он не раздумывает, он сразу действует, и только и живет своей магикой; когда у него есть магический жезл и батальон духов для выполнения его заданий, он счастлив. Я же придерживаюсь пути Дао и делаю все для того, чтобы не делать ничего. Понять это трудно; когда-нибудь я объясню вам подробнее. На практике это означает, что я веду спокойную, размеренную жизнь, не нарушаемую ничем; он же постоянно создает себе трудности, раздражает всяких... турок, — и, что еще хуже, создает ситуации, из-за которых ни в чем не повинная горничная вдруг переживает эпилептический припадок.

Сначала к нам являются лица, жаждущие крови невинной жертвы, а потом появляется еще и эта тварь в саду.

При этом его голос приобрел оттенок обеспокоенного, но в то же время насмешливого отвращения.

— Во всяком случае, это Сирил сунул голову в петлю, а не я. Он вызвал меня сюда. Должен сказать, что в целом я согласен с его стратегическим планом и был готов к тому, что враги постараются помешать нам. Но маг в данном случае он, у него главная роль в этой пантомиме. Я лишь подыгрываю, и нам следует действовать по его указаниям, а не по моим. Если дело кончится плохо, — прибавил старый маг, чем чрезвычайно ободрил присутствующих, — может быть, это послужит ему уроком. Ишь, записался в китайские божки! Лучше бы он был китайским кули где-нибудь у подножия Куанцзы, курильщиком опиума!

— Но мне он сказал, — возразила Лиза, — что я сама мешаю себе вступить на этот ваш Путь, потому что слишком люблю приключения, а это, по его словам, недостаток, а не достоинство.

— Сирил, ваша любимая девушка в опасности, а это ей совершенно ни к чему.

— Так и быть, — отозвался Сирил, — я спрошу учителя, позволит ли он продемонстрировать тебе его метод. В ближайшие две недели тебе предстоит узнать меня со

всех сторон, как плохих, так и хороших, так что тебе будет что сравнивать. И, возможно, в один прекрасный день ты сделаешь выбор.

— Увы, я и в самом деле люблю опасности и приключения!

— Этого-то я и боялся! — заметил Саймон Ифф. — Но все-таки: раз Сирил считает, что нам и в этом случае следует идти путем Дао, то я хотел бы знать, как он намеревается поступить.

— О, очень просто: я возьму магическую шпагу, начерчу положенные символы и произнесу соответствующие Имена Божий, чтобы эта непомерно раздувшаяся тварь съежилась и вернулась к тем, кто послал ее, стеная от боли, проклиная всех богов и желая покарать своих хозяев за то, что они обрекли ее на такие муки.

— Ну да, это его коронный номер, — изрек Саймон Ифф. — А теперь давайте посмотрим на это дело с другой стороны.

— Да, действительно! — подхватила Лиза. — А вдруг они идут более правильным путем, чем мы?

— О нет, их путь — не мой путь, — неожиданно-торжественно произнес старый мистик. После этого он принялся цитировать «Книгу Сердца, Опоясанного Змеей», и его голос перешел в монотонное песнопение:

Я, Меня и Мне сидели с флейтами у губ на базаре Великого Города,

города фиалок и роз.

И пала Ночь, и музыка флейт умолкла.

И поднялась Буря, и музыка, флейт умолкла.

И подошло Время, и музыка флейт умолкла.

Будь же Ты Вечностью и Пространством; ибо Ты ecu Материя и Движение,

И Ты же - Отрицание всего этого. Ибо у Тебя нет символа, нет и быть не может.

Слушатели были потрясены до глубины души. Старик же, не говоря больше ни слова, вынул из старинной золотой шкатулки с рельефами несколько листьев бадьяна и направился в сад, велев остальным идти следом. В саду было очень темно; не было видно ничего, кроме неясных контуров деревьев и забора за ними.

— Вы видите эту тварь? — шепотом спросил Саймон Ифф.

Лиза попыталась вглядеться в темноту.

— Не ищите чего-то определенного, — подсказал маг

— Кажется, что вон там, Лиза показала рукой, тьма выглядит не совсем обычно. Она какая-то красноватая.

— Ах, прошу вас! — шепотом возмутился старый маг. — Ради Бога, не употребляйте таких слов, как «тьма»! Вы прямо как Сирил. Вот, смотрите! — он положил руку Лизе на затылок. Другой рукой он подал ей лист бадьяна: — Пожуйте!

Лиза взяла один серебристо-зеленый лист с вялыми бледными цветками и положила в рот.

— Я вижу какую-то бесформенную массу, темно-красного цвета, — сказала она после минутного размышления.

— Хорошо. Теперь смотрите! — громко произнес Ифф.

Он сделал несколько шагов вперед, поднял правую руку и произнес громовым голосом, какой, вероятно, тридцать пять веков назад сотрясал пределы Синая:

— Что Хочешь, То Делай, вот весь Закон

И бросил остатки бадьяна в направлении твари.

Тут раздался приглушенный голос Сирила Грея:

— Что же он делает?! Клянусь всем могуществом Пентаграммы, он создает связь между этой тварью и Лизой!

И, закусив губу, он явно дал волю своему молчаливому раздражению. Он понимал, что утратил контроль над собой в этой ситуации, но был не в силах что-либо изменить.

Саймон Ифф же, казалось, никак не отреагировал на этот всплеск эмоций. Он цитировал «Книгу Закона»:

— Будь сильным, о человек! Радуйся и наслаждайся всем, что есть чувство и удовольствие, не опасаясь, что кто-либо из богов отвергнет тебя.

Тварь начала плотнеть и несколько уменьшилась в размерах. Теперь Лиза увидела, что это зверь, видом похожий на волка, лежавший в углу сада с горделиво поднятой головой. Тело у него было огромное, как у небольшого слона. Разглядеть его было трудно, цвет шкуры был какой-то мерцающий темно-красный. Голова твари была обращена прямо к Лизе, и ее ужаснуло, что у этой головы не было глаз.

Старый маг подошел к чудовищу еще ближе. Отбросив все замашки «Великого Мага», он просто и на первый взгляд бесстрастно приблизился к твари, более всего походя на пожилого джентльмена, отправившегося на обычную вечернюю прогулку. Двигаясь так, он вошел в самую плоть этой твари. Когда его уже почти не стало видно за темно-красным мерцанием, Лиза вдруг увидела "черный свет», исходящий от его фигуры, а точнее, слабую теплую фосфоресценцию, оставляющую след за идущей фигурой. Потом она увидела, как контуры твари сжались, как будто давление в ее оболочке уменьшали изнутри. Этот процесс шел все быстрее и быстрее, фосфоресценция становилась все ярче, и наконец Лиза увидела, как вибрирующие радужные оболочки вращаются вокруг крохотного ядра — яйца. Тварь исчезла; темно-красный свет погас. Саймон Ифф снова превратился в безобидного старичка, вышедшего на вечернюю прогулку.

Однако она услышала его тихий голос, произносивший:

— Любовь - вот Закон, та Любовь, которой ты Хочешь

Вернувшись к ним, он сказал просто:

— Пошли домой. Простужаться нам ни к чему.

Лиза села на диван, не говоря ни слова. Все увиденное совершенно поразило ее. Возможно, что она даже потеряла сознание на какое-то время, так как следующим, что она заметила, был спор, завязавшийся между обоими джентльменами.

— Великий маг выказывает свое благородство! — возмущался Сирил. — Все это прекрасно, не спорю, но меня беспокоит человек, который держал это ружье. Я бы предпочел напугать его хорошенько.

— Но ведь кто испугался, тот проиграл, — мягко возражал Ифф, как будто удивленный словами Сирила.

— Так мы же и хотим, чтобы они проиграли!

— О нет, я хочу, чтобы они преуспели.

Сирил почти с обидой обернулся к Лизе:

— Невероятно! Я считал себя парадоксальной личностью, ты помнишь; но он превосходит всякое мое понимание! Да я просто дилетант, жалкий дилетант в этом деле.

— Дайте, я объясню вам, — терпеливо продолжал Простак Саймон. — Если бы каждый действительно делал то, что хочет, подобных столкновений не было бы. Каждый мужчина и каждая женщина ~ это звезда. Столкновения происходят, когда они сходят со своих орбит. Я же, когда кто-то или что-то, сойдя со своей орбиты, попадает на мою или хотя бы в круг моего внимания, вбираю его в себя как можно более мягко, и хор звезд вновь звучит в унисон.

— Нет, это... это черт знает что такое! — выдохнул Сирил, делая вид, что стирает пот со лба.

— Но разве вам не угрожала опасность от этой твари?

— спросила Лиза, вспомнив об охватившем ее страхе: во время сцены в саду она дрожала, как осиновый лист.

— Носорог, — процитировал Саймон Ифф, — не найдет у него, куда вонзить рог, тигр не найдет, куда вонзить когти, и оружие не найдет, куда вонзиться. А почему? Потому что в нем нет свободного места для Смерти.

— Но вы же ничего не делали. Вы вели себя, как обыкновенный человек. И все же я думаю, что любого на вашем месте ожидала бы смерть.

— Обыкновенный человек не соприкоснулся бы с этой тварью. Она находится на совершенно ином плане, и они двигались бы, не соприкасаясь друг с другом, как звук и свет. Она могла бы повредить молодому магу, нашедшему путь к этому плану, но еще не научившемуся владеть им. Возможно, она сумела бы даже изгнать его Эго, чтобы занять его место и управлять его телом, как своим собственным. Такая опасность действительно грозит начинающим.

— А в чем же ваш секрет?

— Вбирать, впитывать в себя все так, чтобы никакая битва не могла даже завязаться. Уничтожить саму мысль о противопоставлении «Я» и «не-Я». Выработать в себе такую Любовь и такое Умение Хотеть, чтобы уже некого было любить и нечего хотеть. Убить в зародыше всякое Желание; стать единым с любой вещью и с тем, что называют Ничто. Знаете ли вы, — добавил он, внезапно переменив тон, — отчего умирает человек, пораженный молнией? Он умирает оттого, что открыл ей двери. Он знает — его так учили! — что его тело проводит электрический ток, потому что обладает свойством сопротивляться этому току. Однако если свести это сопротивление к нулю, то молния его бы даже не заметила. Есть два способа избежать перегрева на солнцепеке. Можно сделать щит из какого-нибудь материала, не пропускающего солнечных лучей; таков путь Сирила и, хотя он вовсе не плох, какая-то часть жары все-таки проникнет внутрь. Но есть и другой путь — убрать все материальные тела, которые мы хотим уберечь от перегрева; тогда жара их не коснется. Таков путь Дао.

Лиза слушала, обняв Сирила и склонив голову ему на плечо.

— Я не стану спрашивать, как этому научиться, — сказала она, — потому что для этого я наверняка должна буду отказаться от Сирила.

— Для этого вам нужно будет лишь отказаться от самой себя, — возразил мистик, — а это все равно придется сделать рано или поздно. Но волноваться не стоит: каждый поднимается по своим ступенькам, а вы, если я не ошибаюсь, прямо-таки скачете по ним.

— Я пробовал заниматься Дао, — признался Сирил, — но у меня не получилось.

Старый маг рассмеялся:

— Ты напоминаешь мне историю о старике, застигнутом снежной бурей. Замерзнув, он решил уменьшить свой объем, думая тем самым уменьшить и холод, и снял с себя всю одежду. Но стало еще хуже. Вот и тебе будет становиться все хуже — до тех пор, пока ты не «уберешь» свое материальное тело целиком и полностью. А ты надеялся добиться всего полумерами. Вот и вышло, что твое Я» и твоя Воля разделились — или, если хочешь, разделились твое стремление жить и стремление к Нирване, а на этом хорошей магики не построишь.

Слушать это Сирилу было мучительно. Он знал достаточно, чтобы понять, как высоки те горы, на которые ему еще предстояло взобраться. Осознав же, вернее, интуитивно почувствовав, что ему и не избежать этого, он едва сумел подавить в себе приступ малодушия.

— Что это?! — воскликнул вдруг Саймон Ифф.

В тот же миг где-то по соседству раздался ужасный крик.

— Это я виноват, — сокрушенно пробормотал старый маг. — Заболтался как старый дурак! Видимо, в какой-то момент я отождествил себя с обычным Саймоном Иффом, и тут уже мое «Я» и моя Воля разделились. О, гордыня, гордыня!

Сирил, очевидно, тоже понял, что произошло. Выпрямившись во весь рост, он сделал какое-то странное движение руками. После этого, нахмурившись, он быстро вышел на улицу. Через минуту он уже стучал в дверь к соседям. Не добившись ответа, он высадил дверь плечом.

На полу лежала женщина. Над ней стоял сосед-скульптор, держа в руках окровавленный молоток и смотря прямо перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. Грей встряхнул его. Тот пришел в себя и спросил, недоумевающе озираясь:

— Что случилось? Кто это сделал?

— Ничего не случилось! Это сделал я, слышите вы, я!

Скорее же, помогите ей!

Но скульптор неожиданно разрыдался и был не в состоянии предпринять что-либо. Упав на тело женщины, очевидно служившей ему натурщицей, он заливался горькими слезами. Сирил скрипнул зубами; девушка могла умереть.

— Учитель, идите сюда! — крикнул он наконец.

Но Простак Саймон уже был тут, незаметно подойдя к Сирилу.

— В таких случаях, — сказал он, — когда совершается насилие над самой Природой, когда кто-то пытается ломать ее законы, нам позволено действовать. Точнее, мы даже обязаны восстановить нарушенное равновесие, и если для этого понадобится удар, мы нанесем его, тщательно отмерив его силу. Семена ссоры уже зрели в сердцах этих людей; удар был направлен на тебя, но твое «Я» было разделено, и он угодил мимо. Их собственная злая воля довершила остальное, открыв этому удару двери. Что ж, поможем барышне. Он достал из кармана небольшой пузырек и капнул лекарством ей на губы и в ноздри. Затем смочил свою ладонь и приложил к ране на голове натурщицы. Вдруг скульптор с громким криком вскочил на ноги: его руки были в крови, и кровь эта текла с его головы.

— А теперь назад, в студию, и как можно быстрее! —

приказал Саймон. — Я не хочу входить с ними в объяснения. Через пять минут оба совершенно придут в себя и будут думать, что все это привиделось им во сне. Да так оно, в сущности, и было.

При этом Сирилу пришлось нести Лизу. Стремительная череда этих загадочных событий закончилась для нее тем, что ее сознание отказалось выдерживать перегрузки: она погрузилась в глубокий обморок.

— Это весьма кстати, — заключил старый мистик при виде Лизина обморока. — Давайте прямо так и отвезем ее в Мастерскую.

Сирил завернул Лизу в ее шубу, и они вдвоем понесли ее к автомобилю Иффа, стоявшему на бульваре Араго.

Лиза очнулась, когда автомобиль, по мосту миновав Сену, взбирался па Монмартру к тому моменту, когда они подъехали к особняку, выстроенному в стиле «модерн», она уже полностью пришла в себя. Особняк стоял на самом кругом склоне монмартрского холма. Дверь была открыта, и их с поклоном встретил самый обыкновенный дворецкий. Саймон Ифф слегка поклонился в ответ и двинулся дальше, по направлению ко второй двери, также предупредительно открытой. Лиза увидела небольшой холл. Человек, открывший перед ними вторую дверь, был одет в плотную, доходившую до колен черную мантию без рукавов. На поясе висела тяжелая шпага с крестообразной рукоятью. Человек поднял три пальца. Саймон Ифф снова кивнул и повел своих гостей дальше, в дверь налево. И здесь страж жестом приветствовал гостей. Этим стражем был лорд Энтони Боулинг, старый друг Иффа — плотный, сильный человек лет пятидесяти, со взглядом проницательным и острым. Форма носа сразу выдавала аристократа, рот свидетельствовал о чувственности и силе.

Сирил Грей прозывал его «русалочьим водяным» и утверждал, что замысел «Кентавра» родился у Родена именно в тот день, когда его познакомили с лордом Боулингом. Сам лорд был младшим братом герцога Флинтского, и его предки были почти все без исключения норманны, однако он производил впечатление римского патриция. Да, он был высокомерен, но в то же время и великодушен; ум его был развит, пожалуй, до максимально возможных пределов, которых только способен достичь смертный; его брови выдавали в нем прирожденного командира. В глазах же светилась сила души, не устающей искать знаний, постоянно требующей пищи столь неординарному мозгу. Нетрудно было догадаться, что этот человек был готов к любому, самому решительному шагу, потому что не мог бы допустить, чтобы чьи-то предрассудки вдруг стали на его пути. И наверное он играл бы на скрипке во время пожара Рима, если бы скрипка в то время была его увлечением.

Этот человек был опорой и надежей Общества психических исследований. Возможно, он был там вообще единственным человеком, разбиравшимся в предмете; во всяком случае, он заметно выделялся среди прочих. Его отличала удивительная способность замечать и точно определять любую погрешность эксперимента. Как опытный скалолаз поднимается по рассыпающемуся меловому склону, распределяя свой вес между шаткими обломками точно в той мере, в какой они могут его выдержать, так и лорд Энтони умел безошибочно выделить ценное даже в самом бездарном эксперименте. Он знал меру обмана. Так, он мог десять раз за время одного сеанса уличить медиума в мошенничестве и тем не менее признать остальную часть эксперимента удавшейся. «Сколько бы медиум ни жульничал, этим не объяснишь Мессинское землетрясение»-, — говорил он.

Если у кого-то и возникали возражения по поводу выносимых лордом суждений (отважиться на что, впрочем, мог разве что сумасшедший), то только из-за его манеры втираться к медиумам в доверие, что он и проделывал каждый Божий раз. Внимательно следя за переживаниями медиума на каждой стадии эксперимента, он давал понять, что полностью сочувствует ему; однако стоило ему выйти за дверь, как он превращался в трезвого аналитика и буквально по косточкам разбирал малейшие детали. Люди же, присутствовавшие только на первом отделении, то есть на самом эксперименте, были уверены, что лорд сопереживал медиуму настолько, что ничего не видел и не слышал.

Вторым гостем Саймона Иффа или, лучше сказать, Ордена, к которому он принадлежал, был человек росту довольно высокого, но согбенный болезнью. Копна черных волос обрамляла лицо, бледное, как сама Смерть; лишь глаза лучились ясным светом из-под густых бровей. Он недавно вернулся из Бирмы, где много лет прожил буддийским монахом. При взгляде на него возникало ощущение мощной нравственной силы; в каждом движении чувствовалась жестокая борьба с целым десятком смертельных недугов. Располагая от силы неделей сносного самочувствия в месяц, этот человек успевал сделать за год столько, сколько удавалось не каждому университету. Он почти в одиночку исследовал самые древние версии буддийского учения и обнаружил в них много вещей, не известных или не замеченных прежде. Он практически заново организовал миссионерское движение, открыв центры по изучению и распространению буддизма во многих странах мира. Несмотря на болезнь, у него хватало времени и сил заниматься еще своим увлечением — опытами с электричеством. Никем не понятый, всеми осмеянный, больной, он все-таки вышел победителем; и, верный словам своего Учителя, он никогда не медлил открыть обман. Даже враги вынуждены были признавать его правоту. С Саймоном Иффом он прежде никогда не встречался, а к Сирилу подошел сразу же, чтобы по-братски приветствовать его: тот был в свое время одним из лучших его учеников. Однако сам Махатхера Пханг, как его звали в монастыре, давно оставил Магику ради того пути, который мало чем отличался от Пути Саймона Иффа.

Третий гость был персоной по всем статьям меньшего калибра, чем двое первых. Росту он был среднего, сложения правильного, хотя и несколько щуплого. В нем не чувствовалось высоты духа: при явном уме, живом и пытливом, он оставался на чисто ментальном уровне, не достаточном, чтобы сделать шаг от таланта к гению. Он считался знатоком заклинаний, имел представление обо всех новейших психических исследованиях, разбирался в теориях современной психологии, и все же был не более чем машиной. Он не мог опровергнуть собственную логику, обратившись к простому здравому смыслу. Так, когда кто-то заметил, что люди роют себе могилу зубами, Уэйк Морнипгсайд (так его звали) решил доказать научно, что еда — главная причина смерти, и что последовательный и полный пост ведет к бессмертию. И его доказательства имели шумный успех — в Америке.

Он собственноручно проделывал все опыты, о которых где-либо слышал, от взвешивания душ до фотографирования мыслей, и не преминул бы пуститься на поиски Абсолюта, если бы ему это пришло в голову. Он был опорой и надежей... издателей всех бульварных газет Нью-Йорка, а в последнее время был занят сочинением сценария для кинематографа о подробностях психических опытов. Кажется, ему ли было не знать, что все сколько-нибудь дельное из этих «подробностей» легко уместилось бы на одной бобине, однако он ничтоже сумняся подписал договор на целый сериал из пятидесяти пяти фильмов! Он жевал свой шоколад (очередное «открытие» в борьбе с едой), нисколько не задумываясь над тем, что настоящему исследователю не к лицу размениваться на подобные вещи. И все же это был умный, мыслящий, наблюдательный человек. Если бы ему достало к. тому еще нравственных сил, он легко мог бы удержаться от столь опрометчивых поступков. Однако увлечение собственными «открытиями» не только пагубно отражалось на здоровье Уэйка Морнингсайда (в последнее время у него появились даже истерические припадки); именно оно плюс стремление заработать и на том, и на этом привело к тому, что люди начали сомневаться даже в самых бесспорных из его суждений. Например, несколько лет назад он был одним из экспертов, подписавших широко известное заключение о способностях медиума Янсена; год спустя он устроил этому Янсеиу турне по Америке, на котором оба заработали кучу денег. Однако после этого люди перестали верить как Янсену, так и тогдашнему заключению о нем экспертов. Кончилось тем, что из Нью-Йорка скандинавского медиума просто выставили. Позже, пытаясь оправдать Янсена, Морнингсайд заявил, что этот факт никоим образом не опровергает прежнего о нем заключения, и получил в ответ:

— Это-то не опровергает. Опровергает ваша с ним дружба.

Правда, лорд Боулинг, вместе с Морнингсайдом приехавший из Англии в Париж, достаточно хорошо знал его, чтобы не поверить в его предвзятость как эксперта; он ценил Морнингсайда как внимательного наблюдателя, как специалиста по заклинаниям и глубокого знатока всех трюков, которые когда-либо использовались или могли использоваться на сеансах. Морнингсайд был советником Боулинга в отношении меры обмана. До прихода Саймона Иффа и его друзей эти трое развлекались беседой с дамой. Дама была одета в простой бархатный хитон, сшитый из цельного куска ткани. Он доходил ей до ступней. Рукава были длинные, расширяющиеся книзу, но стянутые у запястий. На груди — брошь в виде золотого креста с красной розой в середине. Волосы мягкими каштановыми локонами огибали уши.

Лицо дамы сияло какой-то необычной красотой, которую точнее всего было бы назвать «эзотерической». То же можно было бы отнести к ее фигуре, скорее приземистой и коренастой, однако поразительно легкой в движениях. Открытый взгляд ясных глаз выдавал искреннюю натуру; однако видно было, что эти глаза не всегда верно служат хозяйке, не умея распознавать обман или злой умысел. Прямой широковатый нос говорил об энергичности; полные губы — о натуре страстной и твердой. В целом лицо выражало простоту натуры, не стремящейся скрыть свои недостатки, каковы бы они ни были. Хотя по физическому типу ее скорее можно было отнести к варварам (легко можно было представить ее в роли татарской княжны, невесты какого-нибудь Чингисхана, или королевы одного из южных островов, сбрасывающей своих любовников в жерло вулкана Мауна-Лоа), — во взгляде светилась высокая душа, превращавшая все кровавые мечи в мирные орала. Да, взгляд был горд, но лишь в том смысле, в котором «горд» герб дворянина: эта женщина была неспособна ни на подлость, ни на предательство, ни даже на нелюбезность.

В глубинах этого вулкана бушевало пламя; однако, укрощенное, оно лишь верно служило своей хозяйке, питая плавильный горн искусства. Ибо хозяйка была певицей, причем известной. За пределами Ордена никто не знал о ее тайных занятиях и уж тем более не мог себе представить, что время от времени она удалялась на ту или иную виллу Ордена, чтобы пройти очередную, еще более глубокую трансформацию. Сирила она приветствовала с особой теплотой: дело в том, что именно ей он когда-то бросил свои носки с предложением заштопать. С другой стороны, можно сказать, что она сама в большой мере была обязана Сирилу своим успехом певицы: до знакомства с ним она была скованна, и лишь напор его могучей личности помог ей сломать эту преграду. Дальше ему оставалось лишь научить ее нескольким магическим приемам, чтобы она могла сделать свое искусство инструментом совершенствования души. Потом он привел ее в Орден, где ее мощная добрая сила сразу была отмечена всеми; и, если пока она не была одним из высших его членов, то одним из любимейших — наверняка. Звали ее сестра Кибела.

Глава VI


УЖИН И ОДНА УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Саймон Ифф и Сирил Грей покинули гостиную, чтобы переодеться соответственно своему орденскому рангу. Вскоре они вернулись: старый маг был одет в хитон, скроенный как у сестры Кибелы (все орденские одеяния были одного покроя), только из черного шелка, а нагрудный значок изображал Око Божие в сияющем золотом треугольнике. У Сирила Грея хитон был такой же, а значок другой: Око в шестиконечной звезде, из внутренних углов которой исходили шесть маленьких мечей с волнистыми лезвиями. С их возвращением беседа прервалась, и сестра Кибела, взяв Лизу под руку, направилась с нею в приемную. Там-то и начались чудеса. Стену против выходной двери затеняли статуи величиной больше человеческого роста.

Они были из бронзы. Одна представляла Гермеса, сопровождающего Геракла в Аид. Вторая Харона с рукой, протянутой за оболом; другая рука сжимала руль лодки. Лодка была пуста.

Подождав, пока все гости рассядутся в лодке, сестра Кибела сделала вид, будто кладет монету в раскрытую ладош, перевозчика. На самом деле она всего лишь нажала скрытый рычаг. Стена разошлась в стороны; лодка двинулась и вскоре достигла причала. Она очутилась в огромном зале; Лиза поняла, что размещаться он может только в недрах холма за домом. Зал был длинный, но узкий, потолок очень высокий. В центре зала находился круглый стол. Гостей ждали; за каждым стулом стояло по кандидату Ордена, в белых хитонах, с ярко-красными пентаграммами на груди. Воротник, рукава и подол были обшиты золотом. Чуть подале стола, за которым уже сидело несколько членов Ордена в хитонах разного цвета, виднелась плоская треугольная плита из черного мрамора, углы которой ради удобства были закруглены. Вокруг нее располагались шесть кресел из эбенового дерева со вделанными серебряными дисками. Сестра Кибела оставила вновь прибывших, чтобы занять свое место во главе круглого стола. Саймон Ифф сел во главе мраморной плиты, Сирил Грей и Махатхера Пханг — по обеим оставшимся углам ее. Лорд Энтони Боулинг сел по левую, Лиза — по правую руку от. Иффа, Морнингсайд —

напротив него, у основания треугольника. Когда все уселись, сестра Кибела взяла колокольчик, лежавший у нее под рукой и, встав, позвонила в него, говоря:

Что Хочешь, То Делай, вот весь Закон! О Магистр Храма, чего хочешь ты?

Саймон Ифф поднялся с места.

— Я хочу есть, и я хочу пить, — сказал он.

— Зачем тебе есть и зачем тебе пить?

— Чтобы поддерживать мое тело.

— Зачем тебе поддерживать свое тело?

— Чтобы оно помогло мне завершить Великое Делание.

После этих слов все поднялись со своих мест и торжественно провозгласили:

— Да будет так!

— Любовь - вот Закон, та Любовь, которой ты хочешь, — произнесла сестра Кибела глубоким, мягким голосом и села.

— Это, конечно, суеверие, и абсурдное, — заметил Морнингсайд Саймону Иффу, — считать, что еда поддерживает тело. Лучшая поддержка для тела — сон. Еда лишь обновляет ткани.

— Совершенно с вами согласен, — подхватил Сирил,

прежде чем Ифф успел раскрыть рот, — и я как раз намереваюсь обновить свои ткани не менее чем дюжиной этих замечательных шсрбургских креветок — по крайней мере для начала!

— Мой дорогой друг, — наставительно произнес лорд Энтони, — креветками лучше всего заканчивать. Вы бы и сами согласились с этим, если бы побывали вместе со мной в Армении.

Когда Морнингсайд произносил какую-нибудь нелепость, это означало лишь, что ему не терпится дать выход своим очередным душевным {если не сказать телесным) позывам. Когда же нелепость исходила из уст лорда Энтони, она всегда предвещала какую-нибудь историю, а истории у него были одна другой удивительнее. Зная это, Саймон Ифф немедленно попросил рассказать ее.— Она вообще-то довольно длинная, — промолвил лорд как бы в раздумье, — по зато на диво хороша.

Одной из черточек, делавших эти истории особенно увлекательными, была привычка лорда уснащать их цитатами трудно определимого происхождения. Этот нехитрый психологический прием заставлял людей внимательно слушать. Они узнавали слова, но не могли вспомнить автора и, поддавшись магии ассоциаций, увлекались рассказом, подобно тому как мы невольно увлекаемся человеком, кого-то нам напомнившим, хотя мы не можем вспомнить, кого именно.

— День был пасмурный, и уже приближался вечер, — начал лорд Энтони. — По горной дороге, ведшей к армянской деревушке Ситкаб, ехал путник. Этим путником, разумеется, был я, иначе мне нечего было бы вам рассказывать. Нет-нет, это и усилий бы не стоило. Я ехал на охоту за редкостным, почти неуловимым и чрезвычайно опасным чудовищем, страшнее которого нет в мире — если не считать женщины.

При этом лорд Энтони поднял глаза на Лизу, одарив ее, однако, такой очаровательной улыбкой, что она не могла воспринимать это иначе как комплимент.

— Надо ли уточнять, что речь идет о полтергейсте? — продолжал лорд.

— О да, конечно надо! — со смехом прервала его Лиза.

— Мне ведь хочется знать, кто моя соперница. Расскажите о ней подробнее.

— Это не она, а он, — поправил ее лорд. — Полтергейст — нечто вроде привидения, отличающегося мерзкой привычкой швыряться мебелью и отмачивать иные номера похлеще скоморошьих. Тот экземпляр, за шкурой которого охотился я (если у него, конечно, есть

шкура), чтобы приобщить к своей коллекции теософских блюдец, летающих папирос и прочих редкостей, был мастером своего дела, хотя и несколько односторонним, потому что умел орудовать только одним инструментом. Зато уж им-то он владел виртуозно. Вы спрашиваете, что это за инструмент? Обыкновенная палка от метлы. Мне сообщили, что он является — или, точнее, отказывается являться, потому что полтергейстов обычно не видно, а только слышно (весьма оригинальное поведение, прямо противоположное тому, которого мы требуем от маленьких детей), — итак, мне сообщили, что его можно обнаружить в доме местного стряпчего, обитателя вышеупомянутой деревни. Этому стряпчему он надоедал уже два года; и, хотя какому-то медиуму, тоже местному, удалось выяснить, что этот дух раньше принадлежал ученому магу, то есть человеку интеллигентному, он, то есть дух, самым бессовестным образом продолжал швыряться палкой в бедного стряпчего, мешая тому исполнять свои нехитрые обязанности по улаживанию споров между жителями деревни, кажется, самой мирной на свете — да там никогда и не было никаких споров, кроме разве из-за денег, которые кто-то взял в долг у соседа и не отдал. Нет, это был весьма достойный стряпчий, можете мне поверить, я повидал много законников на своем веку, ведь мне пришлось в свое время предстать перед судом. Нашего стряпчего эта помеха очень тяготила, тем более, что на свете не существует, к сожалению, никакого Habeas Палкам, на основании которого он мог бы привлечь безобразника к ответственности.

Потом, по-видимому, это милое привидение все-таки усовестилось и попыталось завоевать расположение своего хозяина тем, что спасло его от гибели. Однажды, когда тот, решив съездить в город, подъехал на своей арбе к мосту, перекинутому через горную речку, с неба вдруг свалилась эта самая палка и воткнулась в землю прямо перед ним. Лошадь попятилась; а через миг мост снесло невесть откуда взявшимся бурным потоком. Вы обратили внимание, какой прекрасный у нас сегодня борщ, мистер Ифф? Ну так вот. Чтобы разобрать этот спор между человеком и духом, пригласили меня, и я вскоре приехал и поселился в доме моего брата-разбойника. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду стряпчего. Прожив там шесть недель или около того, я убедился в том, что ни в чем не убедился. Я не сомневался в правдивости слов стряпчего, как не сомневался и в том, что палка действует, однако мне ни разу не пришлось наблюдать ее в действии — по крайней мере, пока стряпчий бывал дома, а когда он отправлялся куда-нибудь по делам, я за ним не ездил. Однако я стараюсь не подвергать сомнению ничью меру обмана до тех пор, пока меня к этому окончательно не принудят, тем более, когда речь идет о законнике — и о палке от метлы. Так ни с чем я и воротился в современный Вавилон17, где провел в общей сложности целый сезон. Несколько недель спустя я получил открытку, в которой говорилось о предстоящей женитьбе моего друга на дочери местного азнвакана, а еще через год, после нескольких моих запросов, он сообщил, что после свадьбы все проявления жизнедеятельности полтергейста полностью прекратились. Маги бывают иногда подвержены страхам, это правда; чаще всего их мучают страхи, связанные с половой жизнью. Попробуй пожить жизнью такого запуганного Галахада ба, и черт меня побери, если сигары не начнут прыгать тебе в суп, а партия в бильярд не окажется прерванной экстренным посланием с Тибета, написанным на особой бумаге, которой пользуются только истинные леди, обитающие на Уолхэм-стрит, а в послании — всего лишь одна фраза: «Истину следует искать по ту сторону Покрова» или еще что-нибудь в том же роде, призванное служить доказательством внезапного просветления и хоть как-то оправдать ту немыслимую спешку, ради которой стоило пренебречь обычной почтой.

Нет, на этом моя история еще не заканчивается; на самом деле все это — лишь прелюдия к основному сюжету.

Прошел год или больше, и произошло много событий, связанных друг с другом самым тесным и, как я теперь понимаю, роковым образом. Все они уложились, повторяю, почти ровно в двенадцать календарных месяцев. Мой друг-стряпчий прислал мне еще одно письмо. Все еще ли они с женой любили друг друга или уже нет, он не сообщил мне; зато я узнал, что дух опять появился и с еще большим рвением принялся за свои безобразия. Правда, после того случая возле моста он больше не преследовал стряпчего вне дома, что в какой-то мере утешало; однако в доме эта палка таскалась за ним по пятам, как овечка за маленькой Мэри. У жены стряпчего оказались способности медиума, и она сумела получить от г-на Полтергейста несколько сообщений, которые показались мужу необычайно важными. Я понял, что целый неизведанный континент готов распахнуть передо мной двери. Знаете, я всегда чувствовал себя Колумбом, а тут еще удачная спекуляция на нефтяных акциях принесла мне значительный барыш, поэтому я, не раздумывая ни секунды, отправился на телеграф и, подражая стилю Цезаря, отбил депешу: «Приезжайте жить зиму». Неделю спустя эти простые, я бы даже сказал святые души, счастливо избежав опасностей на пути в Константинополь, уже сидели в «Восточном экспрессе». В Париже их встретил один мой друг, посланный туда загодя; еще через сутки моя мечта исполнилась и сердце радостно забилось, когда они переступили наконец порог моего фамильного гнезда на Керзон-стрит — да-да, того самого, которое я за два года перед тем снял у знаменитого домовладельца Барни Айзскса, точнее, у его наследников, потому что самого Барни к тому времени уже повесили, как вам должно быть известно.

Из тех немногих экспериментальных данных, которыми располагает психологическая наука, следовало, что хорошему полтергейсту требуется не менее четырнадцати суток, чтобы добраться до своего хозяина, если тот переехал жить в другое место. Отсюда многие делают вывод, что полтергейсты сродни кошкам; другие же находят не меньше оснований к установлению их родства с собаками, особенно когда полтергейст посещает законника, о сходстве последнего с которыми во все века говорилось немало. Я не берусь оспаривать ни тех, ни других, но у меня есть и своя гипотеза. На мой взгляд, полтергейст так же, как и обозначающее его немецкое слово, состоит из двух частей, как некоторые австралийские животные; я бы осмелился даже продолжить эту аналогию, сравнив летающую палку от метлы с австралийским бумерангом. Как бы там ни было, но ровно через четырнадцать дней после приезда ко мне стряпчего с супругой наш приятель полтергейст объявился и был настолько любезен, что спустя три дня повторил всю программу с самого начала — эдакое скерцо в до-миноре, если угодно, или просто в доминионе вашего покорного слуги. Впрочем, я не слишком скорбел потом о той вазе севрского фарфора, которую он принес в жертву каким-то своим богам Преисподней.

В то же время начали проявляться и медиумические способности нашей высокородной дамы. Для связи дух избрал такое хитроумное средство как планшетка — все знают, что это такое. Штуковина, для письма, конечно, неудобная, но в общем ничего необычного в ней нет. В конце концов, если мы автоматически признали метод «автоматического письма», то причин сомневаться в честности медиумов, работающих с планшеткой, у нас еще меньше. Через эту планшетку мы получили массу полезных сведений об образе жизни, привычках, общественных иных развлечениях разных усопших; кроме того, я полу­чил один совет, весьма дельный. Однако мною в то время в гораздо большей мере двигали чувства, нежели разум, мне хотелось узнать как можно больше о полтергейстах — тем более, что уже узнанное давало повод считать их все-таки сродни собакам. Под руководством своей очаро­вательной хозяйки наш дух сумел развить способности, за которые мы привыкли хвалить наших спаниелей или фоксов.

Еще в Армении он, устав от номеров с палкой, равно как и от попыток осчастливить или просветить челове­чество, развлекался тем, что засовывал разные предме­ты туда, где им быть не полагалось. У себя в доме я время от времени находил то собственные носки, засунутые мне же в карманы брюк, то бритву, торчащую почему-то из-за зеркала; тогда до меня наконец дошло, что точиль­ный камень, до сих пор исправно снабжавший звездами ночную половину небесной сферы, выбился из пазов, а Охотник Восто­ка своим светоносным клинком поразил Башню Султана. Вслед за этим последовала вторая серия концертов, в ко­торой это милейшее существо превзошло свои прежние достижения, начав доставлять ко мне в дом предметы из других мест, и даже довольно отдаленных. (Видимо, в Преисподней решили, что он заслужил право расширить сферу влияния.)

И вот в один прекрасный день в мае месяце планшет­ка принесла очередное сообщение. Оно гласило, что наш добрый полтергейст в самом скором времени пред­ставит новые доказательства своего существования. «До­казательство» вообще было одним из его любимых слов, я точно это помню. Заканчивалось же послание несколь­ко неожиданно, а именно фразой: «Следи за игрой!» Ко мне это явно не могло относиться, ибо я в такие игры во­обще не играю.

Однако теперь мне придется — ради ясности — описать вам столовую в моем доме. В общем она, конечно, похожа на все помещения подобного рода, только над столом, в самой середине, висит большая электрическая люстра,

364

по форме напоминающая перевернутый зонтик, чтобы свет отражался к потолку. Острие этого зонтика находит­ся примерно на уровне глаз стоящего человека. Разгля­деть его может любой, даже сидящий в конце стола.



Ну так вот; мы спустились к обеду, и полтергейст ре­шил показать себя. Медиум, казалось, была смущена его непрекращающимися требованиями «следить за игрой». Но все прояснилось, когда подали десерт.

— Ах! Он ущипнул меня в шею! — воскликнула она, и в тот же миг на мой скромный обеденный стол красного дерева свалилась куропатка.

Признаюсь честно: в тот и правда трудный момент мне больше всего хотелось, чтобы при этом присутство­вали адмирал Мур, сэр Оливер Лодж, полковник Олкотт, сэр Альфред Тернер, мистер А.П. Синнер и сэр Артур Ко­нан-Дойль. Тогда уж во всяком случае ни один голос из противного лагеря не осмелился бы сказать (если не счи­тать моего собственного голоса), что у нас недостаточно авторитетных свидетельств. Я же всегда оставляю за со­бой право передумать.

Скажите, вы когда-нибудь задумывались над тем, ка­кой романтикой, какими треволнениями наполнена жизнь почтенной гильдии чучельников? Вот истинные охотники нашего времени! Это они бесстрашно прони­кают в логово злобного индюка, захватывают в плен кра­савца-фазана, вступают в смертельную схватку с глуха­рем, чтобы буквально у него из-под клюва вырвать яйцо беззаботного щегла в его одиноком обиталище на боло­те, и отваживаются на настоящие подвиги, чтобы выпол­нить однажды данное слово и доставить коллекционеру обещанного воробья, кошку или крысу. Вы только поду­майте, какие сложные, тонкие нити связывают их с мис­тическими базарами Багдада, как отчаянно торгуются они с хитрыми восточными людьми и под луной, в тени мечети, отсчитывают потертые золотые; представьте се­бе вашего поставщика, почтенного мистера Мейсона, как он, с трепетом прочтя знаки шифрованной телеграм­мы из Фортнема, хватает кинжал и мешочек с нешлифованными рубинами, в страшной спешке покидает роскошный отель «Гязире» и мчится на рыбный базар, где совершаются самые темные и грязные сделки, чтобы найти какого-нибудь Ахмет-Абдуллу и, отдав рубины, покончить наконец с этим делом — вы видите, как он судорожно шарит рукой под накидкой и достает вашу желанную куропатку? Вам никогда не приходило это в голову? Мне тоже — до тех самых пор, пока я не встретился с моими армянскими друзьями. Однако я знал, что такие куропатки водятся на жарком Востоке, а чучельников в моем районе не так уж много. На следующий день рано утром я вышел из дома с намерением обойти их всех, и третий из почтенных торговцев признался, что вчера продал куропатку одной даме. Его описание (как куропатки, так и дамы) полностью соответствовало моим ожиданиям. Гости же мои каждый день выходили на прогулку — когда вдвоем, а когда поодиночке или с кем-то из моих домочадцев. И вот в тот знаменательный день я попросил даму-медиума оказать мне честь выйти на прогулку вместе со мной. Она, с обычной своей любезностью, согласилась; и, шагая по улице, я попросил ее рассказать мне какую-нибудь сказку — знаете, как дети просят своих нянюшек. Я сказал, что уверен, что у нее есть для меня в запасе по крайней мере одна премаленькая сказочка. Однако, увы, на этот раз мои ожидания не оправдались. Прогуливаясь таким образом, мы — разумеется, волею всемогущего случая — оказались возле лавки того чучельника, у которого я побывал утром. Я подвел ее к этому джентльмену.

— Да, сударь, — с готовностью ответил он, — именно этой даме я продал ту куропатку.

Однако та решительно все отрицала; оказывается, она никогда в жизни не была в этой лавке. Мы продолжили нашу прогулку.

— Расскажите же, — попросил я, — где вы были, когда ходили гулять вчера.

— Нигде, — заявила она. — Просто гуляла. Сидела на скамейке в парке. Потом пришла моя сестра, и мы сидели с ней вместе и разговаривали. А потом я вернулась на Керзон-стрит.

— Какая сестра?! — удивился ее супруг, когда я после прогулки рассказал ему об этом. — У нее нет здесь никакой сестры!

Все сразу стало ясно. Это был типичнейший случай раздвоения личности. Однако оставалась еще одна загадка: каким образом духу удалось бросить куропатку на стол? Она упала откуда-то сверху, по крайней мере нам так показалось. Дворецкий сказал, что на люстре ее не могли спрятать: он бы наверняка заметил ее, когда накрывал на стол. Что ж, эксперимент продолжался. Некоторое время спустя братец Полтергейст в своем очередном послании упомянул о креветках — разумеется, самого лучшего качества, — и я незамедлительно принял меры. Незадолго до обеда я незаметно зашел в столовую и тщательно ее обследовал. О небо! На какие низости бывают способны порой даже самые высокие души! Эта ужасная вторая личность-сестра нашей благородной дамы вновь подвела ее, очевидно стремясь укрепить в нас зародившееся недоверие к той. Потому что на верху люстры аккуратно по кругу были разложены двенадцать креветок — самого лучшего качества. Даже не заглядывая в толковый словарь, к сожалению, пока еще так и не изданный Обществом психических исследований, легко было убедиться, что подобный феномен называется «подготовленным феноменом».

Ну, если уж феномен готовить, то делать это надо основательно. Я решил позаботиться о его разоблачении — и немного об эстетике, а как именно, вы скоро узнаете. Подали обед; полтергейст тоже составил нам компанию. Никогда еще не был он таким оживленным, остроумным и таким озабоченным устройством наших судеб в краю Вечного лета; вдруг, ни с того ни с сего, он впал в минор и туманно заговорил о доказательствах и о креветках (прошу заметить, что я не унизился до очевидно напрашивающегося здесь каламбура). Настал черед десерта. И тут полтергейст разбушевался. Стряпчему показалось, что он обнаружил и даже нащупал его; по всей комнате виделись ему знаки; он бросился ловить его, как дети гоняются с сачком за бабочками.

Однако я ни на что из этого не обращал внимания. Я следил за лицом нашей уважаемой дамы.

Вероятно, профессор Фрейд объяснил бы это моей «инфантильной психической предсексуальностью» или как-нибудь в этом роде, но это меня не волновало: я не сводил глаз с ее лица.

Стряпчий, который, как и само обозначение его профессии, олицетворял неутомимого Приама, уже почти схватил полтергейста, но — о эта трагическая заминка, которую так любит Вергилий, помогающая оттянуть развязку! — он хлопнул руками и промахнулся. Потеряв равновесие, он пошатнулся и, судя по всему, задел люстру — я так полагаю, потому что на нас мягким дождем посыпались креветки, воздавая, так сказать, по заслугам и дающему, и берущему.

И — о чудо! — эти возникшие из ничего креветки выглядели просто прелестно, ибо каждую из них украшал голубенький бантик, очень мило смотревшийся на красном. Я не отводил глаз от лица нашей дамы, однако... Мне очень жаль оканчивать эту краткую и несколько абстрактную повесть о креветках признанием, что мне не удалось обнаружить в ее лице ни следа смущения!

Лорд Энтони умолк, давая понять, что рассказ окончен; он поднял свой бокал с лике-

ром, но, раздумав, поставил его на место.

Поднялась сестра Кибела; она поклонилась Саймону Иффу, но тут раздался голос Сирила Грея, в несколько наделанном тоне, каким произносят заздравные тосты: — Лучше обед из одного салата, зато приправленного любовью, чем целая гора креветок, политых соусом разочарования! Учитель бросил на него строгий взгляд, призывая к молчанию.

— Джентльмены! — начал старый маг нарочито-серьезно, - по правилам этого дома гости должны заплатить за угощение. Лорд Боулинг заплатил нам своим рассказом, мистер Морнингсайд — своей великолепной теорией о роли еды в жизни человека, а Махатхера Пханг — своим высоким молчанием. Должен сказать, что я и не ожидал от них большего, да и от других гостей тоже; пожалуй, нам заплатили даже сверх ожидаемого. Поэтому мы в

долгу перед вами.

Морнингсайд был доволен — он принял слова Простака Саймона всерьез. Боулинг лишь добавил нечто к своим представлениям о человеческой душе вообще и душе Саймона Иффа в частности. Махатхера Пханг же продолжал пребывать в своем божественном безразличии.

Тут к Учителю обратилась Лиза:

— А я-то не заплатила! А обед был такой чудесный.

На это Саймон Ифф возразил ей уже совершенно серьезно:

— А вы, барышня, у нас не гость, а кандидат.

Догадавшись, что это означает, Лиза побледнела и заерзала на стуле.

Саймон Ифф простился с тремя гостями; Сирил и сестра Кибела проводили их до лодки и пожелали доброго пути. Остальные братья Ордена разошлись, чтобы приступить к своим обязанностям.

Вышло так, что Саймон и Сирил, Кибела и Лиза остались одни. Старый маг проводил их в небольшую комнату, дверь в которую была искусно скрыта в стене. Там они сели, каждый на свое место. Лиза Ла Джуффриа поняла, что самый ответственный момент в ее жизни наконец настал.

Глава VII

КЛЯТВА ЛИЗЫ ЛА ДЖУФФРИА ПОСЛЕ НОЧИ, ПРОВЕДЕННОЙ

В ЧАСОВНЕ УЖАСОВ

Прежде, чем мы продолжим, — сказал Сирил Грей, — я хотел бы все-таки выразить свои сомнения в целесообразности нашей затеи. У нас и так достаточно врагов, желающих помешать нашим планам; и мне лично кажется, что не стоит или, во всяком случае, было бы безопаснее не строить новых. Лиза обернулась к нему разъяренной тигрицей: — Это тебе не стоит! Твои планы меня не интересуют. Впрочем, я и не надеялась, что ты вспомнишь о моих!

— Экзальтированные барышни, — мрачно возразил Сирил, — всегда лезут туда, куда даже ангелы опасаются ступить.

— Я избрала свой путь, — отозвалась Лиза. — И мне остается только пожалеть обо всем, что было между нами — обо всем, ты слышишь? — добавила она, меряя своего возлюбленного взглядом, полным невыразимого презрения.

— Брату Сирилу все равно некуда отступать, даже если бы он захотел, — заявила сестра Кибела. — Он ведь связан Клятвой — так же, как и ты будешь связана в самом скором времени.

Взглянув на нее, Лиза увидела в ее лице нечто, показавшееся ей признаком злорадства. Это расстроило ее гораздо больше, чем замечание Сирила. Неужели она и в самом деле попала в ловушку? Вполне возможно; но тогда и Сирил, пытавшийся спасти ее, тоже в ловушке. И ей тоже было некуда отступать, хотя бы потому, что только таким образом она могла бы спасти его, когда возникнет возможность. Сейчас же ей приходилось пробираться ощупью в темноте. Она ощущала тонкое, но мощное давление со стороны неведомых ей сил Бездны, на путь через которую по лезвию бритвы она вступила с завязанными глазами, на поддержку этих сил не рассчитывая; однако это вызывало у нес лишь душевный подъем, и она чувствовала, что сейчас именно для этого и живет. Если бы она хоть немного лучше знала самое себя, то поняла бы, что ее любовь к Сирилу есть нечто большее, чем просто тяга к неведомому. Однако в этот момент она ощущала себя Жанной д' Арк и Джульеттой одновременно. Кроме того, у нее было инстинктивное ощущение, что, куда бы ни шли эти люди, они твердо держались избранного пути. Это были инженеры, строившие мост в страну Неведомого, и делавшие это так же планомерно и методично, как обычные инженеры сооружают земные мосты. Сомневаться в их знаниях и способностях не приходилось. Она видела, что лорд Боулинг тратит жизнь на изучение разрозненных, случайных кусочков информации, да и те по большей части оказывались обманом, в то время как буквально у него под носом братья Ордена занимались каким-то no-настоящему необыкновенным делом, ничуть не стремясь сделать из него сенсацию; и она догадывалась, почему это так и иначе быть не может. Они не желали вступать в бесполезную полемику с невеждами. В этот момент в разговор вступил Саймон Ифф, и слова его были созвучны мыслям Лизы:

— Мы не станем требовать от вас обета молчания, — начал он, — потому что стоит вам сказать хоть слово о том, что вы здесь увидите и услышите, как вас тут же поднимут на смех как самую бессовестную лгунью. Если эта наша встреча станет последней, у нас не будет к вам претензий. Сейчас вас проводят в небольшую часовню, примыкающую к этой комнате. Там на полу очерчен круг; вам нужно будет войти в него, однако осторожно, чтобы не наступить на сам круг и не задеть его платьем. В этом круге вы должны будете оставаться до тех пор, пока мы не пришлем за вами — разве только если вам захочется уйти; тогда вам достаточно будет лишь пройти через дверь за белыми занавесями в северной стене, и вы окажетесь на улице, где шофер в моем автомобиле будет ждать ваших распоряжений. Это, разумеется, будет означать для вас конец всяких занятий Магикой, однако мы с вами останемся друзьями (по крайней мере я на это надеюсь). Но подобных приглашений с нашей стороны больше не последует.

— Я подожду, пока вы за мной пришлете! — твердо произнесла Лиза. — Клянусь вам! Саймон Ифф мягко коснулся рукой ее лба и вышел из комнаты. Сестра Кибела поднялась на ноги и взяла Лизу за руку.

— Пошли! — сказала она, — но прежде попрощайся со своим любовником. Так будет лучше.

В ее голосе девушке снова послышалась нотка злорадства. Однако Сирил нежно обнял ее и притянул к себе.

— О отважное, чистое сердечко! — промолвил он. — Завтра, уже завтра мы будем вместе. Одни! Лиза, дрожа, вернулась к сестре Кибеле и последовала за ней в часовню. Оглянувшись напоследок, она с изумлением увидела усмешку на губах Сирила. Сердце у нее упало; но тут она ощутила железную хватку сестры Кибелы, неумолимо тянувшей ее за собой.

Дверь захлопнулась с пугающим стуком, и Лиза очутилась в темном и страшном помещении.

Почему они называли его «часовней», понять нельзя было. Оно походило на колоколо-образную пещеру. В глубине неясно виднелись белые занавеси, о которых говорил Саймон Ифф; больше там не было ничего, кроме небольшого квадратного алтаря, покрытого полированным серебром; вокруг него в пол была вделана довольно широкая полоса меди — очевидно, тот самый круг. В маленькие железные звезды были вделаны десять ламп, дававших неяркий голубоватый свет.

Сама пещера казалась целиком выдолбленной в скале. Пол был настлан только вне пределов круга, внутренняя же его часть и стены, сходившиеся кверху, были один сплошной камень. Лиза осторожно ступила в круг, подняв подол платья. Сестра Кибела недоверчиво наблюдала за ней. В ее лице Лизе увиделись сотни дьявольских намерений; серые глаза пылали жестокостью так же, как сияли холодом глаза Сирила, и Лиза ощутила себя отданной во власть каких-то ужасных, безжалостных тварей. Разразившись резким, коротким смехом, сестра Кибела отступила назад, и Лиза, обернувшись, успела лишь заметить, как за той закрылась дверь. Повинуясь импульсу самозащиты, Лиза неосторожно кинулась ей вслед, но дверь с этой стороны оказалась совершенно гладкой, и открыть ее нельзя было. Она громко вскрикнула от страха, но ответом ей была лишь тишина.

Импульс прошел так же быстро, как и возник. Лиза машинально вернулась в круг. Сделав это, она подумала о Саймоне Иффе, и эта мысль успокоила ее. Пусть другие сговорились свести ее с ума, но Ифф никогда не допустит, чтобы ей причинили зло, она знала это. Во время обеда она восхищенным взглядом смотрела на Махатхера Пханга. Ей было известно, что он более чем сочувственно относился к Ордену, хотя и не состоял в нем; его лицо, в том числе и потому, что в ее присутствии он не произнес ни слова, также вселяло в нее доверие.

Когда глаза постепенно привыкли к полутьме, она увидела возле алтаря странной формы лежанку, обтянутую кожей. Забравшись на нее, она почувствовала райское блаженство: это был настоящий отдых! И тогда она поняла, что от нее пока требуется только одно: ждать. Ждать!

Не было ни звуков, ни движений, которые могли бы привлечь ее внимание; она попыталась развлечься тем, что стала воображать себе разные лица, отражающиеся в полированном серебре алтаря. Но вскоре устала и опять принялась ждать. Ее воображение быстро населило пещеру разнообразными фантомами; вспомнилась и тварь в саду. И вновь ей помогла мысль о Саймоне Иффе. Она вспомнила, что это всего лишь игра воображения, и что даже если бы эти образы вдруг ожили, они не смогли бы повредить ей. В ее ушах вновь раздались слова старого мистика: «Потому что в нем нет места Смерти».

Лиза совершенно успокоилась; некоторое время она занималась своими мыслями.

Внезапно они исчезли, и ей показалось, что она сидит в утлом челноке, одна, без всяких припасов, посреди бескрайнего океана скуки. Ее охватило нервическое беспокойство; но вот прошло и оно, наступило безразличие, и она лишь молила о сне.

Потом она заметила, что под сходящимся «потолком» пещеры появился квадрат света, отблеск которого засиял на поверхности алтаря. Быстро поднявшись на ноги, она удивленно вгляделась: там, на серебряной поверхности, была комната, и в ней двигались фигурки!

Вот через комнату прошли трое мужчин со странными музыкальными инструментами, похожими на флейту, скрипку и барабан. Сама комната была задрапирована розовым, освещали же ее свечи в серебряных канделябрах. В дальнем конце ее находилось нечто вроде сцены, где музыканты и расселись. Они начали настраивать инструменты, и воображение Лизы разыгралось настолько, что ей даже послышалась музыка. Они играли какой-то зажигательный восточный танец; в комнату вошел мальчик-негр в желтой накидке и широких шароварах бледно-голубого цвета, завязанных под коленями. В руках он нес поднос, на котором стояли кувшин с вином и два золотых бокала. Затем в комнату, к величайшему удивлению Лизы, вошли Сирил Грей и сестра Кибела. Положив левую руку на левое же плечу другого, они взяли бокалы с подноса и опустошили их, запрокинув головы. Забрав пустые бокалы, мальчик ушел.

Лиза увидела, как Сирил и Кибела подходят друг к другу, смеясь чему-то; она могла бы поклясться, что слышит этот смех, и он показался ей демоническим. Еще мгновение — и их уста слились в поцелуе. Лиза почувствовала, что у нее подгибаются колени: Она оперлась на алтарь, чтобы не упасть, однако на какое-то время, видимо, все же была без чувств, потому что следующим, что она увидела, был их танец — обнаженными, без хитонов. Танец был дик и страшен, он превосходил всякое ее воображение; танцоры так тесно сплелись друг с другом, что походили на чудовище из древнегреческой басни, двуглавое и четвероногое, вертевшееся и содрогавшееся в мерзком экстазе.

Лиза была так потрясена, что даже не спрашивала себя, был ли этот танец сном, галлюцинацией, картиной прошлого или реальностью. Эта грубая вакханалия совершенно подавила се. Она пыталась отвести глаза, но они всякий раз возвращались к этому видению, и каждое движение танцоров отзывалось в ее душе невыносимой болью. Она поняла, сколь многолик был ее возлюбленный, странности в его поведении теперь казались ей открытой книгой, а коварство сестры Кибелы, ее загадочный смех, ее дьявольские насмешки заставляли сердце Лизы кипеть и мучиться, словно ее облили кислотой.

Меж тем веселье не утихало, принимая все новые, все более гротескные формы. Все представления Лизы о том, что такое порок и похоть, были превзойдены многократно. Мерзость принимала все более утонченные формы, сочетаясь с такой циничной грубостью, которая заставила бы онеметь даже Жорж Санд. И тут свет погас.

Бежать из этой мерзкой часовни Лизе ни разу не пришло в голову. Ведь это же был Сирил, — человек, которому она целиком доверилась с первой же минуты, и который теперь отравленным кинжалом пронзал ее сердце. А она не могла даже умереть, чувствуя, как зарождаются в ней ненависть и безумие. Нет, она дождется утра, а там уж найдет способ отомстить. Однако Лиза чувствовала, что силы ее на исходе; временами ей казалось, что она не доживет до утра. Во всяком случае, она не сможет больше взглянуть Сирилу в лицо — так велико было чувство стыда, испытывать который, казалось, придется ей одной. Тут она громко вскрикнула: на ее плечо мягко легла чья-то рука.

— Тише, тише! — послышался нежный голос.

Это была девушка, прислуживавшая ей за обедом. Лиза еще тогда заметила, что та отличается от прочих; их лица сияли радостью, а у этой девушки глаза были красны от слез.

— Давай убежим! — прошептала девушка. — Бежим отсюда, пока еще есть время. Я давно хотела, но такая возможность представилась только сегодня: меня назначили следить за тобой сегодня ночью, и я поняла, как это можно сделать. Прошу тебя, сестра, пожалуйста! Без тебя мне далеко не уйти: шофер автомобиля меня задержит. А вместе с тобой не посмеет! Выход там совсем близко. О Боже, будь я на твоем месте, так только меня бы и видели!

Сострадание к этому несчастному существу переполняло душу Лизы.

— Взгляни, что со мной сделали! — продолжала та. — Пощупай мою спину!

Пока тонкие Лизины пальцы ощупывали спину девушки, та поминутно вздрагивала от боли. Спина была покрыта узловатыми рубцами; вероятно, ее варварски избивали бичом или плетью.

— А мои бедные руки! — Девушка подняла руки, и широкие рукава хитона скользнули вниз. От запястий до локтей руки были сплошь покрыты шрамами от надрезов.

— Я не хотела делать то, что они велели, — жаловалась девушка, — это был настоящий кошмар! Ты бы никогда не подумала, что женщина способна на такое, но это так! Сестра Кибела — самая жестокая из всех. Послушай меня, бежим! Прочь из этого мерзкого дома! То, что происходило при этом с Лизой, было больше, чем истерика. Она не могла выразить своих чувств; ей внезапно открылся мир, более глубокий, чем любые чувства. И это был ее мир, ее собственное внутреннее «Я», до сих пор от нее скрытое. Пытаясь выразить его волю, она заговорила, и ее слова были полны самого безысходного отчаяния:

— Я не могу бросить Сирила Грея.

— Его-то я и боюсь больше всех! — призналась девушка. — Я тоже любила его. Но два дня назад, когда я, думая, что он все еще меня любит, подошла к нему, он рассмеялся и велел выгнать меня плетьми! Я прошу тебя, давай убежим!

— Не могу, — с трудом выговорила Лиза, — беги одна. Возьми мое платье и дай мне свой хитон. Шофер примет тебя за меня. Вели ему ехать в «Гранд-отель», там спросишь Лавинию Кинг; завтра я пришлю тебе записку и не много денег, если у тебя нет. Но я — я не могу. Последние слова упали, как тяжелые талые капли с заиндевевших кинжалов души Лизы.

Девушка быстро переоделась в ее платье, затем набросила на неё свой белый хитон; Лиза даже не заметила этого символического акта, готовая скорее предстать обнаженной перед тысячей МУЖЧИН, чем выйти в этом наряде позора.

Нежно поцеловав Лизу в лоб, девушка исчезла за белой занавесью. Лиза слышала, как хлопнула дверь, и ощутила ток холодного воздуха, проникшего в часовню. Она вдруг почувствовала слабость, как после выпитого вина; дальше она ничего не помнила, возможно, потому, что заснула. Придя в себя из какого-то сумеречного состояния между сном и явью, она почувствовала необычный запах, чем-то напоминавший о море. С удивлением она обнаружила, что физически чувствует себя неплохо; душа, правда, по-прежнему была пуста, однако окружающая обстановка больше не удивляла ее. Она выпрямилась и начала разводить руками, припоминая одно за другим упражнения физической гимнастики. И вот, когда она в десятый раз дотянулась руками до пальцев ног из положения стоя, дверь за ее спиной открылась, и вошла сестра Кибела.

— Пора, сестрица, — объявила она, — через три минуты начнет светать; нам надо проделать солнечный ритуал, а потом можно идти завтракать!

К Лизе немедленно вернулись все ночные страхи. Однако ее истинное «Я» уже было укрыто он них в самой глубине ее существа; и даже вопрос, как ей следует реагировать на это, едва возникнув, показался малозначащим и далеким. Лиза вдруг подумала, что она просто-напросто умерла этой ночью. Она молча последовала за сестрой Кибелой, как приговоренный к казни следует за своим палачом.

Вдвоем они поднялись по винтовой лестнице и попали в просторный зал округлой формы; там собралось несколько десятков членов Ордена в разноцветных хитонах. У восточной стены, в которой было устроено окно-эркер, ловившее первые лучи Солнца, Лиза разглядела Саймона Иффа; он стоял, обратив взор к Восходу, ожидая появления Солнца.

Вот луч Солнца коснулся его лица, и он начал:



  • О Ра, чья ладья рассекает тьму!

Слава живому Огню Твоему.

Слава и Силе, и Воле Твоей,

Слава Тебе до скончания дней.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет