Политическая теология



бет1/4
Дата09.05.2019
өлшемі264.5 Kb.
#140792
  1   2   3   4


ШКОЛА КУЛЬТУРНОЙ ПОЛИТИКИ

Политическая теология

Семейная игра 2011. Онтология: Социум.




Гейдар Джемаль

17.01.2011




Г.МОСКВА

Политическая теология.

Лекция. Гейдар Джемаль.

(17 января 2011 года)
Градировский С.

Позвольте вам представить. Гейдар Джемаль, философ, известный автор концепта политической теологии. Гейдар уже был на нашем цикле два года назад, когда мы играли «Онтология. Бог». И вот мы попросили в этот раз также Гейдара приехать и произнести текст о том, как, с его точки зрения – с точки зрения человека, находящегося абсолютно в определенной традиции, - откуда производится социальное, как оно вырастает, чему оно противостоит. Я думаю, что Гейдар и самим названием своего выступления, и тезисами выступления скажет об этом гораздо точнее. Пожалуйста, Гейдар, можно начинать.


Джемаль Г.

Спасибо. Во имя Бога, милостивого и милосердного. Прежде всего, я хотел бы в двух словах сказать, почему вообще нужна политическая теология, и что такое политическая теология и что она рассматривает. Политическая теология рассматривает общество и человека сугубо в провиденциалистическом ключе, то есть рассматривает все это как некий материал, который задан в провиденциальном замысле Всевышнего, для того чтобы реализовать некую сверхзадачу, по отношению к которой человек выступает инструментом. Причем в данном случае речь не идет об оценочном аспекте, какие бы то ни были элементы, которые составляют вот эту большую картину. Потому что, с точки зрения теологии чистого монотеизма – авраамического, проблема добра и зла рассматривается не так, как рассматривалась эллинами, в плоскости естественного органического блага. Она рассматривается с точки зрения опять-таки замысла, потому что сам автор этого замысла, сам Творец, он трансцендентен аспекту добра и зла (и для него и то, и другое есть инструменты реализации его собственной задачи), подлинный центр которого лежит за пределами человеческого понимания. Но, тем не менее, благодаря инструменту мысли (а мысль тесно связана с концептом откровения, с самим откровением), мысль и язык – это механизмы проявления откровения, мышление дает возможность сконструировать то зеркало, в котором в определенном аспекте отражается провиденциальный замысел. Таким образом, носители этого мышления могут в определенной мере, в определенном аспекте стать соучастниками (пассивными, но, тем не менее, присутствующими в инсайде) провиденциального замысла Всевышнего о творении.

Поэтому, если рассматривать сущее, в том числе социум, человека, мир, в котором это проявляется, как материал для реализации провиденциального замысла, то мы не можем удовлетвориться такими классическими инструментами, скажем, прежде всего, западной (и не только западной) мысли, южно-азиатской мысли, дальневосточной мысли, которые дают нам метафизику и дают нам философию. Особенно в последнем случае это чисто западный вариант. Потому что это инструментарий, основанный на презумпции тождества между микрокосмом и макрокосмом. Он основан на презумпции тождества и, стало быть, опирается на соединяющую человека с большим космосом вертикаль интеллектуальной интуиции. Поэтому интеллектуальная интуиция открывает для человека или для избранной части человечества картину того большого мира и тех оснований этого большого мира, который он находит внутри и вокруг себя. То есть что внизу – то и вверху, согласно Изумрудной скрижали. Откровение предполагает разрыв этого тождества. Откровение предполагает, что нет этой вертикали. Откровение предполагает, что нет аналогического тождества между микрокосмом и макрокосмом. И вообще речь идет даже не о том. Откровение предполагает вторжение в идиллию микро-, макрокосмических отношений человека и Вселенной, некоего принципа, который в опыте и в интуиции вообще не открывается и по определению открываться не может. То есть это некий момент, который может только насильственно, условно говоря, открыть себя, вторгнуться в человеческое пространство, как, допустим, звонок будильника вторгается во внутреннее пространство спящего.

Поэтому, если провиденциальный замысел исходит из того момента, который вообще не задан в опыте, не задан в интуиции, не открывается интеллектуальным созерцанием, то теология обслуживает мышление об этом моменте. Мышление – как зеркало, которое пытается в определенном аспекте отразить этот момент. А, стало быть, если общество и человек суть инструменты провиденциального замысла, исходящего, опять-таки, из этой неопытной точки, откуда к нам приходит откровение через цепь посланных пророков единобожьих. Если общество и человек суть инструменты этого, то инструментарий, который достался нам в наследство от язычников, имевших монистическую картину вселенной, монистическую картину бытия, не годится. То есть мы не можем анализировать эти вещи под этим углом зрения, с точки зрения платонического или постплатонического, гегелевского понимания истории, общества и так далее. То есть нам нужен совершенно другой механизм.

Этим механизмом является теология, которая методологически основана на принципе нетождества, на принципе, что в человеческое поле вторгается момент, который презентует себя рациональным языком, но при этом дан вне опыта. Это внеопытная вещь, она не может быть пережита, но она дает себя рациональным языком и апеллирует нашей способностью мышления и рацио. В этом великий парадокс, в этом апория, одна из апорий откровения. Теология, которая занимается провиденциальным аспектом истории, то есть проблематики социума, проблематики власти, смысла исторического движения, является, естественно, политической теологией. Под этим ракурсом мы и будем говорить сейчас о некоторых аспектах политической теологии, которые тесно связаны с онтологической проблематикой, здесь активно звучавшей, упоминавшейся.

Я озаглавил эту лекцию «Анатомия молчания».

Под этим я имею в виду, что фоном человеческого общества, зеркалом человеческого общества, в его исторической динамике, в его структурировании, в его процессах, в его деятельности является человек молчащий, пассивный – те, которых представляет себя огромное большинство живущих на планете. И, что самое удивительное, которых гораздо больше в городе в процентном отношении, чем, например, в селе. То есть в селе человек не молчащий, но человек, попадая из села в город, становится человеком, стопроцентно молчащим. Молчаливое большинство – так называют этих людей. Название давно уже отработанное, правда, применялось в разных случаях с разным углом зрения. Есть еще другое выражение, примененное, по-моему, американскими социологами, называется dispossessed majority, обездоленное большинство. Я считаю, что это очень тесно связанные термины, но мне предпочтительно говорить о молчаливом большинстве, потому что молчаливое большинство соответствует другой, позже возникающей проблематике, это наступление посткоммуникативной эры. То есть посткооммуникация как некая форма антидискурса, или контрдискурса, который возникает на очень поздних этапах развития бюрократического государства. Это очень тесно связано с феноменологией молчаливого большинства.

Молчаливое большинство – это, как я уже сказал, в основе своей человек пассивный. То есть, есть в теологической антропологии достаточно условное, но, тем не менее, на практике эффективное, подразумевание, что есть два типа человеческих существ. Пассивные существа, пассивные люди и активные люди. И вот мы пока не будем вдаваться в то, что такое пассивность, активность, мы ограничимся таким интуитивно схватываемым объемом этих понятий. Просто укажем на то, что, естественно, активные люди в меньшинстве, а пассивные люди в огромном большинстве. И вот эти пассивные люди составляют то зеркало, более или менее статичное и вынужденное принимать все, что на него падает, а активные люди участвуют как исторические агенты в процессах, образующих сюжетную ткань истории. Можно сравнить, конечно, вот это молчаливое большинство со зрителями в театральном зале. Сравнение будет очень емкое и подходящее со многих сторон. Действительно, в театральном зале зрители молчат, они пассивны, они смотрят, и на сцене происходит собственно действо, которое имеет смысл, временную развертку, сюжетную динамику перехода от одного акта к другому, и у него есть начало и конец, катарсис и некий выход на конечный итог. Но сравнение будет неполным, потому что то, что происходит на сцене, происходит таким образом, что сидящие в зале – это бенефициары смыслового послания. Это для них разыгрывается, это им все посылается, это они должны сопережить катарсис на сцене и выйти очищенными, обновленными и приблизившимися к какому-то схватыванию своего собственного участия в макропьесе. А вот в жизни молчаливое большинство не является бенефициаром, оно является, наоборот, дающей, эксплуатируемой, выжимаемой, отчуждаемой стороной.

Для того, чтобы перейти к анатомии вот этого молчания, которое является «зрительским» (с кавычками, с оговорками, что я только что сделал) фоном, молчания, которое является зеркалом исторического процесса, я хочу разбить взгляд на социальный феномен на две половины. Сначала посмотреть первую, потом вторую.

Первая половина – это традиционное общество, это достаточно условное наименование. Древний Египет, фараоны – конечно, инки – конечно, Средневековая Европа – конечно. Является ли таковым «одноэтажная Америка» и средний запад? Ну, в определенной степени. Является ли таковым все еще существующие медвежьи уголки Европы, где люди знают друг друга, и где 200-300 последних лет не было серьезного демографического движения в каком-нибудь маленьком городке или в какой-нибудь Андорре. Да, наверное, в какой-то степени это тоже традиционное общество, или общество, сохраняющее элементы традиционного общества. Но, естественно, мы должны понимать, что маленький городок в библейском поясе США – это городок, в котором существует телевидение, в котором существует Ларри Кинг, масса ток-шоу, со всеми преходящими элементами. С одной стороны, это элемент традиционного общества. С другой стороны, это сегмент, который включен в информационное пространство. Поэтому мы будем говорить сейчас о чисто традиционном обществе. Мы будем иметь в виду, что есть какие-то элементы и сегодня, особенно если мы отправимся на восток, на юг мира, мировой карты, и в Европе можно найти, в России даже можно найти, в Штатах. Но мы будем говорить о традиционном обществе как об обществе прошлого, фундаментально сконструированного по такой архетипической пирамидальной сословной модели.

И вот если мы говорим о таком пассивном человеке, представляющем собой большинство, который типизирован как объект давления на него со стороны неведомых ему сил внешней среды, то перед ним раньше стояло три главных элемента: природа, общество и, условно говоря, небо, божественная сфера – Олимп, сфера невидимого, в котором решаются фундаментальные судьбы материального мира. Вот три элемента: природа, общество и небо. Природа – это земля. Опять же, схематически говоря, в метафизическом смысле, небо и земля как архетипические полюсы большой космогонии.

Общество для такого человека тоже делилось на три части. Это было ближнее общество, или природное общество – это та часть общества, в которой он непосредственно находится: его соседи, его улица, те, кто составляет постоянный человеческий пейзаж. Далее, это общество власти: монарх, его сатрапы, синьоры, закон, система власти. И жрецы: церковь, те, которые непосредственно связаны с невидимым миром фундаментальных решений. Такому человеку общество необходимо, прежде всего, для того, чтобы оно дало ему защиту от пространства не-Я, которое является перманентным вызовом, перманентной угрозой, из которого являются бури, наводнения, казни египетские. И вместе с тем это пространство, из которого являются материальные блага: урожаи, охота, рыбная ловля – короче говоря, все то, что позволяет поддерживать жизненное существование. Так вот благо с точки зрения такого пассивного человека, предстоящему этому трехчленному бытию вне себя – это решение противоречия между ним и средой таким образом, чтобы среда была минимально угрожающей и максимально поддерживающей. Прежде всего, он обращается для этого, естественно, к той верхней части социума, которая имеет дело с принятием решений на небе. А для чего нужна та часть общества, которая состоит из монархов и их представителей в регионах, сатрапов? Это та часть, которая описывается для него термином «справедливость». Что такое справедливость для простого пассивного человека? Это чтобы с него за решение его вопросов со средой не брали чрезмерно много, то есть чтобы затраты, дань на то, что общество позволяет ему жить, не становились бы такими, что лучше было бы просто умереть, сыграть в ящик. То есть где-то вот такой баланс между данью и тем, что за этой данью ему обеспечивают. Это то, что он готов называть справедливостью. Закон. Но есть еще и третий элемент. То есть, есть блага (решение противоречий между ним и внешней средой), есть справедливость (минимизация издержек за такие решения) и есть счастье.

Что такое счастье для этого человека? Это, прежде всего, то, что он находит в ближнем социуме, это перманентная устойчивая ситуация отсутствия изменений, отсутствия потрясений. Стабильность в той матрице, которая его сформировала, так чтобы, несмотря на смену поколений, смену лиц в ближайшем окружении, среди ремесленников, которые работают рядом с ним, соседей, которые приходят к нему в лавку, в семье, в которой рождаются новые дети, чтобы, несмотря на сумму всех этих изменений его идентификация, полученная с колыбелью в этом узком кругу, не подвергалась вопросам. То есть чтобы он был уверен в своей идентификации, в том, что он есть тот, кем он ощутил себя с того момента, как стал понимать, кто он такой, знать свое имя и так далее. То есть безвременье во времени. Некая стабильность того ближнего уголка, в котором можно найти максимальное приближение к человеческому раю. Это, пожалуй, то, что можно было найти в определенных архаических местах такого сословного социума, но в период, когда не было особо больших потрясений – тридцатилетних, столетних, семилетних войн, каких-нибудь сведений счетов между синьорами между собой. В такие «оазисы» возникало ощущение счастья этого пассивного человека.

Мы описали более или менее это традиционное общество с его трехчленным видением, трехчленным лозунгом с точки зрения человека пассивного, массового, простого. Благо, справедливость, счастье.

Но дело в том, что это общество кончилось. На смену ему пришло совершенно другое общество, которое традиционалисты называют профаническим. Некоторые называют его либеральным, открытым и так далее. Это общество, в котором эти люди вырваны со своих мест. Они подверглись многоэтапному, многослойному процессу мобилизации, в ходе которого они, за счет того, что шло в девятнадцатом веке (индустриализация, развитие промышленного капитализма, Первая мировая война, Вторая мировая война), сорвали со своих медвежьих углов и брошены в мегаполис. Там, естественно, у них а) исчезает ближнее общество, природное, б) полностью меняется ситуация с законом и справедливостью, в) очень проблематичной становится тема неба, или блага. Естественно, что этот человек, который выражал свою идентификацию на привычном ему языке в очень узком ему окружении, а это была ситуация, основанная на жестко установленных ценностных стандартах, оказываясь в пространстве, где он может изо дня в день, включая телевизор, смотреть программу «Дом-2», общаться с Ксюшей Собчак и вообще получая другого рода подарки в этом плане, он понимает, что он абсолютно неадекватен. Его языка не только не хватает, но его язык не уместен, его ценностная система абсурдна, поэтому ему просто остается заткнуться и молчать, потому что он прекрасно понимает, что, что бы он ни сказал, это будет как квакать с болота. Лучше молчать. Но при этом, естественно, внутри него нарастает гнев, потому что гнев – это естественная компенсация непонимания. Человек, молчащий, не понимает, что происходит вокруг. Он не понимает, где он оказался. Он не понимает систему реперных точек, которой руководствуется. Это вне него находящееся общество. И поэтому он является котлом, в котором растет давление пара.

Теперь, когда мы описали вот это молчаливое большинство очень вкратце, в его динамике происхождения и превращения его в некое броуновское движение в мегаполисе, мы должны перейти к человеку активному. В чем проблема с человеком активном по отношению к этому молчаливому большинству? Первоначально человек активный, как можно догадаться, был представителем тех слоев, которые работали либо с небом, либо со справедливостью. Они никуда не делись. Проблема в том, что человек пассивный, который был выведен куда-то далеко в качестве фона и имел отношение к ним примерно такое же, как зеркало к вещам в комнате, то есть они не находились на общей линии, в сегодняшнем социуме пассивный человек совмещен в одной плоскости с человеком активным. То есть они предъявлены друг другу, они замкнуты друг на друга, поэтому стоит рассмотреть теперь и человека активного в своей такой самобытной динамике.

Человек активный сегодня делится на три основных клуба, или три основных игрока. Раньше можно было говорить о кастах, о сословиях, но сегодня касты и сословия не являются оперативным инструментом в истории и не являются, скажем, такой системой взаимодействия людей, которая эффективно обеспечивает поставленные цели и результаты. Поэтому вместо каст и сословий у нас есть три больших игрока, или три клуба: традиционалистский клуб, либеральный клуб и радикальный клуб.

Традиционалистский клуб включает в себя тех, кто составлял верхушку пирамиды в традиционном обществе. Тех, на кого пассивный человек смотрел снизу вверх, ожидая, что его проблемы с материальными благами будут решены, урожай будет большим, наводнение и тайфун по возможности минимизируются – в общем, жить будет можно, и платить за это надо будет достаточно умеренно, чтобы оставалось на выживание и для кусочка счастья. То есть жрецы и монархи – это то, что осталось сегодня по-прежнему в качестве традиционного клуба. Они есть, они никуда не делись. Первая и особенно Вторая мировые войны их немножко подвинули, они вынуждены отойти с авансцены за кулисы, но они существуют, и существуют очень эффективно. Достаточно сказать, что все транснациональные корпорации, советы директоров – это титулованные люди, это представители династий, как действующих, так и пока что отставных.

И естественно, что существует клерикальный истеблишмент, а за клерикальным истеблишментом стоят уже силы субпросоциального порядка, которые легитимируют этот социальный истеблишмент, который находится в прямой коммуникации с представителями старой традиционной власти. Ну, сейчас это не власть, допустим, а влияние. Вот это традиционный клуб, который включает в себя Далай-Ламу, Папу Римского, монархические дома Европы и не только Европы, потому что британская монархия создала систему, или грибницу аристократии как партию по всему миру, куда входит и Хашимитская династия, и султан Брунея, и раджи Индостана, и микадо Японии. Это колоссальная грибница, которая неочевидна в своем влиянии, в своих ресурсах для широкой публики, но, тем не менее, эти ресурсы, это влияние огромны.

Теперь, есть либеральный клуб. Собственно говоря, его представлять не надо. Триста - четыреста лет назад он сформировался из людей свободных профессий, из адвокатов, врачей, писателей, богемы и так далее. Они через некоторое время приобрели такой политический вес, что оформились как самостоятельная сила. И, более того, они репрезентуют себя через философский дискурс – через Локка, Милля и так далее. Они потом пришли к тому, что сегодня они репрезентуют весь фасад современной западной, и не только западной, цивилизации. Это электоральная система, парламент, политические партии и так далее. Надо сказать, что либеральный клуб делится на несколько потоков, которые в сознании обычного человека как бы даже взаимоисключают друг друга. Например, национал-социалисты Германии принадлежали к либералам, бесспорно. Но и коммунисты Советского Союза или Китая тоже принадлежат к либералам. Буш принадлежит к либералам, и Обама принадлежит к либералам. То есть самые разные, ярко противостоящие друг другу направления, тем не менее, соединены на общей платформе. Вскоре мы опишем, что это за платформа. Она едина, несмотря на такой мощный разброс направлений и брендов.

И, наконец, есть радикальный клуб. Радикальный клуб существовал всегда, только в какой-то период он, скажем так, представлял собой определенную интегрированную в социум касту. Это была воинская каста, в основном. В какой-то момент (в Европе это было с наступлением абсолютистской монархии) началось строительство современных бюрократических механизированных армий, и начался демонтаж воинской касты. В результате, воинская каста была выведена за рамки социума и превратилась в такой мощный бродильный революционный элемент, который интегрирует в себя, конечно, выходцев и из других сословных групп. То есть радикальный клуб – это клуб, который фундаментально бросает вызов истеблишменту сверху донизу. Все эти три клуба апеллируют к молчаливому большинству с тем, чтобы завоевать его внимание и дать ему те необходимые реперные точки, те необходимые пояснения относительно его ситуации, которых трагически этому молчаливому большинству не хватает.

Лозунгами этого активного человечества тоже являются три тезиса: благо, справедливость и счастье. Но они совершенно другие, чем те, что мы описали в случае пассивного человека в традиционном космосе, в традиционном обществе. Они совершенно другие.

Что такое благо? Благо – это лозунг традиционного клуба, и в контексте традиционного клуба благом является снятие противоречий между бесконечным и конечным, между бессмертным и смертным, между индивидуальным человеческим существованием, как вспыхнувшие и гаснувшие на ветру из костра искры, и той фундаментальной бездной, которая представляет собой основу реальности. Снятие противоречий между ними, или встреча конечного с бесконечным в некотором гармоничном союзе, когда снимается это поглощающее конечное противоречие – это есть, с точки зрения традиционного клуба, благо. И это является ценностным гарантом и ценностным ориентиром в сознании тех, кто сегодня представляет собой такой субпросоциальный, надсоциальный позитив, воплощает вектор позитива для массового общества.

Что такое счастье? Счастье – это лозунг сегодня либерального клуба. И это не просто гедонистический тезис. Просто гедонистический тезис понятен: жить хорошо. Скажем, есть такой образ, сравнение: кто такой либерал? Либерал – это тот, который сидит в лобби «Хилтона», за коньяком, с сигарой, с газетой, и ему хорошо, и он не собирается оттуда уходить, и говорит так: мы здесь сидим, и кто придет и оспорит наше право здесь сидеть, мы того порвем. Но это упрощение, на самом деле. Счастье в подлинном смысле слова для либералов… Потому что есть либералы, имеющие религиозное измерение, это не обязательно шкурные атеисты, которые считают, что после меня хоть потоп, вырастет лопух и так далее. Нет, отнюдь. И если брать всю полноту либеральных коннотаций, то счастье – это полнота реализации временного, когда весь максимум возможностей, которые можно реализовать в ограниченной, конечной жизни, конечном существовании, все это достигает максимального самовыражения и утверждения. То есть это некое объединение всех манифестаций временного в законченном совершенстве. Вот это – счастье как политический тезис либерального клуба.

И остается справедливость, которая, напомним, для пассивного человека, предстоящего традиционному обществу, был закон, воплощаемый монархом, на который он надеялся, что с него не сдерут три шкуры за то, что ему дают жить. Справедливость в нынешнем мире – это лозунг радикалов, и он основан на теологии откровения, потому что радикалы, на самом деле, это те, пределом дискурса, ориентации, устремлений которых является теология откровения. Это и есть радикалы, которые исходят, во-первых… Я говорю не то, что они исходят, вот они так думают, а то, что они экзистенциально переживают, они так сделаны, они такими рождаются. Они исходят из того, что а) истиной является то, что отсутствует в нашем опыте и может прийти только через специальное посланничество оттуда, о чем мы ничего не знаем, это абсолютно реально, и это указывает нам на то, что бытие, в которое мы вброшены, основано на ошибке. Фундаментально основано на ошибке. Но не потому, что Творец ошибся, а потому, что он заложил эту ошибку для нас, чтобы мы ее исправили как испытание или экзамен для вас. Вот что нужно понять. Для радикала мир, бытие - это апория. Это, знаете ли, реализация проекта, по поводу которого шутили, а, с моей точки зрения, глубоко инициатическим образом давали некий сигнал схоласты в средние века, когда говорили: может ли Бог создать такой камень, который он не может поднять? Если может, значит, он не может его поднять, значит его могущество ограничено. Если не может создать такой камень, потому что поднимет все равно, тогда его могущество ограничено с этой стороны. Это апория. Нет такой апории, которая не была бы решена. И поэтому существует человек, поставленный наместником божьим на землю, для того чтобы он этот вопрос решил. Эта апория заложена в основание, в структуру бытия. Она должна быть решена. Ошибка должна быть исправлена. Это фундамент радикального видения, который сопрягает свою позицию с темой смысла. Смысл существует только в языке и в мышлении, потому что в созерцании и в экзистенции смысла нет, как нет его в простом самотождественном пребывании в вечности. А есть смысл только там, где бесконечное дление, или дурная бесконечность, ограничено неким жестким пределом, который является вратами в абсолютно иное. И таким образом, смысл связан со справедливостью, справедливость – это утверждение смысла, это исправление ошибки и это лозунг радикального клуба.

Вот три клуба, которые стоят перед лицом вот этого молчаливого большинства, находящегося в броуновском движении. Это очень сложное броуновское движение, потому что есть там так называемый низший средний класс, есть средний средний класс, есть криминал, есть фавелы и гарлемы, падение на уровень которых не предполагает ни при каких обстоятельствах поднятие вверх. То есть очень сложная, громадная структура, которая, на самом деле, имеет очень много в себе от управляемости. Она управляема. Более того, сегодняшний криминал – это прямой инструмент госаппарата во всех странах мира, который через этот криминал, мафию, организованную преступность курирует потенциал молчаливого большинства. Блокирует, курирует, использует и так далее.

Теперь, когда мы подошли к тому, что есть такая ситуация в современном социуме, есть три современных лозунга, или тезиса, или слогана, бренда: благо в традиционалистском клубе, счастье в либеральном и справедливость в радикальном, - мы должны еще упомянуть, что эти три тезиса совершенно непонятны молчаливому большинству. Непонятны, прежде всего, потому, что благо в этом контексте для молчаливого большинства – это метафизика, которую он не воспринимает; счастье в этом контексте – это нереальная и совершенно иллюзорная для него вещь, потому что полнота реализации во временной жизни – это то, что, по определению, у молчаливого большинства нет и быть не может; и справедливость – это то, что для него отсутствует, потому что то, что для него было законом, стало синонимом несправедливости.

А что произошло, когда молчаливое большинство переместилось в современное профаническое общество? Произошло то, что общество это… Помните, в начале я говорил, что была триада, перед которой стоит человек: природа, которая ему грозит, но которая ему дает; общество, которое его защищает от этой природы; и небо, к которому это общество в своем верхнем плане обращается. Но это общество за последние столетия сожрало природу и сожрало небо. Оно стало теперь и природой, и небом. Раньше человек стоял перед природой и просил общество, чтобы оно решило вопрос с его взаимообменом, обменом веществ. А теперь он за благами стоит не перед природой, а перед обществом. Он к обществу апеллирует, чтобы эти блага получить, потому что природа стала теперь просто интеллектуальным измерением или направлением экологического сознания. Она полностью съедена социально. Вы не можете прийти на остров в Тихом океане, вы не можете найти такой пляж или скалу, которая не была бы осмыслена и оформлена в социальном плане, которая не была бы частью дискурса, которая не была бы интегрирована в глобальное антропогенное сознание, антропогенное пространство Земли. Нет вне антропогенности ни одного уголка сегодня, природа целиком съедена обществом.

Что касается неба, небо стало просто внутренней подкладкой общества. Если представить себе, что общество – это шкатулка, то внутренняя обивка этой шкатулки – это то, что раньше было Олимпом. Шелковая, бархатная обивка с ватой. То, что раньше было Олимпом, то, к чему общество апеллировало, то, к чему оно обращалось, куря фимиам, принося жертвы, как к некоему объективному сущностному фактору, оно превратилось в составную часть социума. Благо съедено социумом, как своя такая внутри него существующая интегрируемая вещь. Благо находится в руке Папы Римского, которой он помавает миллионы паломников на площади перед Собором Святого Павла раз в год. Вот этот белый старик, поводящий рукой, - это и есть благо. Оно абсолютно социально, с практической точки зрения огромного большинства людей. То есть, иными словами, бытие съедено социумом. Бытие теперь не является сущностным, независимым фактором, который имеет в себе определенную долю неисследуемого и рационально не объяснимого.

И вот этот остаток, который не расшифрован, и составляет объективную суть онтологии. По крайней мере, у Дунса Скотта, или у Прокла. Сегодняшнее бытие – это целиком социальная онтология. Поэтому человек вместо того, чтобы стоять перед той триадой, что имела место 500 тысяч лет назад, сегодня стоит перед обществом. Перед обществом как природой, обществом как обществом и обществом как небом. И поскольку общество является само благом, поскольку оно само по себе делает закон, который регулирует взимание дани за это благо, поскольку оно предоставляет возможность минутного удовлетворения (иллюзия семьи, иллюзия соседей, иллюзия работы, иллюзия коллектива) вместо того, что имело место у прежнего человека, постольку оно превращается в полную фальсификацию всех тех фундаментальных ценностей, гарантом, критерием, мерилом которых был человек пассивный. То есть закон – это не справедливость, а благо – это некое предъявленная ему извне непонятная фикция, а все остальное – ну да, скажем, либеральное общество не упраздняет институт семьи, как хотели это сделать коммунисты. Одна из версий, крайняя версия либерализма – хотели упразднить институт семьи. Либеральное общество разрушает семью как конкретный факт, прекрасно понимая, что человек молчаливый, человек молчащий, человек обездоленный будет тупо вновь и вновь воссоздавать одну семью за другой, пытаться снова жениться и завести каких-то детей, чтобы у него это получилось до конца его дней, а это будет разваливаться вновь и вновь, потому что созданы такие параметры, в первую очередь, ментальные, при которых это семейное сосуществование совершенно несостоятельно и бессмысленно. Но институт не упраздняется, потому что является постоянной приманкой. И молчаливое большинство в погоне за восстановлением своих когда-то существовавших, но уже давно превратившихся в виртуальные воспоминания ценности, просто используется как мобилизуемый фактор. Ведь семья, которая существует реально, как она существовал двести, тысячу лет назад, демобилизует. Она создает то самое условие счастья, которое превращает человека в такого хоббита, условно говоря. Хоббита в Хоббитоне. А его надо за уши, как кролика, вытащить из его норы и превратить в обитателя мегаполиса, где он включен в броуновское движение. Зачем такому человеку семья? Но институт семьи и иллюзия возможности семьи должна оставаться, и он будет за ней бежать, как осел за привязанным к проволоке сеном, или как белка в колесе. И это то, что мы видим, что происходит в массе европейских стран, в Штатах.

Я, например, знал одного американца, который четыре раза женился, и каждый раз его жёны бросали, унося с собой половину всего состояния. В конце концов, он стал нищим, но продолжает жениться до сих пор, в надежде, что в каком-то из этих браков он, наконец, добьется, выйдет на финишную прямую. Он был миллионером. Он землемер, он карты составляет, очень денежная профессия. У него была компания – сейчас у него нет ничего. Это обычная ситуация.

Короче говоря, мы имеем следующую структуру. То есть мы имеем структуру, которая сегодня построена таким образом, она очень резко отличается от традиционного общества, построенного по типу пирамиды. Следующая моя мысль заключается в том, что традиционное общество – пирамидального типа с фараоном наверху, окруженным жрецами, и сегодняшнее общество, в котором существует закулисный традиционный клуб, фасадный либеральный клуб и оспаривающий все это радикальный клуб, и все это на фоне опять-таки пассивного броуновского движения молчаливого большинства, - все это одно и то же общество, просто две принципиально различные модификации. Почему это одно и то же общество? Почему два общества, которые представляют собой негатив по отношению друг к другу… Это уже как бы задано, позитив и негатив – это фотография одного и того же. А кто этот один и то же? Кто этот хозяин? Этот хозяин – великое существо, которого язычники называют богом, а монотеисты называют Сатаной, или Иблис, если говорить об исламской традиции. Но здесь вот что интересно. Сатана – это, конечно, слово арамейское, или еврейское. Шайтан – кстати, это арабская версия Сатаны. А «иблис» - это, на самом деле, греческое слово «апполос», то есть «Апполон». То есть Бог света. Или Люцифер, или Ахура Мазда. То есть великое существо, сын Неба и Земли в китайской традиции, где существует великая триада – Тянь, Ти, Жень (Небо, Земля, Человек), где человек, как сын Неба и Земли, как великое существо, потому что имеются не наше небо и земля, а метафизические верхнее небо и метафизическая земля. Так вот все эти модификации единого великого существа, с точки зрения монотеиста. Это Сатана. Сатана, которому до времени позволено в целях реализации вот этого провиденциального замысла быть князем мира сего, быть хозяином и игроком проявленного бытия, и он отбрасывает тень на миры. Миры – это как зеркала. Мир – это пространственно-временной континуум. А тень, которая ложится на этот пространственно-временной континуум, в нашем случае, это тень, которая преобразуется в коллективного человека или в социум, который имеет свою задачу установления системы контроля эксплуатации и отчуждения в пользу Сатаны того индивидуального человека, который является конкретным игроком и носителем замысла Всевышнего. Поэтому то, к чему я клоню, это то, что человек, как игрок в пьесе, замышленной великим драматургом Всевышним, единым, и у него нет сотоварищей. Человек в этом смысле является пленником, заключенным, оппонентом, борцом против большого социума со всеми его принципами, позициями, ценностями и идеалами, которые, на самом деле, представляют собой методологию упразднения духа в человеке как наместнике, поставленном Богом на землю. Истинным Богом. И поэтому для того, чтобы реально вести такую борьбу, реально понимать, с чем мы имеем дело, необходима методология политической теологии, которой я очень кратко коснулся, чтобы расшифровывать…

Я, например, считаю, что марксизм был плагиатом. Это был плагиат, синкретический причем, с включениями элементов протестантской теологии в значительной мере, разбавленный платонизмом, пропущенным через Гегеля, но там был такой хороший задор методолога. Все-таки он создал некий – пусть плохой, пусть стремительно устаревающий, пусть крайне частный, но инструментарий какого-то анализа. Ну, пролетариат и буржуазия, ну прибавочная стоимость. Отчуждение – это идея, которую он выразил в 1844 году в философских экономических записках, она была очень перспективна, но ее потом развивали через сто лет такие неомарксисты. Он просто понял, что в его время некому с этим работать, никто это не поймет. Лукаш, Грамши – они потом пришли. А он посмотрел и понял, что рабочий класс – ну, с этим делать нечего. Ну, надо прибавочную стоимость. Поэтому он пошел по пути «Капитала», а эти записки он оставил, их нашли только в 30-тые годы двадцатого века. Но, в принципе, идея скальпельного анализа, анатомии была сама по себе хорошей задумкой, просто плохо исполненной. Я не говорю, что в том, что я изложил, есть какое-то приближение к тому, что надо. Но я считаю, что двигаться надо в направлении превращения теологии, исходя из фундаментальных посылов того, что такое теология и чем она должна быть, в отличие от метафизики и философии, превращения теологии в скальпельный инструмент политического и политэкономического анализа, потому что у этого есть еще и экономическое измерение.

Вот, например, тот же либеральный клуб сегодня, он ведь в политэкономическом смысле делится на два фланга. Есть мировая, международная группировка, связанная с промышленным капиталом, которая делает ставку на крайне правое движение. Она поощряет реакционно-националистические группировки во всем мире – от России до Ирландии, это промышленный капитал, который в своей политической перспективе имеет идею имперско-почвенного строительства. А есть спекулятивно-финансовый капитал, который, с одной стороны, как бы чисто либерален, арелигиозен, такой вот он за все хорошее. Но, с другой стороны, странным образом в местах торжества финансово-спекулятивного капитала происходят обнищания, кризисы, коллапсы, лопание пузырей, пирамид и так далее. Вот есть два крыла, которые сегодня конкурируют друг с другом в условиях, прямо скажем, общего кризиса либерализма, потому что то, что сегодня происходит, это кризис именно либерального клуба, который в значительной степени исчерпал свои политические ресурсы после 1945 года. И есть, безусловно, борьба, которая на примере США видна достаточно отчетливо – между неоконами, скажем, и демократами. Но это только один из примеров. Я считаю, что философия и метафизика сегодня не обеспечивают тот инструментарий, который позволяет нам говорить о провиденциальной динамике большой истории. Только в терминах монотеистического откровения, при этом понимая, что монотеистическое откровение является высшим пиком треугольника, основание которого представляет собой язык и мышление. Вот что я хотел сказать. Спасибо.


Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет