Остров доброты татьяны бонне



жүктеу 1.38 Mb.
бет4/7
Дата07.09.2018
өлшемі1.38 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

VI. Невроз навязчивости
В третий раз он подвергся влиянию, изменившему решительным образом его развитие. Когда ему было 41/2
– 220 –
года и его состояние раздраженности и боязливости все еще не улучшилось, мать решила познакомить его с Биб­лией, в надежде отвлечь его и поднять его настроение. Это ей удалось: введение религии в систему воспитания положило конец предшествующей фазе, но повлекло за собой замену симптомов страха симптомами навязчиво­сти. До того он с трудом засыпал, так как боялся, что увидит во сне такие же дурные вещи, как в ночь под рож­дество; теперь, прежде чем лечь в постель, он должен был целовать все иконы в комнате, читать молитвы и класть бесконечное количество раз крестное знамение на постель и на самого себя.

Его детство явно расчленилось для нас теперь на сле­дующие эпохи: во-первых, время, предшествующее со­блазну (31/4 года), когда имела место «первичная сцена», во-вторых, время изменения характера до страшного сно­видения (4 года), в-третьих, фобия животного до знаком­ства с религией (41/2 года), а с этого момента — период невроза навязчивости до десятилетнего возраста включи­тельно. Внезапной и гладкой замены одной фазы после­дующей не бывает в силу природы вещей и обстоя­тельств; не было и у нашего пациента, для которого, наобо­рот, характерны были сохранение в силе всего прошлого и одновременно существование самых различных течений. «Испорченность» не исчезла, когда наступил страх, и, постепенно уменьшаясь, продолжалась во время набож­ности. Но о фобии волков в этой последней фазе нет боль­ше речи. Невроз навязчивости протекал с перерывами: первый припадок был самым длинным и интенсивным, следующие наступали в восемь и в десять лет, всякий раз по поводам, которые находились в явной связи с содержа­нием невроза. Мать сама рассказывала ему священную историю и, кроме того, велела няне читать ему о ней из книги, разукрашенной иллюстрациями. Главное значение при этом придавалось, разумеется, истории страстей гос­подних. Няня, которая была очень набожна и суеверна, давала по этому поводу свои объяснения, но должна была также выслушивать все возражения и сомнения малень­кого критика. И если колебания и борьба, которые его теперь начали потрясать, в конце концов закончились победой веры, то это произошло не без влияния няни.

То, что он мне рассказал, как воспоминания о своих реакциях на знакомство с религией, встретило с моей сто­роны сначала решительное недоверие. Это, говорил я, не могло быть мыслями 41/2 — 5-летнего ребенка; вероятно,
– 221 –
он перенес в это раннее прошлое то, что явилось плодом размышления 30-летнего взрослого человека24.

Но пациент ничего и знать не хотел о такой поправке; его не удалось убедить в этом, как и во многих других различиях во взглядах между нами; связь между припо­минаемыми им мыслями и симптомами, о которых он сообщал, как и то, что они вполне подходили к его сексу­альному развитию, заставили меня, в конце концов, пове­рить ему. Я сказал себе тогда также, что критика учений религии, которую я не хотел допустить у ребенка, выпол­няется только самым минимальным числом взрослых людей.

Я приведу теперь материал его воспоминаний и потом уже поищу путь, который ведет к его пониманию.

Впечатление, произведенное на него рассказами свя­щенной истории, было, по его словам, сначала неприят­ное. Сперва он возмущался страдальческим характером личности Христа, а потом всей совокупностью его истории. Он направил свою недовольную критику против бога-отца. Если он, мол, так всемогущ, то это его вина, что люди так дурны и мучают других, за что попадают потом в ад. Ему следовало бы сделать их хорошими; он сам от­ветствен за все зло и все мучения. Он возмутился запо­ведью, требующей подставить другую щеку, если полу­чишь удар по одной, и тем, что Христос на кресте желал, чтобы его миновала сия чаша; но также и тем, что не со­вершилось чуда, которое доказало бы, что он сын божий. Его острый ум был уже, таким образом, пробужден и с неумолимой строгостью вскрывал все слабые стороны священной легенды.

Но скоро к этой рационалистической критике присо­единились мудрствования и сомнения, которые могут обнаружить нам сотрудничество потаенных душевных движений. Один из первых вопросов, поставленных им няне, имел ли Христос заднюю часть. Няня ответила, что он был богом, но также и человеком. Как человек, он имел и делал все, как другие люди. Это его совершенно не удов­летворило, но он сумел сам себя успокоить, подумав, что задняя часть ведь составляет только продолжение ног. Едва успокоенный страх перед вынужденным унижением священной особы опять разгорелся, когда у него возник новый вопрос: испражнялся ли также Христос? Он не решался поставить этот вопрос благочестивой няне, но сам нашел выход, лучше которого она не могла бы ему указать. Так как Христос сделал из ничего вино, то он мог, вероят-
– 222 –
но, также превратить пищу в ничего и мог таким образом избавиться от необходимости дефекации.

Мы приблизимся к пониманию этих умствований, если начнем с описанной раньше части его сексуального развития. Нам известно, что его сексуальная жизнь после отпора, данного ему няней, и связанного с ним подавления начинающейся генитальной деятельности развилась в сто­рону садизма и мазохизма. Он мучил и терзал животных, фантазировал о нанесении ударов лошадям, а с другой стороны, о том, что престолонаследника бьют25. В садизме он сохранял самую старую идентификацию с отцом, в мазо­хизме он избрал себе отца в сексуальные объекты. Он находился полностью в фазе прегенитальной организации, в которой я вижу предрасположение к неврозу навязчи­вости. Под впечатлением сновидения, поставившего его под влияние «первичной сцены», он мог бы подвинуться вперед к генитальной организации и превратить свой мазохизм по отношению к отцу в женственную установку к нему же, в гомосексуальность. Но такого успеха это сновидение не имело, оно закончилось страхом. Отношение к отцу, которое от сексуальной цели, состоящей в желании испытать от него телесное наказание, должно было при­вести к следующей цели — иметь, как женщина, с отцом половое сношение, — было, благодаря противодействию его нарцистической мужественности, отброшено на еще более примитивную ступень; посредством сдвига на замену отца волком оно затем отщепилось, как страх быть съеден­ным волком, но этим путем никоим образом не исчерпа­лось. Скорее мы сможем понять кажущееся таким слож­ным положение вещей, если будем твердо помнить, что у него одновременно существуют три сексуальных стремле­ния, направленных на отца. Со времени сновидения он был гомосексуален в бессознательном, а в неврозе — на уровне каннибализма26; господствующей осталась прежняя мазохистская установка. Все три течения имели пассив­ные сексуальные цели; объект был тот же, те же сексуаль­ные стремления, но произошло расщепление их на три раз­личных уровня.

Знание священной истории дало ему возможность сублимировать господствующую мазохистскую установку к отцу. Он стал Христом, что ему особенно легко было благодаря одному и тому же дню рождения. Этим он стал чем-то большим, а также — чему пока не придавалось еще большого значения — мужчиной. В сомнении, имел ли Христос заднюю часть, слегка отражается вытесненная
– 223 –
гомосексуальная установка, так как все это мудрствова­ние не могло иметь никакого другого значения, кроме вопроса, может ли он быть использован отцом, как женщи­на, как мать в «первичной сцене». Когда мы придем к разрешению второй навязчивой идеи, мы увидим, что это толкование подтверждается. Вытеснению пассивной гомо­сексуальности соответствовало соображение, что заслужи­вает резкого порицания — связывать священную особу с такими предположениями. Заметны его старания освобо­дить свои новые сублимации от придатка, который они получали из источников вытесненного. Но это ему не уда­лось.

Мы еще не понимаем, почему он восставал также против пассивного характера Христа и против истязаний со стороны отца и этим стал отрицать свой прежний ма­зохистский идеал даже в его сублимированной форме. Мы можем предположить, что этот второй конфликт осо­бенно благоприятствовал проявлению унижающих навяз­чивых мыслей из первого конфликта (между господ­ствующим мазохистским и вытесненным гомосексуальным течением), потому что ведь вполне естественно, если в душевном конфликте суммируются друг с другом все противоположные течения, идущие даже из самых раз­личных источников. Мотив его сопротивления и вместе проявляемой критики религии мы узнаем из новых его сообщений.

Из рассказов священной истории выиграли также его сексуальные исследования. До сих пор у него не было никакого основания думать, что дети происходят только от женщины. Напротив, няня дала ему повод верить, что он ребенок отца, а сестра — матери, и это более близкое отношение к отцу было для него очень ценно. Теперь он услышал, что Марию звали богородицей. Значит, дети происходили от матери, и словам няни не следует больше верить. Далее, благодаря этому рассказу, он не знал боль­ше, кто именно был отцом Христа. Он был склонен счи­тать таковым Иосифа, потому что слышал, что они всегда вместе жили, но няня сказала, что Иосиф был только как отец, а настоящим отцом был бог. Тут он ничего не мог понять. Он понял только то, что если об этом вообще еще можно спорить, то, значит, отношения между сыном и отцом не такие близкие, как он себе всегда представлял.

Ребенок чувствовал в известной мере ту амбивалент­ность чувств к отцу, которая отразилась во всех религиях, и напал на свою религию вследствие ослабления этих


– 224 –
отношений к отцу. Разумеется, его оппозиция скоро пере­стала быть сомнением в истинах учения и обратилась прямо против особы бога. Бог сурово и жестоко обра­щался со своим сыном, но не лучше относился он к людям. Он принес своего сына в жертву, и того же он требовал от Авраама. Ребенок начал бояться бога.

Если он был Христом, то отец был богом. Но бог, ко­торого ему навязывала религия, не был настоящей заменой отца, которого он любил и которого он не хотел позволить у себя отнять. Любовь к этому отцу была источником его критического остроумия. Он сопротивлялся богу для тогo, чтобы иметь возможность сохранить отца, и при этом, собственно говоря, защищал старого отца против нового. Ему пришлось тут проделать трудное дело отхода от при­вязанности к отцу.

Итак, это была старая, проявившаяся в самом раннем детстве любовь к отцу, у которой он черпал энергию для борьбы против бога и остроту ума для критики религии. Но, с другой стороны, эта враждебность к новому богу не была также первоначальным актом, она имела прообраз во враждебных душевных движениях к отцу, появившихся под влиянием страшного сновидения, и, по существу, была только их обновлением. Оба противоположных дви­жения чувства, которым предстояло управлять всей его последующей жизнью, столкнулись здесь для амбивалент­ной борьбы вокруг темы религии. То, что получилось из этой борьбы, как симптом, — богохульственные мысли, навязчивость, владевшая им и заставлявшая думать: бог — грязь, бог — свинья,— было, поэтому, настоящим компро­миссным результатом, как нам покажет анализ этих идей в связи с анальной эротикой.

Некоторые другие симптомы навязчивости менее ти­пичного характера также несомненно ведут к отцу, но дают также возможность открыть связь невроза навязчи­вости с прежними случаями.

К богобоязненному церемониалу, которым он в конце концов искупал свое богохульство, относилась также запо­ведь — при известных условиях торжественным образом дышать. При совершении крестного знамения он должен был всякий раз глубоко вдыхать или сильно выдыхать. На его родном языке выдох (Hauch) то же самое, что дух (Geist). Это была, следовательно, роль святого духа. Он должен был вдохнуть святой дух или выдохнуть злых духов, о которых он слышал и читал 27. Этим злым духам он приписал также богохульные мысли, за которые он
– 225 –
должен был наложить на себя столько покаяния. Но он должен был выдыхать, когда он видел нищих, калек, ста­рых, внушающих жалость людей, и он не понимал, какая связь между этой навязчивостью и духами. Он отдавал себе отчет только в том, что делает это, чтобы не стать таким, как эти люди.

Тут анализ в связи со сновидением привел к тому объ­яснению, что выдыхание при виде людей, внушающих сожаление, началось только на седьмом году жизни и имело отношение к отцу. Он несколько месяцев не видел отца, когда мать однажды сказала, что поедет с детьми в город и покажет им что-то такое, что их очень обрадует. Она привела их в санаторий, в котором они увиделись c отцом; он плохо выглядел, и сыну было его очень жалко. Отец, следовательно, был прообразом всех калек, попро­шаек и нищих, в присутствии которых он должен был выдыхать, подобно тому, как он обычно бывает прообразом рож, которые показываются в состояниях страха, и карика­тур, которые рисуют в насмешку. В другом месте мы еще узнаем, что эта установка сострадания относится еще к особенной детали «первичной сцены», которая так поздно проявилась в неврозе навязчивости.

Желание не стать таким, как калеки, мотивировавшее выдыхание в присутствии последних, было, следовательно, старой идентификацией с отцом, превращенной в негатив. Все же он копировал отца и в положительном смысле, потому что глубокое вдыхание было подражением шуму, который при коитусе, как он слышал, издавал отец28. Святой дух обязан был своим происхождением этому признаку чувственного возбуждения у мужчин. Благодаря вытеснению это дыхание стало злым духом, для которого имеется еще и другая генеалогия, а именно малярия, которой он был болен во время «первичной сцены».

Отрицание этих злых духов соответствовало явно аске­тической черте, проявлявшейся еще и в других реакциях. Когда он услышал, что Христос вселил однажды злых духов в свиней, упавших затем с кручи, то он подумал о том, что сестра в свои первые детские годы еще до того, как он мог об этом помнить, скатилась со скалистой дорожки на берег. Она, значит, тоже была таким злым духом и свиньей; отсюда короткий путь вел к богу-свинье. Отец сам, как оказалось, также находится во власти чувственно­сти. Когда он узнал историю первых людей, то обратил внимание на сходство своей судьбы с судьбой Адама. В разговоре с няней он лицемерно удивился тому, что


– 226 –
Адам позволил женщине навлечь на себя несчастье, и обещал няне, что никогда не женится. В это время резко проявилась враждебность к женщине вследствие соблазна сестрой. В его будущей любовной жизни ему очень часто мешала эта враждебность. Сестра стала для него надолго воплощением искушения и греха. Когда он исповедовался, он казался себе чистым и безгрешным, и затем ему казалось, будто сестра подстерегает его, чтобы снова ввергнуть в грех, и не успевал опомниться, как провоцировал уже какой-нибудь спор с сестрой, из-за которого снова стано­вился грешным. Таким образом, он вынужден был все снова воспроизводить факт соблазна. Кстати, как его ни мучили его богохульственные мысли, он никогда не расска­зывал о них на исповеди.

Незаметно мы перешли к симптоматике невроза навяз­чивости более поздних лет и потому, пропустив многое, что было в это время, расскажем о его конце. Нам уже известно, что невроз этот, никогда не прекращаясь окон­чательно, усиливался от времени до времени периодиче­ски, один раз, — что нам еще не может быть понятным, — когда на той же улице умер мальчик, с которым он себя отождествлял. В десятилетнем возрасте к нему был пригла­шен гувернер — немец, который вскоре приобрел на него очень большое влияние. Очень поучительно, что вся его тяжелая набожность исчезла и никогда больше не ожи­вала после того, как он заметил и в поучительных беседах с учителем узнал, что этот заместитель отца не придает никакого значения набожности и не верит в истины рели­гии. Набожность исчезла вместе с зависимостью от отца, которого сменил другой, более общительный отец. Это произошло, правда, не без последней вспышки невроза навязчивости, из которой особенно запомнилась ему навяз­чивость — вспоминать о святой троице всякий раз, когда видишь на улице три кучки навоза, лежащие вместе. Он никогда не поддавался какому-нибудь воздействию, не сделав попытки удержать обесцененное. Когда учитель убедил его не быть жестоким по отношению к мелким животным, он положил конец и этим злым поступкам, но не без того, чтобы основательно удовлетвориться предвари­тельно еще раз разрезыванием гусениц. Так же он вел себя и во время аналитического лечения, проявляя пре­ходящую и «отрицательную» реакцию. После всякого окончательного разрешения симптома он на короткое вре­мя пытался отрицать его действие ухудшением разрешен­ного симптома. Известно, что дети вообще ведут себя


– 227 –
подобным образом по отношению к запрещению. Когда на них накричишь за то, что они производят, например, бесконечный шум, то прежде, чем прекратить его, они его повторяют еще раз после запрещения. Они достигли этим того, что прекратили шум, как будто добровольно, а запрещения не послушались.

Под влиянием немецкого учителя развилась еще но­вая и лучшая сублимация его садизма, одержавшего в связи с приближавшимся тогда половым созреванием верх над мазохизмом. Он стал мечтать о военщине, о фор­мах, оружии и лошадях и беспрерывно отдавался этим грезам. Таким образом, под влиянием мужчины он осво­бодился от своей пассивной установки и сперва находил­ся на довольно нормальном пути. Отзвуком зависимости от учителя, покинувшего его вскоре после этого, было то, что в последующей жизни он отдавал предпочтение немецкому элементу (врачи, санатории, женщины) перед родным (замещением отца), что создало большие преиму­щества перенесению в лечении.

Ко времени перед освобождением благодаря учителю относится еще сновидение, о котором я упоминаю, потому что оно было забыто до соответствующего случая в лече­нии. Он видел себя верхом на лошади, преследуемым огромной гусеницей. Он узнал в этом сне намек на преж­нее сновидение из периода жизни, предшествовавшего учителю, которое мы уже давно истолковали. В том преж­нем сновидении он видел черта в черном одеянии, в вер­тикальном положении, которое в свое время так напугало его в волке и во льве. Протянутым пальцем черт указывал на огромную улитку. Он сейчас же понял, что этот черт есть демон из известной поэмы, а само сновидение — переработка очень распространенной картины, изображаю­щей демона в любовной сцене с девушкой. Улитка была вместо женщины, как исключительно женский сексуаль­ный символ. Руководствуясь указывающим жестом демо­на, мы смогли скоро прийти к заключению, что смысл сна состоит в том, что сновидец тоскует по ком-то, кто дал бы ему последние еще недостающие наставления о загадке полового общения, как в свое время отец в «пер­вичной сцене» дал ему первые.

По поводу более позднего сновидения, в котором жен­ский символ заменен мужским, он вспоминает одно опре­деленное переживание незадолго до сновидения. Однажды он проезжал верхом в имении мимо спящего мужика, возле которого лежал его сын. Мальчик разбудил отца и


– 228 –
сказал ему что-то, вслед за чем отец стал ругать и пресле­довать всадника, так что последний поспешил удалиться на своей лошади. К этому присоединяется второе воспоминание, что в том же имении имелись деревья, совер­шенно белые от того, что были облеплены гусеницами. Нам понятно, что он бежал также перед реализацией фан­тазии, что сын спит с отцом и что он примешал сюда белые деревья, чтобы намекнуть на кошмарный сон о белых волках на ореховом дереве. Это был, следовательно, просто взрыв страха перед женственной установкой к мужчине, от которой он сначала защищался посредством религиозной сублимации, а скоро затем посредством воинской, еще более действительной установки.

Но большой ошибкой было бы полагать, что после пре­кращения симптомов навязчивости невроз навязчивости не оставил у него никакого длительного следа. Процесс привел к победе благочестивой веры над критически-иссле­довательским протестом, и предпосылкой его было вытес­нение гомосексуальной установки. Оба фактора привели к устойчивым дефектам. Интеллектуальная деятельность после этого первого большого поражения тяжело постра­дала. Прилежания к учению не развилось, и больше не проявлялся у него тот острый ум, который в свое время, в раннем пятилетнем возрасте, разрушил своей критикой учения религии. Совершившееся во время того кошмар­ного сновидения вытеснение слишком сильной гомосексу­альности сохранило это душевное движение огромной важности за бессознательным, задержало его таким обра­зом при его первоначальной целевой установке и отняло его от всех тех сублимаций, на которые оно обычно на­правляется. У пациента поэтому не было тех социальных интересов, которые дают содержание жизни. Только тогда, когда в лечении удалось освободить эту скованность гомо­сексуальности, положение вещей смогло принять лучший оборот, и очень интересно было наблюдать, как — без непосредственного указания врача — всякая освобожден­ная доля гомосексуального либидо стремилась найти себе применение в жизни и приобщиться к большой обществен­ной деятельности человечества.


VII. Анальная эротика и кастрационный комплекс
Прошу читателя вспомнить, что эту историю детского невроза я получил, так сказать, как побочный продукт во время анализа заболевания в зрелом возрасте. Я должен
– 229 –
был составить ее из еще меньших отрывков, чем те, какими обыкновенно располагаешь для синтеза. Эта, нетрудная обычно работа имеет свою естественную границу там, где дело идет о расположении в плоскости описания образова­ния, имеющего различные протяжения. Я, следовательно, должен удовлетвориться тем, что предлагаю отдельные члены, которые читатель должен сам соединить в одно живое, целое. Как неоднократно подчеркивалось, описан­ный невроз навязчивости возник на почве садистски-анальной конституции. Но до сих пор речь шла только об одном главном факторе: о садизме и его превращениях. Все, что касается анальной эротики, было преднамеренно оставлено в стороне, теперь же необходимо все вместе дополнить.

Аналитики уже давно пришли к заключению, что многочисленные влечения, объединенные в понятии аналь­ной эротики, имеют необычное, не поддающееся достаточно высокой оценке, значение для всего строя сексуальной жизни и душевной деятельности. А также и то, что одно из самых важных проявлений преобразованной эротики из этого источника проявляется в обращении с деньгами; этот ценный материал в течение жизни привлек к себе психический интерес, направленный первоначально на кал, продукт анальной зоны. Мы привыкли объяснять экскрементальным наслаждением интерес к деньгам, поскольку он, по природе своей, либидинозен и нерацио­нален, и требовать от нормального человека, чтобы он в своих отношениях к деньгам был безусловно свободен от либидинозных влияний и руководствовался реальными соображениями.

У нашего пациента во время его позднейшего заболе­вания отношение к деньгам было нарушено в особенно жестокой мере, и это имело далеко не малое значение для его несамостоятельности и жизненной непригодности. Благодаря наследству от отца и от дяди он стал очень богат, явно придавал большое значение тому, чтобы слыть богатым, и очень огорчался, когда его в этом отношении недооценивали. Но он не знал, сколько он имел, сколько тратил и сколько у него оставалось, трудно было сказать, считать ли его скупым или расточительным. Он вел себя то так, то иначе, но никогда его поведение не указывало на преднамеренную последовательность. Судя по некото­рым странным чертам, которые я ниже упомяну, можно было бы его считать за ненормального скупца, который в богатстве видит самые большие преимущества своей
– 230 –
личности и, в сравнении с денежными интересами, не при­нимает даже во внимание какие бы то ни было интересы чувства. Но других он ценил не по их богатству и во многих случаях проявлял себя, скорее, скромным, сострадательным и готовым оказать помощь другому. Он не умел сознательно распоряжаться деньгами, они имели для него какое-то другое значение.

Я уже упомянул, что мне казалось очень подозритель­ным то, как он утешил себя в гибели сестры, ставшей за последние годы его лучшим товарищем, соображением: теперь ему незачем делить с ней наследство родителей. Еще более странно, может быть, было то спокойствие, с которым он это рассказывал, как будто бы совсем не понимал бесчувственности, в которой таким образом признавался. Хотя анализ реабилитировал его, показав, что боль за сестру подверглась сдвигу, но тогда ведь только стало совсем непонятно, что в обогащении он хотел найти замену сестры.

В другом случае его поведение казалось ему самому загадочным. После смерти отца оставшееся имущество было разделено между ним и матерью. Мать управляла имуществом и, как он сам признавал, шла навстречу его денежным требованиям щедро и самым безупречным обра­зом. И тем не менее, каждое обсуждение денежных вопро­сов между ними кончалось жесточайшими упреками с его стороны, что она его не любит, что она думает только о том, чтобы сэкономить на нем, и что она, вероятно, же­лала бы лучше всего видеть его мертвым, чтобы одной распоряжаться деньгами. Мать, плача, уверяла в своем бескорыстии, он стыдился и совершенно искренне уверял, что вовсе этого и не думает, но был уверен, что при бли­жайшем случае повторит ту же сцену.

Что кал задолго до анализа имел для него значение денег, — это явствует из многих случаев, из которых я со­общу только два. В то время, когда кишечник его еще не был захвачен болезнью, он однажды в одном большом городе навестил своего бедного кузена. Когда он ушел, он упрекал себя в том, что не оказал этому родственнику денежной помощи, и непосредственно за этим «у него был, может быть, самый обильный стул в его жизни». Два года спустя он назначил этому кузену ренту. Другой слу­чай: в 18-летнем возрасте, во время подготовки к экзамену зрелости, он посетил товарища и обсуждал с ним, что бы получше предпринять, так как оба боялись провалиться на экзамене29. Решили подкупить служителя гимназии,


– 231 –
и его доля в требуемой сумме была, разумеется, самая большая. По дороге домой он думал о том, что готов дать еще больше, если он только выдержит, если на экзамене с ним ничего не случится, и с ним, действительно, случи­лось другое несчастье еще раньше, чем он успел дойти до дома30.

Мы готовы услышать, что в своем последующем забо­левании он страдал упорными, хотя и колеблющимися по различным поводам, расстройствами функции кишеч­ника. Когда он начал у меня лечиться, он привык к клиз­мам, которые ему делал сопровождавший его человек; самостоятельного опорожнения кишечника не бывало месяцами, если не случалось внезапного возбуждения определенного характера, вследствие которого несколько дней устанавливалось правильное действие кишечника. Главная его жалоба состояла в том, что мир окутан для него в завесу или что он отделен от мира завесой. Эта завеса разрывалась только в тот момент, когда при влива­нии опорожнялось содержимое кишечника, и тогда он снова себя чувствовал здоровым и нормальным31.

Коллега, к которому я направил его для освидетель­ствования кишечника, был достаточно проницателен и диагностировал функциональное и даже психически обус­ловленное расстройство и воздержался от серьезных на­значений. Впрочем, ни эти назначения, ни предписанная диета не оказали никакой пользы. В годы аналитического лечения не было произвольного действия кишечника (но считая указанных внезапных влияний). Больного удалось убедить, что всякая интенсивная обработка упрямого ор­гана еще ухудшила бы его состояние, и он удовлетворился тем, что вызывал действие кишечника один или два раза в неделю посредством вливания или приемом слабитель­ного.

При изложении нарушений кишечника я предоставил позднейшему состоянию болезни пациента больше места, чем это входило в план данной работы, посвященной его детскому неврозу. К этому побудили меня два основания, во-первых, то, что симптоматика кишечника, собственно с малыми изменениями, перешла из детского невроза в позднейший, и, во-вторых, при окончании лечения на ее долю выпала главная роль.

Известно, какое значение имеет для врача, анализи­рующего невроз навязчивости, сомнение. Оно является самым сильным оружием больного, предпочтительным средством его сопротивления. Благодаря этому сомнению
– 232 –
пациенту удавалось, забаррикадировавшись почтительным безразличием, годами противиться всем усилиям лечения. Ничего не менялось и не было никакого средства убедить его в чем-нибудь. Наконец, я понял, какое значение нару­шение кишечника могло иметь для моих целей; оно пред­ставляло собой ту долю истерии, которая всегда лежит в основе невроза навязчивости. Я обещал пациенту полное восстановление деятельности его кишечника, сделал, бла­годаря этому обещанию, его недоверие явным и получил затем удовлетворение, видя, как исчезло его сомнение, когда кишечник, как истерически больной орган, начал принимать участие в работе и в течение немногих недель восстановил свою нормальную, так долго нарушенную функцию.

Теперь возвращаюсь к детству пациента, к периоду, когда кал для него не мог иметь значения денег.

Нарушения кишечника у него появились очень рано, прежде всего — самое частое и естественное у ребенка недержание кала. Но мы, безусловно, правы, если не согласны с патологическим объяснением этих ранних случаев и видим в них только доказательство намерения не допустить до помехи или задержки в удовольствии, связанном с функцией опорожнения кишечника. Большое удовольствие от анальных острот и проявлений, которое обычно соответствует естественной грубости некоторых классов общества, сохранилось у него и после начала позднейшего заболевания.

Во время пребывания англичанки-гувернантки неодно­кратно случалось, что он и няня должны были оставаться в комнате ненавистной воспитательницы. Няня, вполне верно понимая, констатировала тогда, что именно в эти ночи он пачкался в кровати, чего уже давно не было. Он этого вовсе не стыдился, то было выражение упрямства по отношению к гувернантке.

Год спустя (в 41/2 года) в период страхов случилось, что он днем испачкал штаны. Он ужасно стыдился и пла­кал, когда его мыли: он так не может жить. За это время, значит, что-то изменилось, и на след этого изменения нас навело исследование его жалобы. Оказалось, что слова: так он не может больше жить — он повторял за кем-то другим. Однажды32 мать взяла его с собой, когда провожа­ла на станцию посетившего ее врача. Дорогой она жало­валась на боли и кровотечения, и у нее вырвались те же слова «так я не могу больше жить»; она не думала, что ребенок, которого она вела за руку, сохранит их в памяти.
– 233 –
Жалоба, которую он, между прочим, бесконечное число раз повторял в своей последующей болезни, означала, следовательно, идентификацию с матерью.

Скоро появилось воспоминание о недостающем по времени и содержанию своему звене между этими двумя событиями. Это случилось однажды в начале периодов его страха, когда озабоченная мать велела принять меры предосторожности, чтобы уберечь детей от дизентерии, вспыхнувшей по соседству с имением. Он осведомился, что такое дизентерия, и когда услышал, что при дизентерии находят кровь в испражнениях, он очень испугался и стал утверждать, что и в его испражнениях имеется кровь; он боялся умереть от дизентерии, но посредством иссле­дования его удалось убедить, что он ошибся и что ему нечего бояться. Мы понимаем, что в этом страхе пыталось проявиться отождествление с матерью, о кровотечениях которой он слышал в ее разговоре с врачом. При его последующей попытке к отождествлению (в 41/2 года) он упустил момент крови; он больше не понимал себя, пола­гал, что стыдится, и не знал, что дрожит от страха смерти, который вполне определенно проявился в его жалобе.

Страдавшая женской болезнью мать вообще тогда боялась за детей; весьма вероятно, что его боязливость, помимо ее собственных мотивов, упиралась еще на отожде­ствление с матерью.

Что же обозначает это отождествление с матерью?

Между дерзким использованием недержания кала в 31/2 года и ужасом перед этим недержанием в 41/2 года имело место сновидение, с которого начался его период страха и которое объяснило ему пережитую им в 11/2 года сцену33 и дало ему понимание роли женщины при половом акте. Весьма естественно перемену по отношению к дефе­кации привести в связь с этим большим переворотом. Дизентерией, очевидно, называлась, по его мнению, бо­лезнь, на которую, как он слышал, мать жаловалась, что «с такой болезнью нельзя жить»; он считал мать больной не женской, а кишечной болезнью. Под влиянием «пер­вичной сцены» он открыл связь между заболеванием ма­тери и тем, что сделал с ней отец34, и его страх перед кровью в испражнениях, т. е. страх быть таким же боль­ным, как мать, был отрицанием отождествления с матерью в той сексуальной сцене, — тем же отрицанием, с которым он проснулся после сновидения. Но страх был также до­казательством того, что в последующей обработке «первич­ной сцены» он поставил себя на место матери, завидовал
– 234 –
ей в ее отношениях к отцу. Орган, в котором могло про­явиться это отождествление с женщиной, пассивно гомо­сексуальная установка к мужчине, был анальной зоной. Нарушения функций этой зоны приобрели значение гомо­сексуальных нежных душевных движений и сохранили это значение во время последующего заболевания.

В этом месте нам придется услышать возражение, обсуждение которого внесет много ясности в запутанное, по-видимому, положение вещей. Ведь мы уже должны были предположить, что во время процесса сновидения он понял, что женщина кастрирована, что вместо муж­ского органа у нее рана, которой пользуются для полового общения, что кастрация является необходимым условием женственности, и что под влиянием угрозы такой потерей он вытеснил женскую установку к мужчине и со страхом проснулся от гомосексуальных мечтаний. Как вяжется это понимание полового общения, это признание вагины с из­бранием кишечника для идентификации с женщиной? Не покоятся ли кишечные симптомы на, вероятно, более старом, находящемся в полном противоречии с кастраци­онным страхом понимании, что выход из кишечного трак­та является местом сексуального общения?

Несомненно, это противоречие существует, и оба по­нимания вовсе не вяжутся друг с другом. Вопрос только в том, должны ли они вязаться. Наше недоумение проис­ходит от того, что мы всегда склонны относиться к бес­сознательным душевным процессам, как к сознательным, и забывать о глубоком различии обеих психических систем.

Когда в возбужденном ожидании в рождественском сновидении ему представилась картина когда-то увиден­ного (или сконструированного) полового общения родите­лей, то, несомненно, сперва явилось старое понимание его, по которому частью тела женщины, воспринимаю­щей мужской орган, является выход из кишечного канала. Что же другое он мог подумать, когда в 11/2 года был сви­детелем этой сцены?35 А теперь присоединилось то, что впервые случилось в 4 года. Его последующий опыт, услы­шанные намеки на кастрацию проснулись и набросили тень сомнения на «теорию клоаки», дали ему знание поло­вого различия и сексуальной роли женщины. Он вел себя при этом, как вообще себя ведут дети, когда им дают неже­лательные для них объяснения — сексуальное или какое-нибудь другое. Он отбросил новое — в данном случае из мотива страха кастрации — и уцепился за старое. Он решил вопрос в пользу кишечника и против вагины таким


– 235 –
же образом и из тех же мотивов, как позже он стал на сторону отца против бога. Новое объяснение было отверг­нуто, а старая теория сохранена; последняя могла дать материал для отождествления с женщиной, проявившегося потом как страх перед смертью от кишечника и как первое религиозное сомнение, имел ли Христос заднюю часть и т. п. Дело не в том, что новый взгляд остался без всякого влияния, как раз наоборот: он оказал невероятно сильное действие, став мотивом для того, чтобы удержать в вы­теснении весь процесс сновидения и исключить его из позднейшей сознательной переработки. Но этим исчерпано было его влияние, на разрешение сексуальной проблемы он не оказал никакого действия. Разумеется, было несо­мненным противоречием то, что с того времени мог существовать страх кастрации, наряду с отождествлением с женщиной при посредстве кишечника. Но противоречие это было только логическое, что не имеет большого зна­чения. Весь процесс, скорее, характеризует теперь то, как работает бессознательное. Вытеснение представляет собой нечто другое, чем осуждение.

Когда мы изучали происхождение фобии волка, мы проследили влияние нового взгляда на половой акт. Те­перь, исследуя нарушение деятельности кишечника, мы находимся на почве старой теории клоаки. Обе точки зре­ния остаются отделенными одна от другой вытеснением. Отвергнутая актом вытеснения женская установка к муж­чине как бы сконцентрировалась в симптоматике кишечника и проявляется в часто наступающих поносах, запо­рах и болях в кишечнике в детском возрасте. Более поздние сексуальные фантазии, создавшиеся на основании пра­вильных сексуальных знаний, могут регрессивным образом проявиться, как нарушение деятельности кишечника. Но мы их не поймем, пока не откроем изменения значения кала со времени первого детского периода36.

Раньше я в одном месте намекнул, что часть содержания «первичной сцены» еще осталась, и теперь я могу ее пополнить. Ребенок прервал общение роди­телей испражнением, которое могло мотивировать его крик. К критике этого добавления относится все то, что я раньше привел при обсуждении остального содержания этой сцены. Пациент принял этот сконструированный заключительный акт и как будто подтвердил его «прохо­дящим симптомообразованием». Дальнейшее добавление, предложенное мной, что отец, недовольный помехой, выразил свое недовольство тем, что выругался, должно
– 236 –
было отпасть. Материал анализа на это не реагировал.

Деталь, которую я теперь прибавил, не может, разу­меется, быть поставленной в ряд с остальным содержа­нием сцены. Дело тут идет не о впечатлении извне, возвращения которого можно ждать во многих поздней­ших признаках, а о реакции самого ребенка. Во всей истории ничего не изменилось бы, если бы этого прояв­ления тогда не было или же если бы оно было вставлено в события сцены из позднейшего. Но не подлежит никакому сомнению то, как его нужно понимать. Оно означает возбужденность анальной зоны (в самом широ­ком смысле). В других случаях такого рода наблюдение сексуального акта закончилось мочеиспусканием; взрос­лый мужчина при таких же условиях почувствовал бы эрекцию. То обстоятельство, что наш мальчуган проду­цирует, как признак своего сексуального возбуждения, опорожнение кишечника, нужно понимать как характер­ную черту его врожденной сексуальной конституции. Он сейчас же становится пассивным, проявляет больше склонности к отождествлению в последующем с женщиной, чем с мужчиной.

Он, как и всякий другой ребенок, пользуется при этом содержанием кишечника в его первом и первоначальном значении. Как представляет собой первый подарок, первую жертву нежности ребенка, часть собственного тела его, от которой он отказывается, но только в пользу любимого лица37. Использование для того, чтобы поступить наперекор, как в нашем случае в 31/2 года по отношению к гувернантке, представляет собой только отрицательное превращение этого подарка. «Grumus merdae», которое воры оставляют на месте преступления, имеет, по-види­мому, оба значения: насмешку и регрессивно выражен­ное возмещение. Всегда, когда достигнута более высокая ступень, прежнее может найти применение еще в отрица­тельно униженном смысле. Вытеснение находит себе вы­ражение в противоположном38.

На более поздней ступени развития кал получает зна­чение ребенка. Ребенок ведь рождается через задний про­ход как испражнение. Значение кала, как подарка, легко допускает это превращение. В обычном разговоре ребенок называется «подарком»; часто о женщине говорят, что она «подарила» ребенка мужу, но в бессознательном вполне правильно принимается во внимание и другая сторона отношений, т. е. что женщина «получает» ребенка в пода­рок от мужчины.


– 237 –
Значение кала, как денег, ответвляется в другом направлении от его значения, как подарка.

Раннее покрывающее воспоминание нашего больного о случившемся с ним первом припадке гнева, явив­шемся результатом того, что он к рождеству получил недостаточно много подарков, разоблачает теперь свой более глубокий смысл. Ему недоставало сексуального удовлетворения, которое он понимал как анальное. Его сексуальное исследование до сновидения уже подготовило его к этому, а во время процесса образования сновидения он понял, что сексуальный акт разрешает загадку проис­хождения маленьких детей. Еще до сновидения он не пере­носил маленьких детей. Однажды он нашел маленькую, еще голую птичку, выпавшую из гнезда, принял ее за маленького человечка и испугался его. Анализ доказал, что все те маленькие животные, гусеницы, насекомые, на которых он был так зол, имеют для него значение маленьких детей39. Его отношения к старшей сестре дали ему повод много раздумывать над взаимоотношениями между старшими и младшими детьми. Когда ему однажды няня сказала, что мать его так сильно любит, потому что он младший, то у него явился вполне понятный мотив желать, чтобы за ним не последовал еще младший ребенок. Под влиянием сновидения, воспроизведшего перед ним общение родителей, у него снова ожил страх перед этим младшим.

Нам нужно поэтому к известным уже сексуальным течениям прибавить еще новое, которое, как и другие, происходит из воспроизведенной им в сновидении «пер­вичной сцены». В отождествлении своем с женщиной (с матерью) он готов подарить отцу ребенка и ревнует к матери, которая это уже сделала и, быть может, снова сделает.

Обходным путем через общий результат значения по­дарка деньги могут приобрести значение ребенка и в таком виде могут стать выражением женского (гомосексуаль­ного) удовлетворения. Этот процесс совершился у нашего пациента, когда однажды — в то время брат и сестра нахо­дились в немецком санатории — он увидел, как отец дал сестре деньги в виде двух бумажек большого достоинства. В своей фантазии он всегда подозревал отца в бли­зости с сестрой. Тут в нем проснулась ревность, он бро­сился на сестру, когда они остались одни, и с такой настойчивостью и с такими упреками стал требовать свою долю в деньгах, что сестра, плача, бросила ему все. Его


– 238 –
рассердила не только реальная стоимость денег, а еще го­раздо больше ребенок, анально-сексуальное удовлетворе­ние от отца. В этом отношении он мог утешиться, когда — при жизни отца — умерла сестра. Его возмутительная мысль при известии о ее смерти означала только: теперь я единственный ребенок, теперь отец должен любить меня одного. Но гомосексуальная подоплека этого безусловно доступного сознанию соображения была так невыносима, что его замаскирование в виде низменной жадности оказалось возможным как большое облегчение.

То же самое было, когда, после смерти отца, он делал матери те несправедливые упреки, что она его хочет обмануть в денежном отношении, что она больше любит деньги, чем его. Старая ревность, что она любила еще другого ребенка кроме него, что после него она желала иметь еще другого ребенка, вырывала у него обвинение, беспочвенность которого он сам сознавал.

Благодаря анализу значения кала нам становится теперь ясным, что навязчивые мысли, которые должны были привести бога в связь с калом, имеют еще другое значение, кроме оскорбления, которое он в них сознавал. Это были настоящие компромиссные образования, в кото­рых нежное преданное течение принимает такое же участие, как враждебное и оскорбительное. «Бог-кал» было, вероятно, сокращением приглашения, которое приходится слышать и в несокращенной форме. «Ис­пражняться на бога», «испражняться богу» — означает также подарить ему ребенка, получить от него в подарок ребенка. Старое отрицательно-унизительное значение подарка в навязчивых словах соединено с более поздним, развившимся из него значением ребенка. В послед­нем значении находит себе выражение женская нежность, готовность отказаться от мужественности, если за это получаешь любовь от женщины. Таким образом, это — то душевное движение против бога, которое недвусмыс­ленными словами выражено в бредовой системе паранои­ческого президента сената Шребера40.

Когда я позже сообщу о последнем разрешении симп­тома у моего пациента, то можно будет еще раз показать, что нарушение кишечника служило гомосексуальному те­чению и выражало женскую установку к отцу. Новое значение кала должно открыть нам путь к описанию кастрационного комплекса.

Раздражая эрогенную слизистую оболочку кишечника, твердая каловая масса приобретает для него роль актив-
– 239 –
ного органа, действует так, как пенис на слизистую обо­лочку вагины, и становится как бы предшественником пениса в эпоху клоаки. Отдача кала в пользу (из любви) какого-нибудь другого лица в свое время становится про­образом кастрации; это первый случай отказа от части соб­ственного тела 41, чтобы приобрести милость другого люби­мого человека. Обычно нарцистическая любовь к своему пенису не лишена известного притока и со стороны анальной эротики. Кал, ребенок, пенис образуют, таким образом, нечто единое, бессознательное понятие — sit venia verbo — отделенное от тела «маленького». По этим соединительным путям могут произойти сдвиги и усиле­ния привязанности либидо, имеющие значение для пато­логии и открытые анализом.

Первоначальное отношение нашего пациента к пробле­ме кастрации нам уже известно. Он отрицал кастрацию и остался на точке зрения общения через задний проход. Если я сказал, что он отрицал ее, то главное значение этого выражения состоит в том, что он ничего не хотел о ней знать в смысле вытеснения. Таким образом, в суще­ствовании ее не имело места, собственно, никакое сужде­ние, но было так, будто бы кастрации вовсе не существо­вало. Однако эта установка не могла быть окончательной, не оставалась даже в течение всех лет его детского невроза. Позже имеются веские доказательства того, что он признавал кастрацию как факт. Он и в этом пункте ведет себя так, как это было показательно для его су­щества, что, разумеется, так необыкновенно затрудняет нам описание и понимание его. Он сначала противился, а потом уступил, но одна реакция не прекратила другую. В конце концов, у него одновременно имелись два противо­положных течения, из которых одно пугалось кастрации, а другое готово было принять ее и утешиться женствен­ностью, как заменой. Третье, самое старое и глубокое, которое просто отрицало кастрацию, причем вопрос о реальности ее еще не возникал, было, несомненно, еще также жизненно. В другом месте я рассказал галлюци­нацию этого же пациента из пятого года жизни, к кото­рой я хочу присоединить небольшой комментарий42.

«Когда мне было 5 лет, я играл в саду возле няни и ре­зал перочинным ножом кору одного из тех ореховых деревьев, которые играли роль43 в моем сновидении44. Вдруг я заме­тил с невыразимым ужасом, что так перерезал себе мизи­нец (правой или левой руки), что он остался висеть на коже. Я не чувствовал боли, а только сильный страх.
– 240 –
Я не решался сказать об этом находящейся в нескольких шагах няне, а опустился на ближайшую скамью и остал­ся сидеть, неспособный бросить еще взгляд на палец. Наконец, я успокоился, посмотрел на палец, и оказалось, что он был совершенно невредим».

Нам известно, что в 41/2 года, после знакомства со священной историей, у него началась интенсивная работа мысли, которая закончилась навязчивой набожностью. Мы можем поэтому предположить, что эта галлюцинация случилась в то время, когда он решился признать реальность кастрации, и что она, может быть, отмечает именно этот шаг. И маленькая корректура пациента тоже представляет некоторый интерес. Если он галлюцинировал то же жуткое переживание, о котором Тассо рассказы­вает в «Освобожденном Иерусалиме» о своем герое Танкреде, то имеет свое оправдание и толкование, что и для моего маленького пациента дерево означало жен­щину. Он играл, следовательно, при этом роль отца и при­вел знакомое ему кровотечение матери в связь с открытой им кастрацией женщины, «раной».

Поводом к галлюцинации про отрезанный палец по­служил, как он позже сообщил, рассказ о том, что у одной родственницы, которая родилась с шестью пальцами, этот лишний палец был сейчас же отрублен топором. У жен­щин, следовательно, не было пениса потому, что при рожде­нии его у них отрезали. Таким путем он принял во время невроза навязчивости то, что знал уже во время процесса образования сновидения и что тогда отверг посредством вытеснения. Также и ритуальное обрезание Христа, как вообще евреев, не могло при чтении священной истории и разговорах о ней остаться ему неизвестным.

Не подлежит никакому сомнению, что к тому времени отец стал для него тем страшилищем, со стороны которого ему угрожает кастрация — от жестокого бога, с которым он тогда боролся, который заставляет людей провиниться, чтобы затем за это их наказывать, который приносит в жертву своего сына и сынов человечества и который отразился на характере отца, которого он, с другой сто­роны, старался защитить против этого бога. Мальчику предстояло тут выполнить филогенетическую схему, и он осуществил это, хотя его личные переживания этому не соответствовали. Угрозы кастрацией или намеки на нее, с которыми он сталкивался, исходили от женщин45, но это не могло надолго задержать конечный результат. В конце концов, все же отец стал тем лицом, со сто-


– 241 –
роны которого он боялся кастрации. В этом пункте наследственность одержала победу над случайным пере­живанием; в доисторическую эпоху человечества, несом­ненно, отец совершал кастрацию в наказание, а затем уменьшал его до обрезания. Чем дальше он в процессе невроза навязчивости продвигался по пути вытеснения чувственности, тем естественней было бы для него при­писывать подобные злостные намерения отцу, настоящему представителю чувственных проявлений.

Отождествление отца с кастратором46 приобрело громад­ное значение, став источником острой, усилившейся до желания смерти бессознательной враждебности к нему и чувства вины, как реакции на эту враждебность. Но пока он вел себя нормально, т. е. как всякий невротик, нахо­дящийся во власти комплекса Эдипа. Замечательно, что и в этом отношении у него было противоположное тече­ние, в котором отец был кастрированным и, как таковой, вызывал у него сострадание.

При анализе церемониала дыхания в присутствии калек, нищих и т. д. я показал, что и этот симптом относился к отцу, который вызвал в нем сострадание при посещении им лечебницы. Анализ дал возможность проследить эту нить еще дальше. В очень раннем воз­расте, вероятно, еще до соблазна (31/4 года), в имении был бедный поденщик, который носил в дом воду; он не мог говорить, будто потому, что ему отрезали язык. Вероятно, он был глухонемой. Ребенок очень его любил и жалел от всего сердца. Когда несчастный умер, он искал его на небе47. Это был первый калека, вызвавший в нем жалость; судя по общей связи и порядку в анализе, он был, несомненно, заместителем отца.

Анализ открыл в связи с этим калекой воспоминания о других симпатичных слугах, о которых он подчеркнул, что они были болезненны или евреи (обрезание!). И лакей, который помогал чистить его при его несчастьи в 41/2 года, был евреем, чахоточным и вызывал в нем сострадание. Все эти лица относятся ко времени до посещения отца в санатории, т. е. до образования симптома, который по­средством выдыхания не должен был допустить отож­дествления с внушающим жалость. Тут анализ в связи со сновидением снова повернул к самому раннему периоду и побудил его к утверждению, что при коитусе в «первич­ной сцене» он наблюдал исчезновение пениса, пожалел по этому поводу отца и радовался появлению вновь орга­на, который считал потерянным. Итак, новое чувство,


– 242 –
опять-таки исходящее из этой сцены. Нарцистическое происхождение сострадания, за которое говорит само слово, здесь вполне очевидно.
Каталог: wp-content -> uploads -> 2015
2015 -> География пәнінен облыстық олимпиада
2015 -> Сыздыкова Гульжанар Каримовна карабаева Самал Сериковна Исетова Венера Мухаметжановна Список граждан, допущенных к собеседованию на объявленный конкурс
2015 -> Ибраев Жомарт Омашұлы; Результат конкурса по осуществлению отбора кандидатов на занятие
2015 -> Географиядан теориялық тур сұрақтары ( 9 сынып) Аудандық олимпиада 2014 – 2015 оқу жылы
2015 -> Биографическая справка
2015 -> Bala Turkvizyon 2015» Түрік әлемі әндерінің Ұлттық іріктеу турының ережесі Байқауды ұйымдастырушылар: «Bala Turkvizyon 2015» Ұлттық Түрік әлемі әндері байқауының (ары қарай Байқау) ұйымдастырушылары «rimas televiziyon Radyo Produksyon A


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет