Повесть о преужасной жизни великого гаргантюа, отца пантагрюэля, некогда сочиненная магистром алькофрибасом назье, извлекателе



бет13/25
Дата17.03.2018
өлшемі4.61 Mb.
#21339
түріКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   25

отнюдь не послужившую ей к украшению

Надобно вам знать, что на следующий день приходился великий праздник Тела господня, праздник, когда все женщины наряжаются особенно пышно, и в этот-то самый день наша дама надела прелестное платье из алого атласа и мантилью из очень дорогого белого бархата. Накануне Панург искал, искал, и, наконец, нашел суку в течке, привязал ее к своему поясу, привел к себе в комнату и весь день и всю ночь отлично кормил. Наутро он ее убил, засим извлек из нее то, о чем толкуют греческие геоманты, разрезал на мельчайшие частицы и, спрятав это снадобье в один из самых глубоких своих карманов, отправился в церковь и стал там, где должна была пройти дама с процессией, положенной в этот день по уставу; как же скоро дама вошла в церковь, Панург предложил ей святой воды и весьма любезно с ней поздоровался, а немного погодя, после того как она прочла краткие молитвы, опустился рядом с ней на скамью и вручил ей написанное на бумаге рондо, ниже воспроизводимое: РОНДО На этот раз надеюсь я, что снова Меня вы не прогоните сурово, Как в день, когда, не вняв моим мольбам, Хоть ни делами, ни речами вам Не причинил я ничего дурного, Вы не нашли приветливого слова, Чтоб, облегчая боль отказа злого, Шепнуть мне; "Друг, нельзя быть вместе нам На этот раз". Не скрою я из-за стыда пустого, Что сердце от тоски сгореть готово По той, кто краше всех прекрасных дам, Что хоронить меня придется вам, Коль не дадите мне вскочить в седло вы На этот раз. А пока она раскрывала и читала бумажку, Панург проворно насыпал ей в разные места своего снадобья, преимущественно в складки платья и в сборки на рукавах, и, насыпав, сказал: -- Сударыня! Бедные влюбленные не всегда бывают счастливы. Что касается меня, то я все же надеюсь, что мои бессонные ночи, когда я проплакал все очи от любви к вам, будут мне зачтены за муки в чистилище. Во всяком случае, молите Бога, чтобы он послал мне терпение. Не успел Панург договорить, как псы, почуяв запах снадобья, которым он обсыпал даму, отовсюду набежали в церковь и бросились прямо к ней. Маленькие и большие, гладкие и худые -- все оказались тут и, выставив свои причиндалы, принялись обнюхивать даму и с разных сторон на нее мочиться. Свет не запомнит этакого безобразия! Панург сперва отгонял их, затем, отвесив даме поклон, прошел в дальний придел и стал наблюдать за этой забавой, а мерзкие псы между тем обсикали даме все платье, один здоровенный борзой кобель ухитрился даже написать ей на голову, другие -- на рукава, третьи -- на спину, четвертые -- на башмаки, дамы же, находившиеся рядом, делали отчаянные усилия, чтобы ее спасти. Панург, обратясь к одному из знатных парижан, со смехом сказал: -- Должно быть, у этой дамы течка, а может статься, ее только что покрыл борзой кобель. Удостоверившись, что псы грызутся из-за дамы, словно из-за суки в течке, Панург пошел за Пантагрюэлем. Каждому псу, который попадался ему на дороге, он неукоснительно давал пинка и приговаривал: -- Что ж ты не идешь на свадьбу? Твои товарищи все уже давно там. Скорей, скорей, черт побери, скорей! Придя домой, он сказал Пантагрюэлю: -- Государь! К одной даме, первой красавице города, со всех концов набежали кобели и хотят ее потыкать, -- пойдемте посмотрим. Пантагрюэль охотно согласился и, посмотрев, нашел, что это зрелище очаровательное и доселе не виданное. Но на этом дело не кончилось: во время процессии даму сопровождало более шестисот тысяч четырнадцати псов, доставлявших ей тьму неприятностей, и, куда бы она ни направлялась, всякий раз набегали еще псы и, следуя за ней по пятам, сикали на то место, которого она касалась своим платьем. Представление это привлекло множество зрителей, и они не спускали глаз с собак, прыгавших даме на шею и портивших ей роскошный убор, дама же в конце концов порешила спастись бегством и побежала домой, но -- она от собак, а собаки за ней, а слуги давай гоготать! А когда она вбежала к себе в дом и захлопнула дверь, все собаки, налетевшие сюда издалека, так отделали ее дверь, что из их мочи образовался целый ручей, в котором свободно могли плавать утки, и это и есть тот самый ручей, что и сейчас еще протекает недалеко от Св. Виктора и где Гобелен, пользуясь особыми свойствами собачьей мочи, о коих некогда поставил нас в известность мэтр Орибус, красит материи в пунцовый цвет. На таком ручье с божьей помощью можно было бы и мельницу поставить, но, конечно, не такую, как Базакльская мельница в Тулузе.

ГЛАВА XXIII. О том, как Пантагрюэль, получив известие, что дипсоды вторглись в страну амавротов, выехал из Парижа, и о причине того, почему во Франции такие короткие мили

Малое время спустя Пантагрюэль получил известие, что отец его Гаргантюа унесен феей Морганой в Страну фей, как некогда были унесены Енох и Илия, и что, прослышав об этом, дипсоды перешли границу, опустошили великую страну Утопию и осадили столицу амавротов, вследствие чего Пантагрюэль, ни с кем не попрощавшись, покинул Париж, так как дело было срочное, и прибыл в Руан. Дорогою Пантагрюэль, обратив внимание на то, что во Франции мили гораздо короче, нежели в других странах, спросил Панурга, что служит тому причиной и основанием, Панург же рассказал ему историю, которую приводит Маротус дю Лак, monachus, в Деяниях королей Канарийских, а именно: В древности земли не мерились ни милями, ни милиариями, ни стадиями, ни парасангами, пока наконец король Фарамонд не ввел этого разделения, и вот каким образом: он отобрал в Париже сто красивых и статных молодых людей, неробкого притом десятка, и сто красивых девушек-пикардиек, целую неделю держал их в неге и холе, а затем призвал к себе, каждому из молодых людей дал по девушке, дал денег на расходы и велел идти в разные стороны и там, где они пощекочут своих девиц, класть камень, -- это, мол, и будет миля. И вот молодые люди и их спутницы начали веселое свое путешествие, а так как делать им было нечего, силы же у них были свежие, то и баловались они на каждой меже, -- вот почему французские мили такие короткие. Но потом, когда они много прошли и устали как собаки, а масла в лампах поубавилось, они уже не резвились так часто и довольствовались (я говорю о мужчинах) жалким и несчастным разочком в день. Вот откуда в Бретани, в Ландах, в Германии и других более отдаленных странах такие длинные мили. Существуют и другие предположения, но это мне представляется наиболее правдоподобным. Пантагрюэль был с этим вполне согласен. Из Руана они проследовали в Онфлер, и там Пантагрюэль, Панург, Эпистемон, Эвсфен и Карпалим сели на корабль. И пока в ожидании попутного ветра они конопатили судно, Пантагрюэль получил от одной парижанки, которую он довольно долго содержал, письмо с таким адресом: "Имеющему наибольший успех у красавиц и наименее верному из всех отважных П. Н. Т. Г. Р. Л.".

ГЛАВА XXIV. Письмо, которое привез Пантагрюэлю посланец одной парижанки,


и объяснение слов, начертанных на золотом кольце

Этот адрес привел Пантагрюэля в крайнее изумление; спросив у посланца, как зовут отправительницу, он распечатал письмо, и единственно, что он там обнаружил, это золотое кольцо с брильянтом. Тогда Пантагрюэль позвал Панурга и показал письмо. Панург высказал предположение, что на листе бумаги что-то написано, но только весьма хитроумным способом, и слова-де разобрать невозможно. Дабы узнать, что же это за слова, он поднес лист бумаги к огню на тот случай, если письмо написано раствором нашатыря. Затем он опустил лист бумаги в воду на тот случай, если письмо написано соком молочая. Затем он поднес его к свече на тот случай, если письмо написано луковым соком. Затем он натер его ореховым маслом на тот случай, если письмо написано соком фигового дерева. Затем он натер его молоком женщины, кормившей свою перворожденную дочь, -- на тот случай, если письмо написано кровью жабы. Затем он натер один уголок письма пеплом от гнезда ласточки на тот случай, если оно написано соком иудейской вишни. Затем он натер другой уголок серой из уха на тот случай, если письмо написано желчью ворона. Затем он вымочил письмо в уксусе на тот случай, если оно написано касторовым маслом. Затем он смазал его жиром летучей мыши на тот случай, если оно написано китовой спермой, так называемой серой амброй. Затем он осторожно окунул его в таз с холодной водой и сейчас же вынул -- на тот случай, если оно написано квасцами. Наконец, так и не добившись толку, он подозвал посланца и спросил: -- А что, братец, не дала ли тебе дама, которая тебя сюда послала, какой-нибудь палки? Панург полагал, что здесь кроется та самая хитрость, о которой говорится у Авла Геллия. -- Нет, сударь, -- отвечал посланец. Панург хотел было обрить его, чтобы удостовериться, не написала ли дама свое послание особыми чернилами на его выбритой голове, но, увидев, что волосы у посланца предлинные, отказался от этой мысли, решив, что за столь короткий срок они не могли так отрасти. Тогда он обратился к Пантагрюэлю: -- Клянусь Богом, государь, я не знаю, как тут быть и что мне вам сказать. Дабы увериться, написано что-нибудь на этом листе или нет, я применил некоторые приемы мессера Франческо ди Ньянто, тосканца, у которого есть описание способов чтения тайнописи, я воспользовался тем, что писал по этому поводу Зороастр в Peri grammaton асriton {"О буквах, кои разобрать невозможно" (греч.) } и Кальфурний Басе в De literis illegibilibus {"О буквах, не поддающихся прочтению" (лат.)}, но ровным счетом ничего не обнаружил и полагаю, что все дело в кольце. Давайте посмотрим. Рассмотрев кольцо, они обнаружили на внутренней его стороне надпись на еврейском языке: ЛАМА САВАХФАНИ Тогда они позвали Эпистемона и спросили, что это значит. Эпистемон им ответил, что это слова еврейские и означают-де они: "Для чего Ты меня оставил?" Панург живо смекнул: -- Я понимаю, в чем дело. Видите этот брильянт? Он фальшивый. Вот вам и объяснение того, что хочет сказать дама: Неверный! Для чего меня оставил ты? Пантагрюэль тотчас догадался, -- он вспомнил, что перед отъездом не успел попрощаться со своей дамой, и это его опечалило; он готов был вернуться в Париж единственно для того, чтобы с ней помириться. Эпистемон, однако ж, напомнил ему прощание Энея с Дидоной, а также совет Гераклида Тарентского: когда корабль стоит на якоре, а мешкать с отплытием нельзя, то лучше перерезать канат, нежели тратить время на то, чтобы его развязывать, а потому Пантагрюэлю надлежит-де выбросить это из головы и поспешить в родной город, коему угрожает опасность. И точно: по прошествии часа подул ветер, именуемый норд-норд-вест, корабль на всех парусах вышел в открытое море и несколько дней спустя, миновав Порто-Санто и Мадейру, пристал к Канарским островам. Выйдя из гавани, наши путешественники прошли мимо Капо-Бланко, Сенегала, Зеленого мыса, Гамбрии, Сагреса, Мелли и мыса Доброй Надежды и остановились в королевстве Мелиндском. Выйдя оттуда, они уже при северном ветре прошли мимо Медена, Ути, Удема, Геласима, Острова фей и королевства Ахории; в конце концов они прибыли в гавань Утопии, находившуюся на расстоянии трех миль с небольшим от столицы амавротов. Немного отдохнув на суше, Пантагрюэль сказал: -- Друзья! Город отсюда недалеко. Однако ж, прежде чем идти дальше, давайте обсудим, что нам делать, дабы не уподобиться афинянам, которые сперва действовали, а потом уже совещались. Согласны ли вы жить и умереть со мной? -- Да, сеньор, -- сказали все, -- можете быть в нас уверены, как в своих собственных пальцах. -- В таком случае, -- продолжал Пантагрюэль, -- остается только одно обстоятельство, которое смущает меня и тревожит: я не знаю ни расположения, ни численности неприятельских войск, осадивших город. Вот если б я это знал, я бы чувствовал себя увереннее. Давайте же вместе подумаем, как бы нам это узнать. Все ему дружно ответили: -- Пошлите нас в разведку, а сами подождите здесь. Мы вам сегодня же доставим точные сведения. -- Я берусь проникнуть в лагерь врагов, минуя часовых и караулы, -- объявил Панург, -- да еще и попирую и подерусь с ними, так и оставшись неузнанным, осмотрю орудия, палатки военачальников, пущу пыль в глаза солдатам, и никто не догадается, с кем имеет дело. Меня сам черт в дураках не оставит, потому что я веду свое происхождение от Зопира. -- Я знаю все уловки и все подвиги отважных полководцев и воителей былых времен, все хитрости и тонкости военной науки, -- объявил Эпистемон. -- Я пойду к врагам и если даже буду открыт и разоблачен, то все же сумею от них ускользнуть, да еще нарасскажу им про вас все что угодно, и они мне поверят, потому что я веду свое происхождение от Синона. -- Я перелезу через их окопы, невзирая на караулы и часовых, -- объявил Эвсфен, -- будь они сильны как черт, я все равно переломаю им руки и ноги и пройдусь по их животам, потому что я веду свое происхождение от Геркулеса. -- Я проберусь туда, куда одни только птицы залетают, -- объявил Карпалим. -- Тело у меня до того гибкое, что они оглянуться не успеют, а уж я перескочу через окопы и пройду весь их лагерь; я не боюсь ни копья, ни стрелы, ни самого быстрого коня, будь то Пересев Пегас или лошадка Паколе, -- я уйду от них цел и невредим. Я берусь пройти по лугу и по полю, не примяв ни цветка, ни колоска, потому что я веду свое происхождение от амазонки Камиллы.

ГЛАВА XXV. О том, как Панург, Карпалим, Эвсфен и Эпистемон, сподвижники Пантагрюэля, пустившись на хитрости, уничтожили шестьсот шестьдесят рыцарей



Не успел Карпалим это вымолвить, как показалось шестьсот шестьдесят рыцарей, летевших сюда во весь опор на быстрых конях, -- мчались же они так для того, чтобы поскорее узнать, какой это корабль только что вошел в гавань, и чтобы при благоприятных обстоятельствах захватить всю команду. Тут Пантагрюэль сказал: -- Друзья, спрячьтесь на корабле! Смотрите: вон мчатся наши враги, но я перебью их всех, как скотину, даже если б их было вдесятеро больше. А вы тем временем прячьтесь и постарайтесь приятно провести время. Панург же ему на это возразил: -- Нет, государь, так не годится. Как раз наоборот: идите на корабль вы и возьмите с собой всех остальных, -- я один справлюсь с врагами, только не мешкайте. Идите, идите! Другие на это сказали: -- Он прав, государь. Спрячьтесь, а мы поможем Панургу. Вы сейчас увидите, на что мы способны. Тогда Пантагрюэль сказал: -- Ну что ж, я согласен, но только если неприятель осилит вас, я приду на выручку. Панург между тем снял с корабля два длинных каната и, прикрепив их к палубному кабестану, бросил концы на землю, а из концов сделал два круга: один побольше, другой, внутри первого, поменьше. -- Ступайте на корабль, -- сказал он Эпистемону, -- а когда я подам знак, вы как можно быстрее вертите кабестан и тащите к себе оба каната. Затем он обратился к Эвсфену и Карпалиму: -- А вы, друзья, оставайтесь здесь, встретьте неприятеля лицом к лицу, окажите ему беспрекословное повиновение и сделайте вид, что сдаетесь. Смотрите только не заходите в канатные круги, держитесь от них подальше. Не долго думая, он сбегал на корабль и, схватив пук соломы и бочонок с пушечным порохом, насыпал пороху в канатные круги, а сам с фитилем в руке стал подле них. Рыцари домчались духом, передние прискакали к самому кораблю, однако ж берег был скользкий, и сорок четыре всадника вместе с конями грянулись оземь. Другие всадники, полагая, что передовые встретили сопротивление, подтянулись. Но тут Панург повел с ними такую речь: -- Милостивые государи! Вы, как видно, ушиблись. Вы уж нас извините, хотя мы и не виноваты, -- виновата масленистость морской воды, ведь морская вода всегда бывает жирная. Мы сдаемся на милость победителей. Последние слова повторили за ним два его товарища и Эпистемон, стоявший на палубе. Панург между тем отошел и, увидев, что враги находятся внутри канатных кругов, а его товарищи, давая дорогу рыцарям, толпой нахлынувшим, чтобы посмотреть на корабль и на мореходов, отошли в сторону, внезапно крикнул Эпистемону: -- Тяни! Тяни! В ту же минуту Эпистемон начал вертеть кабестан, вследствие чего оба каната обмотались вокруг коней и легко опрокинули их вместе со всадниками; всадники взялись за мечи и хотели было разрубить канаты, но в это время Панург поджег фитиль, и все они вдруг оказались в огне, словно души, осужденные на вечную муку. Никто не уцелел, ни люди, ни кони, за исключением одного только рыцаря, которого помчал арабский скакун. Карпалим, однако ж, это заметил и с такой быстротою и легкостью пустился за ним в погоню, что тот не успел отъехать на сто шагов, как уже был настигнут; тут Карпалим вскочил на круп его коня, обхватил рыцаря сзади и погнал коня по направлению к кораблю. Удостоверившись, что неприятель потерпел полное поражение, Пантагрюэль возликовал; он не мог надивиться ловкости своих товарищей, расхвалил их и велел им отдохнуть на бережку, славно закусить на вольном воздухе и в мире и согласии хорошенько выпить вместе с пленником, однако ж бедняга пленник был не вполне уверен, что Пантагрюэль не проглотит его целиком, и точно: глотка у Пантагрюэля была до того широкая, что он проглотил бы его так же легко, как вы -- дробинку, и во рту у него пленник занял бы не больше места, чем зерно проса в пасти осла.

ГЛАВА XXVI. О том, как Пантагрюэлю и его товарищам опротивела солонина


и как Карпалим отправился на охоту за дичью

В то время как они угощались, Карпалим сказал: -- Клянусь чревом святого Обжория, неужто мы так и не отведаем дичинки? От солонины страшно пить хочется. Я вам сейчас принесу окорочок одной из тех лошадок, которых мы сожгли, -- это будет довольно вкусное жаркое. Только было он приподнялся, как из чащи леса выбежала на опушку большая красивая козуля, по-видимому привлеченная огнем, который здесь развел Панург. Карпалим, не долго думая, пустился за ней с быстротою арбалетной стрелы и в одну минуту схватил ее; догоняя же козулю, он одновременно поймал на лету руками: Четырех крупных дроф, Семь стрепетов, Двадцать шесть серых куропаток, Тридцать две красных, Шестнадцать фазанов, Девять бекасов, Девятнадцать цапель, Тридцать два диких голубя, а ногами убил; Штук десять -- двенадцать то ли зайчиков, то ли кроликов, выскочивших из нор, Восемнадцать "пастушков", ходивших парочками, Пятнадцать вепрят, Двух барсуков, Трех крупных лисиц. Хватив козулю кривой саблей по голове, он убил ее, взвалил себе на плечи, подобрал зайцев, "пастушков" и вепрят и, приблизившись на такое расстояние, откуда его можно было услышать, крикнул: -- Панург, дружище! Уксусу, уксусу! Добрый Пантагрюэль при этом подумал, что Карпалима тошнит, и велел налить ему уксусу. Панург, однако, живо смекнул, что тут пахнет зайчатиной, и точно: мгновение спустя он уже показывал доблестному Пантагрюэлю на отличную козулю, которую Карпалим нес на плечах, и на зайцев, которыми был увешан весь его пояс. Эпистемон нимало не медля смастерил во имя девяти муз девять деревянных вертелов античного образца, Эвсфен занялся сдиранием шкур, Панург поставил два седла, которые прежде принадлежали рыцарям, таким образом, что из них получилось нечто вроде жаровни, обязанности повара были возложены на пленника, и он изжарил дичь на том же самом огне, в котором сгорели рыцари. И пошел у них пир горой. Все ели до отвала. Любо-дорого было смотреть, как они лопали. Наконец Пантагрюэль сказал: -- Подвязать бы каждому из вас к подбородку по две пары бубенчиков, а мне колокола с пуатьерской, реннской, турской и камбрейской звонниц, -- то-то славный концерт закатили бы мы, работая челюстями! -- Давайте лучше поговорим о деле, -- вмешался Панург, -- о том, как бы нам одолеть врагов. -- И то правда, -- молвил Пантагрюэль. Тут он обратился к пленнику: -- Друг мой! Скажи нам всю правду, не лги ни в чем, если не хочешь, чтобы мы с тебя с живого содрали шкуру, ибо знай: я глотаю живых детей. Расскажи нам все, что тебе известно о расположении, численности и силах вашего войска. На это ему пленник ответил так: -- Узнайте же, государь, всю правду. В нашем войске числится триста на диво громадных великанов в каменных латах, -- впрочем, за вами им все же не угнаться, кроме разве одного, который ими командует, по имени Вурдалак, и которому служат доспехами наковальни циклопов; сто шестьдесят три тысячи пехотинцев, облаченных в панцири из кожи упырей, -- все люди сильные и храбрые; одиннадцать тысяч четыреста латников, три тысячи шестьсот двойных пушек, осадным же нашим орудиям и счету нет; затем девяносто четыре тысячи подкопщиков и сто пятьдесят тысяч шлюх, красивых, как богини... -- Вот это я люблю! -- ввернул Панург. -- Среди них есть амазонки, уроженки Лиона, парижанки, есть из Турени, Анжу, Пуату, есть нормандки, немки, -- коротко говоря, представительницы всех стран и всех наречий. -- Так, так, -- сказал Пантагрюэль, -- ну, а король тут, с войском? -- Как же, государь, -- отвечал пленник, -- он сам, своею собственной персоной, находится здесь, и величаем мы его Днархом, королем дипсодов, что значит жаждущие, ибо вам еще не приходилось видеть людей, так сильно жаждущих и так охотно пьющих, как мы, а его палатку охраняют великаны. -- Довольно, -- сказал Пантагрюэль. -- Ну как, друзья мои, пойдете вы со мною на них? Панург же ему ответил так: -- Разрази Господь того, кто вас бросит! Я надумал, как мне перебить их всех, ровно свиней. А чтобы кто-нибудь из них ушел от меня целехонек -- это уж черта с два! Одно меня только смущает... -- Что же именно? -- осведомился Пантагрюэль. -- Как бы мне ухитриться за один день перепробовать всех девок и чтобы ни одна не ускользнула, пока я не натешусь ею всласть? -- Ха-ха-ха! -- рассмеялся Пантагрюэль. А Карпалим сказал: -- Ишь ты, черт! Я тоже себе парочку облюбую, ей-ей облюбую! -- А я хуже вас, что ли? -- заговорил Эвсфен. -- Я с самого Руана пощусь, а ведь стрелка-то у меня подскакивала н до десяти и до одиннадцати, и сейчас она еще тугая и твердая, как сто чертей. -- Вот мы тебе и дадим самых дородных и жирных, -- рассудил Панург. -- Что такое? -- воскликнул Эпистемон. -- Все будут кататься, а я буду осла водить? Какого дурака нашли! Мы будем действовать по закону военного времени: Qui potest cарете capiat { Кто может ухватить, пусть хватает (лат.)}. -- Да нет, зачем же, -- возразил Панург, -- осла привяжи, а сам катайся, как все. Добрый Пантагрюэль засмеялся и сказал: -- Вы делите шкуру неубитого медведя. Боюсь, что еще и стемнеть не успеет, а у вас уже пропадет охота строгать, и что на вас самих покатаются пики и копья. -- Баста! -- воскликнул Эпистемон. -- Я вам их пригоню, а вы уж их жарьте, парьте, делайте из них фрикасе, кладите в начинку. Их меньше, чем было у Ксеркса, ибо его войско насчитывало триста тысяч воинов, если верить Геродоту и Помпею Трогу, а между тем Фемистокл с горсточкой бойцов разгромил Ксеркса. Так не предавайтесь же, Бога ради, унынию! -- Начхать нам на них! -- сказал Панург. -- Я один своим гульфиком смету с лица земли всех мужчин, а святой Дыркитру, который обитает у меня в гульфике, поскоблит всех женщин. -- Ну, друзья мои, в поход! -- молвил Пантагрюэль.

ГЛАВА XXVII. О том, как Пантагрюэль воздвиг трофейный столп в память их подвига,



а Панург -- другой, в память зайцев, как из ветров Пантагрюэля народились маленькие мужчины, а из его газов -- маленькие женщины,
и как Панург сломал на двух стаканах толстую палку -- Прежде чем мы отсюда уйдем, -- объявил Пантагрюэль, -- я хочу в память подвига, ныне совершенного нами, воздвигнуть здесь изрядный трофейный столп. Тут все они, взыграв духом, с пением деревенских песен поставили высокий столп и к нему привесили седло, конский налобник с плюмажем, стремена, шпоры, кольчугу, полный набор стальных доспехов, топор, рапиру, железную перчатку, булаву, кольчужные ластовицы, наколенники, ожерелье, -- словом, все приспособления, необходимые для того, чтобы воздвигнуть триумфальную арку или же трофейный столп. Затем, дабы увековечить сей подвиг, Пантагрюэль начертал следующую победную песнь: Здесь храбрецы сражались вчетвером И, словно Фабий или Сципион, Смекалкой победив, а не мечом, Сумели взять противника в полон, Хоть в налетевший вражий эскадрон Шестьсот и шестьдесят рубак входило. Ферзи, туры и пешки всех времен! Запомните, что ум грозней, чем сила, Ибо повсеместно Каждому известно, Что к победе рать Лишь Творец небесный Мудро и чудесно Властен направлять, Что верх в бою нам может дать Лишь Вседержитель бестелесный И что на Бога уповать Всегда обязан воин честный. Пока Пантагрюэль сочинял вышеприведенные стихи, Панург насадил на высокий столп сперва рога, шкуру и переднюю правую ногу козули, потом уши трех зайчат, спинку кролика, челюсти матерого зайца, крылья пары дроф, лапки четырех голубей, склянку с уксусом, рожок, куда они клали соль, деревянный вертел, шпиговальную иглу, старый дырявый котел, соусник, глиняную солонку и бовезский стаканчик. И в подражание стихотворной надписи на Пантагрюэлевом трофейном столпе он написал следующее: Здесь четверо пьянчужек, сев кружком, Сумели нанести такой урон Бутылкам, флягам, бурдюкам с вином, Что даже Бахус был бы изумлен; Был ими жирный заяц поглощен, Чья плоть им брюхо доверху набила. Так сильно сдобрен уксусом был он, Что от восторга рожи им скривило, Ибо интересно, Важно и уместно Объедалам знать, Что в желудке тесно От дичины пресной Тотчас может стать, Что без вина обед жевать -- Страшней и горше муки крестной, Что к зайцу уксус не подать -- Всегда для повара нелестно. Наконец Пантагрюэль сказал: -- Пора, друзья мои! Загуляли мы с вами, а между тем вряд ли великие чревоугодники способны на ратные подвиги. Нет лучше тени, чем тень от знамени, лучше пара, чем пар от коня, лучше звона, чем звон доспехов. При этих словах Эпистемон усмехнулся и сказал: -- Нет лучше тени, чем тень от кухни, лучше пара, чем пар от пирога, и лучше звона, чем звон чаш. Панург же на это сказал: -- Нет лучше тени, чем тень от полога, лучше пара, чем пар от женских грудей, и лучше звона, чем звон мужских доспехов. С этими словами он встал, пукнул, подпрыгнул, присвистнул, а затем весело и громко крикнул: -- Да здравствует Пантагрюэль! Пантагрюэль последовал примеру Панурга, но от звука который он издал, земля задрожала на девять миль в окружности, и вместе с испорченным воздухом из него вышло более пятидесяти трех тысяч маленьких человечков -- карликов и уродцев, а из выпущенных им газов народилось столько же маленьких горбатеньких женщин, каких вы можете встретить всюду: ростом они бывают не выше коровьего хвоста, а в ширину не больше лимузинской репы. -- Что такое? -- воскликнул Панург. -- Неужто ваши ветры столь плодовиты? Истинный Бог, премилые вышли уродцы и премилые пер...... то бишь горбуньи! Надо бы их поженить -- они наплодят слепней. Пантагрюэль так и сделал: он назвал их пигмеями и отослал жить на ближний остров, и там они с тех пор сильно размножились, однако журавли ведут с ними беспрерывную войну, а те храбро защищаются, ибо эти человеческие огрызки (в Шотландии их называют "ручками от скребков") чрезвычайно вспыльчивы. Физическую причину этого должно искать в том, что сердце у них находится около самого заднего прохода. Тем временем Панург взял два стакана одинаковой величины, доверху наполнил их водой, один стакан поставил на одну скамью, другой, на расстоянии пяти футов, на другую, потом взял копьецо в пять с половиной футов длиной и положил его на стаканы так, чтобы концы копья касались только самых краев. Затем он взял здоровенный кол и, обратясь к Пантагрюэлю и его сподвижникам, молвил: -- Посмотрите, господа, как легко достанется нам победа над врагом. Подобно тому как я сломаю копьецо прямо на стаканах, не расколотив их при этом и не разбив, более того: не пролив ни капли воды, так же точно мы проломим головы дипсодам, не будучи сами ранены и вообще без всяких с нашей стороны потерь. А чтобы никто не подумал, что здесь какое-нибудь колдовство, я попрошу вас, -- примолвил он, обратясь к Эвсфену, -- ударить что есть мочи вот этим колом в самую середину. Эвсфен ударил и расколол копьецо на две совершенно равные части, причем из обоих стаканов не пролилось ни капли воды. Панург же сказал: -- Я еще и не то умею! Вперед! Нам бояться нечего!

ГЛАВА XXVIII. О том, каким необыкновенным способом Пантагрюэль одержал победу над дипсодами и великанами



После всех этих разговоров Пантагрюэль позвал пленника и тут же отпустил его. -- Иди в свой лагерь, к своему королю, -- сказал он, -- расскажи обо всем, что ты здесь видел, и предупреди, что завтра в полдень я буду у него пировать, ибо как скоро придут мои галеры, -- а это будет, самое позднее, завтра утром, -- я с помощью миллиона восьмисот тысяч воинов и семи тысяч великанов, -- великаны же эти, все как на подбор, ростом еще выше меня, -- докажу твоему королю, как безрассудно и неразумно он поступил, напав на мою державу. Что к нему идет морем войско, это он все выдумал. Пленник же ему сказал, что отныне он его верный раб, что он был бы счастлив никогда не возвращаться в свой лагерь и предпочел бы сражаться на стороне Пантагрюэля против своих, если б только Пантагрюэль это ему позволил. Пантагрюэль, однако ж, не согласился; он велел пленнику немедленно отправляться и идти туда, куда ему было приказано, дал ему баночку с молочаем и зернами красного перца, вымоченными в водке, и велел отнести это королю и сказать, что если король способен съесть хотя бы унцию этого компота, ничем не запивая, значит он смело может вступить с Пантагрюэлем в единоборство. Тут пленник, простирая к Пантагрюэлю руки, стал молить, чтобы он пощадил его во время битвы. Пантагрюэль же ему сказал: -- Передай своему королю то, что я тебе велел, а затем возложи все надежды на Бога, и Он тебя не оставит. Уж на что я могуч, -- сам видишь, -- и рать у меня неисчислимая, а все же я не надеюсь ни на силу, ни на ловкость свою; все мое упование -- на Бога, заступника моего, ибо Он никогда не оставит тех, кто все надежды свои и помыслы возносит к Нему. Услышав такие речи, пленник стал просить Пантагрюэля взять с него умеренный выкуп. Пантагрюэль же на это ответил, что его цель не грабить и не обирать людей, но, напротив, обогащать их и отпускать на свободу. -- Ступай себе с Богом, -- сказал Пантагрюэль, -- и избегай дурного общества, а то недолго и до беды. Когда пленник ушел, Пантагрюэль обратился к своим соратникам: -- Друзья мои! Я наговорил пленнику, что к нам морем движется войско, и дал понять, что нападем мы на них не раньше завтрашнего полудня, -- это я для того, чтобы они, убоявшись великого нашествия, порешили укрепиться и привести весь лагерь в боевую готовность к завтрашнему утру. Между тем истинное мое намерение заключается в том, чтобы напасть на них примерно в первосонье. Но оставим Пантагрюэля с его апостолами и поговорим о короле Анархе и его войске. Пленник, прибыв к месту своего назначения, явился к королю и рассказал ему о том, как пришел огромный великан по имени Пантагрюэль, как он разгромил и сжег шестьсот пятьдесят девять рыцарей, и только он один, мол, спасся, дабы уведомить обо всем короля, помянутый же великан приказал передать королю, чтобы завтра в полдень тот ждал его к обеду, ибо великан как раз в это время собирается на него напасть. Затем пленник вручил королю баночку с вареньем. Но едва король проглотил одну ложечку, в ту же секунду горло ему словно огнем обожгло: на язычке образовался нарыв, а язык облупился, и каких-каких средств ему ни давали, ничто не помогало, он все только пил без конца, а чуть отведет стакан от губ -- язык у него опять горит. Пришлось беспрестанно вливать ему в глотку вино через воронку. Глядя на него, военачальники, паши и телохранители также решились отведать этого снадобья, -- они желали удостовериться, подлинно ль оно возбуждает такую жажду, но и с ними произошло то же, что с королем. И все они так лихо натянулись, что по всему лагерю прошел слух: кто-то, дескать, возвратился из плена и сказал, что завтра утром надобно ожидать нападения, а по сему, дескать, случаю король и его военачальники готовятся к бою и то и знай опрокидывают да опрокидывают. А за ними и все войско насосалось, нализалось и нарезалось. Словом, перепились до того, что прямо посреди лагеря повалились спать как свиньи. А теперь возвратимся к доброму Пантагрюэлю и расскажем о том, как он повел себя при сложившихся обстоятельствах. Покинув то место, где был воздвигнут трофейный столп, Пантагрюэль вместо посоха взял в руку мачту со своего корабля, нагрузил на марс двести тридцать семь бочонков анжуйского белого вина, вывезенного из Руана, привязал к поясу чан с солью, который ему было так же легко нести, как женам ландскнехтов корзиночки с провизией, и вместе со своими сподвижниками тронулся в путь. Когда они были уже недалеко от вражьего стана, Панург сказал Пантагрюэлю: -- Хотите, государь, сделать доброе дело? Снимите с марса анжуйское белое и давайте разопьем его по-бретонски. Пантагрюэль охотно согласился, и они так славно выпили, что во всех двухстах тридцати семи бочонках не осталось ни единой капли, -- только Панург успел наполнить про запас фляжку из турской вываренной кожи (он называл эту фляжку своим vade тесит { Иди со мной (лат.)}), да еще осталось на донышке винной гущи для уксуса. Когда же все они как следует наклюкались, Панург дал Пантагрюэлю какого-то чертова снадобья, составленного из литонтрипона, нефрокатартикона, айвового варенья со шпанскими мушками и прочих мочегонных средств. Наконец Пантагрюэль сказал Карпалиму: -- Идите в город, взберитесь, как крыса, по стене, -- это вы отлично умеете, -- и скажите горожанам, чтобы они сей же час выступили и как можно скорее ринулись на врага, а затем спуститесь, возьмите горящий факел и подожгите все вражеские палатки и шатры. Затем крикните во весь свой громоподобный голос и пускайтесь наутек. -- Так, -- заметил Карпалим, -- а что, если я вдобавок заклепаю все их орудия? -- Нет, нет, -- возразил Пантагрюэль, -- лучше подожгите их пороховые склады. Карпалим повиновался, немедленно отбыл и в точности исполнил все, что ему приказал Пантагрюэль, после чего из города выступили находившиеся там воины. Поджигая палатки и шатры, Карпалим до того осторожно шагал по телам спящих, что никто из них не проснулся, -- все по-прежнему храпели и спали крепким сном. Пробравшись к тому месту, где находилась вражеская артиллерия, он поджег все боевые припасы, и это могло для него кончиться дурно. Пламя занялось так быстро, что бедный Карпалим чуть было не сгорел, и, если б не поразительное его проворство, он бы изжарился, как поросенок; все его спасение было в том, что он помчался легче стрелы, пущенной из арбалета. Миновав окопы, Карпалим так дико закричал, что можно было подумать, будто все черти сорвались с цепи. От его крика проснулись враги, но знаете ли как? Они проснулись такие очумелые, словно их разбудил звон к утрене, -- в Люс сонском краю этот звон называют почеши себе промеж ног. Тем временем Пантагрюэль стал сыпать из чана соль, а так как враги спали с раскрытыми и разинутыми ртами, то он забил им солью глотки, отчего бедняги заперхали, как бараны, и завопили: -- Ах, Пантагрюэль, из-за тебя все у нас внутри горит! Тут Пантагрюэлю неожиданно захотелось помочиться, ибо на него оказало действие Панургово снадобье, и он так обильно оросил и полил лагерь противника, что находившиеся здесь люди все до одного утонули, -- это был самый настоящий потоп, распространившийся на десять миль в окружности, и в истории говорится, что если б тут была еще огромная кобыла Пантагрюэлева отца и столько же напрудила, то потоп был бы еще страшнее, чем при Девкалионе, ибо всякий раз, как она мочилась, появлялась река побольше Роны и Дуная. Увидев это, вышедшие из города сказали: -- Они умерли лютой смертью. Смотрите, сколько крови! Однако они ошибались -- при свете пылающих шатров и бледном сиянии луны они приняли мочу Пантагрюэля за кровь врагов. Враги же, пробудившись и увидев с одной стороны пожар, а с другой наводнение и мочепотоп, не знали, что сказать и на что подумать. Одни говорили, что настал конец света и Страшный суд и что теперь все сгорит, другие -- что их преследуют Нептун, Протей, Тритон и прочие морские божества и что это в самом деле соленая морская вода. О, кто бы мог теперь рассказать, как Пантагрюэль обошелся с тремястами великанов! О моя Муза, о Каллиопа, о Талия! Вдохнови меня, укрепи мой дух, ибо где мне взять слов для описания этой грозной битвы? Вот он, камень преткновения для логически мыслящего человека, вот она, настоящая-то ловушка, вот она, трудность непреодолимая! Мне бы теперь бокал лучшего вина, какое когда-либо пили те, что будут читать правдивую эту историю!

ГЛАВА XXIX. О том, как Пантагрюэль сокрушил триста великанов,


закованных в каменные латы, и предводителя их Вурдалака

Великаны, видя, что их лагерь затоплен, со всеми предосторожностями вынесли короля Анарха из крепости на своих плечах, подобно тому как Эней вынес отца своего Анхиза из пылающей Трои. Панург, завидев их, сказал Пантагрюэлю: -- Глядите, государь, -- великаны идут. Огрейте-ка вы их по старинке, со всего размаху, своею мачтой, -- сейчас самое время выказать доблесть, а мы тоже от вас не отстанем: ручаюсь вам, что я перебью их немало. В самом деле, Давид без особых усилий убил Голиафа, ну, а я-то справился бы с дюжиной таких, как Давид: ведь он тогда еще был маленький за...нец, так неужели же я не разделался бы с дюжиной Давидов? И потом еще этот жирный блудник Эвсфен, -- силы у него, как у четырех быков, он тоже не будет из себя неженку строить. Смелее, бейте их чем ни попадя! Пантагрюэль же ему сказал: -- Смелости-то у меня больше, чем на пятьдесят франков, да это еще не все. Сам Геркулес не решался идти против двоих. -- Изволили в кувшин пукнуть, -- заметил Панург. -- Сравнивать себя с Геркулесом! Да у вас в зубах больше силы, а в заднице больше ума, нежели у Геркулеса во всем теле и в душе, ей-Богу! Человек стоит столько, во сколько он сам себя ценит. Меж тем как они вели этот разговор, приблизился Вурдалак со всеми своими великанами, и как скоро он увидел, что Пантагрюэль один, тот же час возымел дерзновенное и безрассудное намерение убить этого человечишку и сказал своим соратникам-великанам: -- Эй вы, потаскуны несчастные! Клянусь Магометом, если кто-нибудь из вас вздумает схватиться вот с этим, вы у меня умрете лихою смертью. Дайте мне сразиться с ним одному, а вам зато любопытно будет на нас посмотреть. Тут все великаны вместе с королем отошли поближе к бутылкам, а Панург и его товарищи последовали их примеру; при этом Панург сделал вид, что болен дурной болезнью; шея и пальцы у него будто бы задергались, и он хриплым голосом заговорил: -- Мы больше не воюем с вами, друзья, ей-же-ей, не воюем! Позвольте нам подкрепиться вместе с вами, пока будут мериться силами наши главари. Король и великаны охотно разделили с ними трапезу. За едой Панург стал рассказывать им предания Турпина, сказания о чудесах святителя Николая и сказки Аиста. Вурдалак между тем вышел на Пантагрюэля с палицей из халибской стали; весила эта стальная палица девять тысяч семьсот квинталов два квартерона и оканчивалась тринадцатью алмазными остриями, из коих самое маленькое равнялось по величине самому большому колоколу Собора Парижской Богоматери, а если и было немножко поуже, то разве на ноготок, или в крайнем случае, чтоб вам сказать -- не соврать, на спинку того ножичка, который называется ухорезом, но уж больше -- ни-ни! И была эта палица заколдована, так что ее никоим образом нельзя было сломать, -- напротив: она сама ломала все, к чему бы ни притронулась. И вот когда Вурдалак, рассвирепев, стал наступать, Пантагрюэль, возведя очи горе, всецело поручил себя воле Божией и дал следующий обет: -- Господи Боже, избавитель мой и спаситель! Ты видишь мою беду. Меня привело сюда свойственное всем людям рвение, ибо Ты сам заповедал нам охранять и защищать себя, своих жен, детей, отчизну и семью -- все, кроме того, что является Твоим личным делом, дело же это есть вера, ибо в такого рода деле Ты не желаешь иметь никаких Других помощников, кроме католического исповедания и верности Твоему учению, и Ты воспретил нам применять в сем случае какое бы то ни было оружие и какие бы то ни было средства обороны, понеже Ты всемогущ, и когда речь идет о Твоем деле, когда посягают на Твое право. Ты сам себя защищаешь так, что лучше и желать невозможно, -- Ты, кому подвластны тысячи тысяч сотен миллионов ангельских сил, а ведь наименьший из ангелов Твоих способен истребить весь род человеческий и подвигнуть небо и землю по Твоему произволению, каковую Твою кару испытал на себе стан Сеннахериба! Если же Тебе будет угодно прийти мне сейчас на помощь, ибо на Тебя одного возлагаю я все упование мое и все надежды, то обещаю Тебе, что во всех землях, как в Утопии, так и в других странах, коими я буду владеть и править, я велю проповедовать Твое святое Евангелие так, чтобы оно доходило во всей своей чистоте, простоте и подлинности, ересь же кучки папистов и лжепророков, отравивших весь мир своими чисто человеческими нововведениями и извращенными вымыслами, будет у меня искоренена. Тогда с неба раздался голос: Hoc fac et vinces, то есть: "Делай так -- и победишь". Тут Пантагрюэль, видя, что Вурдалак с разинутой пастью идет на него, бесстрашно ринулся ему навстречу и, полагая, что диким криком он нагонит на него страху, как учили лакедемоняне, заорал во всю мочь: -- Смерть тебе, паскуднику, смерть! Вслед за тем из чана, что висел у него за поясом, он высыпал на Вурдалака восемнадцать с лишним бочонков и одну кадку соли, и соль набилась Вурдалаку в рот, в гортань, в нос и в глаза. Вурдалак, озверев, взмахнул палицей, собираясь раскроить Пантагрюэлю череп. Пантагрюэль, однако ж, был увертлив, глаза его отличались зоркостью, а ноги быстротой. Левою ногою он сделал шаг назад, и удар пришелся не по нему, а по чану, который и раскололся на четыре тысячи восемьдесят шесть кусков, а остаток соли высыпался прямо на землю. Тут Пантагрюэль, орудуя своей мачтой, как секирой, толстым ее концом кольнул Вурдалака повыше соска и, отведя мачту влево, нанес ему еще режущий удар между шеей и панцирем. Затем, сделав выпад правой ногой, он другим концом мачты ткнул ему в пах; при этом он сломал марс, и из трех, не то из четырех бочек, которые там еще оставались, вылилось вино, при виде коего Вурдалак заключил, что Пантагрюэль проткнул ему мочевой пузырь, ибо вытекшее вино Вурдалак принял за собственную мочу. Пантагрюэль, однако ж, этим не удовольствовался, -- он хотел было отвести мачту и еще раз ударить, но в это время Вурдалак, подняв палицу, выступил вперед с намерением обрушить ее на Пантагрюэля. И точно: он нанес такой сокрушительный удар, что если б сам Господь не помог доброму Пантагрюэлю, Вурдалак рассек бы его от макушки до селезенки, однако Пантагрюэль успел увернуться: удар пришелся правее, и Вурдалакова палица, врезавшись в высокую скалу, на шестьдесят три с лишним фута ушла в землю, а из скалы поднялся к небу столб пламени, обхватом своим равный девяти тысячам шести бочкам. Видя, что Вурдалак возится со своею палицею и никак не может вытащить ее из утеса, Пантагрюэль налетел на него и чуть было не снес ему голову напрочь, но, на беду, мачта его дотронулась до рукояти Вурдалаковой палицы, а палица, как известно, была заколдована. Вследствие этого мачта Пантагрюэля переломилась на расстоянии трех пальцев от того места, за которое он ее держал, Пантагрюэль же с видом литейщика, у которого от колокола остались одни черепки, крикнул: -- Эй, Панург, где ты? Услышав крик, Панург обратился к королю и его великанам: -- Если их не разнять, -- ей-Богу, они друг дружку на смерть уходят! Великаны, однако ж, веселились, как на свадьбе. Тут Карпалим двинулся было на выручку своему господину, но один из великанов остановил его: -- Клянусь Гольфарином, Магометовым племянником: если ты сделаешь еще один шаг, я суну тебя в задник моих штанов вместо свечки. Кстати, у меня запор, и испражняюсь я не иначе, как со скрежетом зубовным. Пантагрюэль между тем, лишившись своего оружия, схватил обломок мачты и давай охаживать великана, но великану было так же больно, как наковальне, если вы дадите ей щелчка. Наконец Вурдалак тащил, тащил, да и вытащил палицу и стал замахиваться ею на Пантагрюэля, а Пантагрюэль не стоял на месте -- он ловко увертывался от его ударов; когда же Вурдалак пригрозил ему: "Погоди, злодей, сейчас я из тебя начинку сделаю! Полно тебе насылать жажду на бедных людей!" -- Пантагрюэль с такой силой пхнул его ногой в живот, что Вурдалак грохнулся вверх тормашками, а Пантагрюэль проволок его еще по земле такое расстояние, какое может пролететь пущенная из лука стрела. У Вурдалака пошла горлом кровь. -- Магомет! Магомет! Магомет! -- вопил он. Услышав его крик, все великаны вскочили, однако Панург остановил их: -- Не ходите, господа! Поверьте мне: наш предводитель сошел с ума и бьет не глядя, куда попало. Вам от него не поздоровится. Но великаны, видя, что у Пантагрюэля нет больше мачты, не послушались Панурга. Завидев великанов, Пантагрюэль схватил Вурдалака за ноги и поднял его над головой, словно пику, а так как доспехами Вурдалаку служили наковальни, то, начав им колошматить великанов, одетых в каменные латы, он расколотил их всех, будто каменщик, которому нужно набить побольше щебня, так что ни один из них перед ним не устоял, -- каменные их доспехи ломались с таким ужасающим грохотом, что мне невольно вспомнилось, как в Бурже растаяла на солнце большая Масляная башня св. Стефана. Панург, Карпалим и Эвсфен тем временем прирезывали валявшихся на земле. Ручаюсь вам, что не уцелел никто. При взгляде на Пантагрюэля можно было подумать, что это косец, который своею косой (сиречь Вурдалаком) косит траву на лугу (сиречь великанов). От такого фехтования Вурдалак приказал долго жить. Произошло это, когда Пантагрюэль хватил им великана по имени Рифландуй, закованного в броню из песчаника, осколок же этой брони начисто снес голову Эпистемону; надобно заметить, что большинство великанов носило более легкие доспехи: кто -- из туфа, кто -- из шифера. Наконец, видя, что все враги перебиты, Пантагрюэль размахнулся что было силы и зашвырнул труп Вурдалака прямо в город, и упал Вурдалак на главную площадь, шлепнулся животом, как лягушка, и придавил обгорелого кота, мокрую кошку, ощипанную утку и взнузданного гуся.

ГЛАВА XXX,. повествующая о том, как Панург искусно вылечил Эпистемона,


не сносившего своей головы, а равно и о бесах и о душах,
осужденных на вечную муку

После окончательного разгрома великанов Пантагрюэль приблизился к тому месту, где стояли бутылки, кликнул Панурга и других, и все предстали перед ним целыми и невредимыми, за исключением Эвсфена, которому один из великанов слегка поцарапал лицо в то время, как Эвсфен перерезал ему горло, и Эпистемона, который вовсе не явился, чем Пантагрюэль был так опечален, что хотел даже наложить на себя руки. Панург, однако ж, ему сказал: -- Полно, государь, обождите немного, мы поищем его среди мертвецов и посмотрим, как обстоит дело. Стали искать и наконец нашли: Эпистемон, мертвый, держал в руках свою окровавленную голову. При виде этого Эвсфен воскликнул: -- О злая смерть! Ты похитила у нас лучшего из людей! При этих словах Пантагрюэль, загрустив так, как не грустил еще ни один человек на свете, встал и сказал Панургу: -- Ax, мой друг! Пророчество ваших двух стаканов и копья обмануло нас! Панург же на это сказал: -- Не плачьте, друзья! Он еще теплый. Я его вылечу, и он у меня будет таким здоровым, каким никогда не был прежде. С этими словами Панург взял в руки Эпистемонову голову и, чтобы она не остыла, положил ее себе прямо на гульфик. Эвсфен и Карпалим, не обольщая себя надеждой, что Эпистемон оживет, а единственно для того, чтобы Пантагрюэль на него посмотрел, отнесли его тело туда, где они бражничали. Панург, однако ж, их одобрил: -- Даю голову на отсечение, что я его вылечу. (Обычный заклад всех сумасбродов!) Довольно слезы лить, лучше помогите-ка мне! Он тщательно обмыл отличным белым вином сначала шею, потом голову убитого, присыпал их диадермическим порошком, который всюду носил с собой в одном из карманчиков, затем смазал какой-то мазью и, дабы Эпистемон, избави Бог, не стал вертишейкой, -- а таких людей Панург ненавидел смертельной ненавистью, -- приладил голову к туловищу так, что вена пришлась к вене, сухожилие к сухожилию, позвонок к позвонку. Чтобы голова не отвалилась, он сделал стежков пятнадцать -- шестнадцать по всей шее и слегка смазал по шву мазью, которую он называл воскресительной. Вдруг Эпистемон вздохнул, потом открыл глаза, потом зевнул, потом чихнул, потом изо всех сил трахнул. -- Вот теперь я могу сказать наверное, что он здоров, -- объявил Панург и дал Эпистемону стакан забористого белого вина со сладким сухарем. Так искусно был вылечен Эпистемон; он только хрипел после этого недели три с лишним, да еще привязался к нему сухой кашель, но и кашель в конце концов прошел благодаря возлияниям. Эпистемон сейчас же заговорил и, сообщив, что видел чертей, запросто беседовал с Люцифером и хорошенько подзакусил в аду, а также в Елисейских полях, решительно объявил, что черти -- славные ребята. Перейдя же к рассказу о грешниках, он выразил сожаление, что Панург слишком рано вернул его к жизни. -- Мне было весьма любопытно на них поглядеть, -- признался он. -- Да что ты говоришь! -- воскликнул Пантагрюэль. -- Обходятся с ними совсем не так плохо, как вы думаете, -- продолжал Эпистемон, -- но только в их положении произошла странная перемена: я видел, как Александр Великий чинил старые штаны, -- этим он кое-как зарабатывал себе на хлеб. Ксеркс торгует на улице горчицей, Ромул -- солью, Нума -- гвоздями, Тарквиний сквалыжничает, Пизон крестьянствует, Сулла -- паромщик, Кир -- скотник, Фемистокл -- стекольщик, Эпаминонд -- зеркальщик, Брут и Кассий -- землемеры, Демосфен -- винодел, Цицерон -- истопник, Фабий нанизывает бусы, Артаксеркс -- веревочник, Эней -- мельник, Ахилл захирел, Агамемнон стал блюдолизом, Одиссей -- косец, Нестор -- рудокоп, Дарий -- золотарь, Анк Марций -- конопатчик, Камилл тачает башмаки на деревянной подошве, Марцелл шелушит бобы, Друз щелкает миндальные орехи, Сципион Африканский, в одном сапоге, торгует на улице винной гущей, Газдрубал -- фонарями, Ганнибал -- яйцами, Приам -- тряпичник, Ланселот, Рыцарь Озера, сдирает шкуры с павших лошадей, Все рыцари Круглого стола -- жалкие поденщики, служат гребцами на переправах через Коцит, Флегетон, Стикс, Ахерон и Лету и катают господ чертей: словом, они вроде лионских лодочников или же венецианских гондольеров, с той только разницей, что за перевоз они получают щелчок по носу, а вечером -- заплесневелую краюху хлеба, Траян ловит лягушек, Антонин -- лакей, Коммод мастерит разные вещицы из гагата, Пертинакс щелкает лесные орехи, Лукулл -- повар, Юстиниан -- игрушечник, Гектор -- кухонный мужик, Парис -- голодранец, Ахилл убирает сено, Камбиз -- погонщик мулов, Артаксеркс -- лудильщик, Нерон -- скрипач, а Фьерабрас у него слугой и всячески ему досаждает: кормит плохим хлебом, поит прокисшим вином, а себе забирает все самое лучшее, Юлий Цезарь и Помпей смолят суда, Валентин и Орсон служат при адских банях и накладывают дамам на лицо маски, Гинглен и Говен ходят за свиньями, Жофруа Большой Зуб торгует огнивами, Готфрид Бульонский -- резчик по дереву, Ясон -- звонарь, Дон Педро Кастильский торгует мелкими реликвиями, Моргант -- пивовар, Гюон Бордоский -- бочар, Пирр -- судомой, Антиох -- трубочист, Ромул чинит дешевую обувь, Октавиан скоблит пергамент, Нерва -- конюх, Папа Юлий торгует с лотка пирожками и уже не носит своей длинной бородищи, Жан Парижский чистит башмачки, Артур Бретонский выводит пятна на шляпах, Персфоре -- носильщик, Папа Бонифаций Восьмой торгует тесьмой, Папа Николай Третий продает бумагу, Папа Александр -- крысолов, Папа Сикст лечит от дурной болезни. -- Что такое? -- спросил Пантагрюэль. -- Там тоже болеют дурной болезнью? -- Разумеется, -- отвечал Эпистемон. -- Такой массы венериков я еще нигде не видал. Их там сто с лишним миллионов, потому, видите ли, что у кого не было дурной болезни на этом свете, тот должен переболеть ею в мире ином. -- Стало быть, меня это, слава Богу, не касается, -- вставил Панург, -- я уж через все стадии прошел. -- Ожье Датчанин торгует сбруей, Царь Тигран -- кровельщик, Гальен Восстановитель -- кротолов, Четверо сыновей Эмона -- зубодеры, Папа Каликст бреет непотребные места, Папа Урбин -- приживал, Мелюзина -- судомойка, Матабрюна -- прачка, Клеопатра торгует луком, Елена пристраивает горничных, Семирамида ловит вшей у бродяг, Дидона торгует ивишнями, Пенфесилея -- кресс-салатом, Лукреция -- хозяйка постоялого двора, Гортензия -- пряха, Ливия изготовляет ярь-медянку. Таким образом, те, что были важными господами на этом свете, терпят нужду и влачат жалкое и унизительное существование на том. И наоборот: философы и все те, кто на этом свете бедствовал, стали на том свете важными господами. Я видел, как Диоген, в пурпуровой тоге и со скипетром в правой руке, своим великолепием пускал пыль в глаза Александру Великому и колотил его палкой за то, что тот плохо вычинил ему штаны. Я видел Эпиктета, одетого со вкусом, по французской моде: под купой дерев он развлекался с компанией девиц -- пил, танцевал, закатывал пиры по всякому поводу, а возле него лежала груда экю с изображением солнца. Над виноградной беседкой были написаны в качестве его девиза следующие стихи: Плясать, смеяться и шутить, Винцо блаженно попивая, И дни в безделье проводить, Экю на солнышке считая. Увидев меня, он любезно предложил мне выпить, я охотно согласился, и мы с ним хлопнули по-богословски. Тут к нему подошел Кир и попросил, ради Меркурия, один денье на покупку лука, а то, мол, ему нечем поужинать. "Нет, нет, я денье не подаю, -- сказал Эпиктет. -- На вот тебе, мошенник, экю и стань наконец порядочным человеком". Обрадовался Кир такому богатому улову, однако ж всякое прочее жулье, которое там околачивается, как, например, Александр Великий, Дарий и другие, ночью обчистили его. Я видел, как Патлен, казначей Радаманта, приценивался к пирожкам, которыми торговал папа Юлий. "Почем десяток?" -- спросил Патлен. "Три бланка", -- отвечал папа. "Не хочешь ли три удара палкой? -- сказал Патлен. -- Давай сюда пирожки, негодяй, а сам ступай за другими". Бедный папа заплакал и пошел. Он сказал своему хозяину-пирожнику, что у него отняли пирожки, а тот отхлестал его так, что кожа его не годилась потом даже на волынку. Я видел, как мэтр Жан Лемер, изображая папу, заставлял всех бывших королей и пап целовать ему ногу, затем важно, по-кошачьи выгибая спину, благословлял их и приговаривал: "Покупайте индульгенции, бестии вы этакие, покупайте, благо дешевы! Разрешаю вас от вин и гренков, то бишь от вин и грехов, и позволяю вам оставаться никчемными людьми до конца дней". Затем он подозвал Кайета с Трибуле и сказал: "Господа кардиналы! Дайте им скорей по булле, -- каждому стукните разочек колом по задней части!" Что и было исполнено незамедлительно. Я слышал, как мэтр Франсуа Виллон спрашивал Ксеркса: "Почем горчица?" "Один денье", -- отвечал Ксеркс. Виллон же ему на это сказал: "Лихорадка тебе в бок, негодяй! Здесь таких цен нет. Ты нам тут вздуваешь цены на продовольствие". И с этими словами он пустил струю ему в кадку, как это делают торговцы горчицей в Париже. Я видел вольного стрелка из Баньоле -- он инквизитор по делам еретиков. Однажды он застал Персфоре за таким занятием: Персфоре мочился у стены, на которой был намалеван антонов огонь. Стрелок объявил его еретиком и совсем уже было собрался сжечь его, однако Моргант вместо полагавшегося стрелку proficial'а и прочих мелких доходов подарил ему девять бочек пива. Тут вмешался Пантагрюэль: -- Ну, все эти забавные истории ты расскажешь в другой раз. А теперь нам вот что любопытно знать: как там обходятся с ростовщиками? -- Я видел, как все они копались в грязи и собирали ржавые булавки и старые гвозди, -- отвечал Эпистемон, -- точь-в-точь как здесь у нас, на земле, разные оборванцы, но за квинтал этой дребедени дают не больше ломтя хлеба, да и вообще там торговля плохая. Оттого у них, у горемык, иной раз по три недели, а то и больше, крошки хлеба во рту не бывает, а работают они с утра до ночи и все надеются, что будет и на их улице праздник. И неутомимы же они, окаянные: с затратой сил не считаются, о своем бедственном положении забывают, только бы им заработать к концу года несколько несчастных денье. -- Ну, а теперь давайте есть и пить, -- сказал Пантагрюэль. -- Прошу вас, друзья мои, -- нам предстоит кутить весь этот месяц. Тут они выставили целый строй бутылок и из походных запасов устроили пир, однако ж бедный король Анарх так и не повеселел, по поводу чего Панург заметил: -- А какому ремеслу обучим мы господина короля здесь? К тому времени, когда ему нужно будет отправиться на тот свет, ко всем чертям, он уж должен хорошенько набить руку. -- Твоя правда, -- рассудил Пантагрюэль. -- Делай с ним что хочешь, дарю его тебе. -- Покорно благодарю, -- молвил Панург. -- Я ни от каких подарков не отказываюсь, а уж от ваших и говорить нечего.

ГЛАВА XXXI. О том, как Пантагрюэль вступил в столицу амавротов,


как Панург женил короля Анарха и сделал его продавцом зеленого соуса

После этой чудесной победы Пантагрюэль послал Карпалима в столицу амавротов оповестить жителей о том, что король Анарх попал в плен и что все враги разбиты. Получив это известие, все жители в совершенном восторге, соблюдая строжайший порядок и с приличествующей такому триумфу торжественностью, вышли навстречу Пантагрюэлю и ввели его в город, а в городе по случаю радостного события всюду были зажжены огни и расставлены на улицах круглые столы, ломившиеся от яств. Казалось, что вернулись времена Сатурна, -- такое было устроено великое торжество. Пантагрюэль, однако ж, объявил собравшимся: -- Господа! Нужно ковать железо, пока горячо. Поэтому, пока нас еще не развезло, я хочу взять с налета все королевство дипсодов. Выступить в поход я намерен завтра после попойки, так вот пусть все желающие идти со мной к этому времени будут готовы. Для того чтобы завоевать страну, мне больше людей не требуется, я вполне обойдусь своими силами, но я вижу, что город ваш переполнен, на улицах повернуться негде. Вот я и хочу переселить желающих в качестве колонистов в Дипсодию и подарить им всю эту страну, а земля там плодородная, воздух целебный, местность красивая: другого такого благодатного края на всем свете не сыщешь, -- кто из вас там был, тот может подтвердить. Слух об этом волеизъявлении и решении облетел весь город, и на другое утро на дворцовой площади собрались миллион восемьсот пятьдесят шесть тысяч одиннадцать человек, не считая женщин и детей. И все двинулись прямо на Дипсодию в таком отменном порядке, что их можно было сравнить с сынами Израилевыми, когда те, выйдя из Египта, переходили через Чермное море. Однако, прежде чем описать этот поход, я хочу рассказать вам о том, как Панург обошелся со своим пленником, королем Анархом. Панург вспомнил, что сообщил Эпистемон касательно того, как в Елисейских полях обходятся с бывшими царями и богачами и как бывшие цари и богачи зарабатывают себе на кусок хлеба каким-нибудь низким и постыдным ремеслом. На этом основании Панург в один прекрасный день надел на короля полотняный голубой камзол в знак того, что король ой как глуп и зол! и морского фасона штаны, обуви же ему не дал, чтобы не портить, как он сказал, вида, а еще он надел на короля синюю шапочку с большим каплуньим пером, -- нет, виноват: сколько я помню, не с одним, а с двумя перьями, -- и синий, с зелеными полосками, пояс. Вырядив короля таким образом, Панург привел его к Пантагрюэлю и спросил: -- Знаком вам этот пентюх? -- Вовсе не знаком, -- отвечал Пантагрюэль. -- Перед вами первостатейный король. Я хочу сделать из него порядочного человека. Эти чертовы короли здесь у нас, на земле, -- сущие ослы: ничего-то они не знают, ни на что не годны, только и умеют, что причинять зло несчастным подданным да ради своей беззаконной и мерзкой прихоти будоражить весь мир войнами. Я хочу приспособить его к делу -- научу его торговать зеленым соусом. А ну, кричи: "Кому соусу зеленого?" Бедняга прокричал. -- Низко взял, -- заметил Панург и, схватив короля за ухо, принялся наставлять его: -- Бери выше: соль-ре-до! Так, так! Недурная, черт побери, глотка! Право, только теперь, когда ты перестал быть королем, для тебя начнется счастливая жизнь. Пантагрюэлю это доставило большое удовольствие, ибо, смею вас уверить, он был добрейшей души человечек. Так вышел из Анарха хороший продавец зеленого соуса. Два дня спустя Панург женил его на старой шлюхе и принял на себя свадебные расходы, а угощенье свадебное состояло из бараньих голов, жареной свинины с горчицей и потрохов с чесноком, причем пять возов этой снеди Панург послал Пантагрюэлю, и тот съел все, -- так это ему понравилось, а из вин там были грушевая и рябиновая наливки; танцевали же на свадьбе под скрипку, на которой играл нанятый Панургом слепой музыкант. После обеда Панург привел молодоженов во дворец, представил их Пантагрюэлю и, указывая на новобрачную, объявил: -- Вот эта уже не будет трещать. -- Отчего? -- осведомился Пантагрюэль. -- Потому что она славно наколота, -- отвечал Панург. -- Что это значит? -- спросил Пантагрюэль. -- Разве вы не знаете, -- продолжал Панург, -- что если каштаны -- цельные, то, когда их жарят, они трещат, как сумасшедшие, а чтобы они не трещали, их накалывают? Наша новобрачная тоже славно наколота снизу, вот почему она никогда уже не будет трещать. Пантагрюэль подарил молодоженам домишко в глухом переулке да еще каменную ступку для приготовления соуса. И зажили они своим домком, а из Анарха получился один из самых бойких продавцов зеленого соуса, каких только знала Утопия. Впрочем, впоследствии до меня дошел слух, что жена колотит его смертным боем, а бедный муж до того глуп, что даже постоять за себя не умеет.

ГЛАВА XXXII. О том, как Пантагрюэль накрыл языком целое войско


и о том, что автор увидел у него во рту

Когда Пантагрюэль со своей ратью вступил в землю дипсодскую, дипсоды обрадовались и поспешили сдаться; они добровольно передавали ему ключи от всех городов, к которым он подступал. Одни лишь альмироды заупрямились и ответили Пантагрюэлевым герольдам, что они сдадутся только на самых выгодных для них условиях. -- Каких им еще условий нужно? -- воскликнул Пантагрюэль. -- Ведь нам оставалось только распить мировую. Вперед! Разорить их, когда так! Был отдан приказ наступать, и войско построилось. По дороге в открытом поле их, однако ж, застал проливной дождь, и тут все затряслись от холода и стали жаться друг к другу. Тогда Пантагрюэль велел объявить через военачальников, что это пустяки: ему видно, дескать, что происходит над облаками, и он утверждает, что выпадет всего лишь роса, да и то не обильная, на всякий же, мол, случай пусть войско выстроится, и он его накроет. Тут все построились сомкнутыми колоннами, Пантагрюэль высунул язык только наполовину и накрыл всех, как наседка цыплят. Тем временем я, рассказчик правдивых этих истории, укрылся под листом лопуха, не менее широким, чем арка Мантрибльского моста. Когда же я увидел, как хорошо они защищены, я было направился к ним под прикрытие, но их там набилось, как сельдей в бочке, и втиснуться мне не удалось. Тогда я. постарался залезть как можно выше и, пройдя добрых две мили по языку, в конце концов забрался в рот. Но, боги и богини, что я там увидел! Да поразит меня Юпитер громовержущим своим трезубцем, если я вру! Я ходил там, как по св. Софии в Константинополе, и видел скалы, высокие, как горы в Дании, -- по-видимому, это зубы, -- обширные луга, дремучие леса и большие укрепленные города, вроде нашего Лиона или Пуатье. Первый, кого я там встретил, был один добрый человек, сажавший капусту. Я очень удивился и спросил: -- Что ты, братец, делаешь? -- Сажаю капусту, -- отвечал он. -- Чего ради? -- спросил я. -- Ах, сударь! -- отвечал он. -- Не всем же быть богатыми, -- всем сытым быть, так и хлеба не станет. Это мой заработок, я ношу капусту на рынок вон в тот город, что сзади. -- Господи Иисусе! -- воскликнул я. -- Да здесь целый новый свет! -- Нисколько он не новый, -- возразил он, -- а вот говорят, что где-то неподалеку есть новая земля, с солнцем и с луной, и что на ней творятся славные дела, однако наш свет древнее. -- Отлично, братец, -- сказал я, -- а как же называется город, куда ты носишь продавать капусту? -- Город называется Асфараг, -- отвечал он, -- живут там христиане, люди хорошие, они вас накормят и напоят. Коротко говоря, я порешил туда сходить. Дорогой я повстречал малого, ловившего голубей, и спросил его: -- Откуда здесь голуби, братец? -- С другого света, сударь, -- отвечал он. Тут я себе представил, что, когда Пантагрюэль зевает, голуби, приняв его глотку за голубятню, тучами влетают туда. Затем я вошел в город, и он показался мне красивым и хорошо укрепленным, а местность -- здоровой, но, к великому моему удивлению, стража у ворот потребовала у меня свидетельство о состоянии здоровья. Да что у вас тут, чума свирепствует, господа? -- спросил я. -- Ах, сеньор! -- отвечали они. -- В наших краях умирает столько народа, что телеги не успевают свозить мертвые тела. -- Боже правый! -- воскликнул я. -- Да где же это? Оказалось, что это в Ларинге и в Фаринге, двух больших богатых торговых городах вроде Руана и Нанта, рассадником же чумы являются зловонные и заразные испарения, кои с некоторых пор стали подниматься из пропастей, отчего за одну неделю умерли два миллиона двести шестьдесят тысяч шестнадцать с чем-то человек. Я призадумался, пораскинул умом и догадался, что зловоние это исходит из Пантагрюэлева желудка, оттого что он, как было сказано выше, наелся мяса с чесноком. Далее путь мой лежал среди скалистых гор, и на одну из них я взобрался и нашел, что это самое красивое место в мире: я увидел прекрасные манежи для игры в мяч, галереи, луга, обширные виноградники и множество домиков в итальянском вкусе, раскиданных среди прелестных полей, и тут я провел месяца четыре, и нигде еще не ел я так сытно, как здесь. Затем, пробираясь к нижней губе, я стал спускаться по коренным зубам, но по дороге в большом лесу, тянувшемся до самых ушей, меня ограбили разбойники. Далее я набрел на село, прилепившееся к горному склону, -- вот только я забыл его название; нигде я так хорошо не питался, как здесь, да еще и денег немного заработал. И знаете чем? Спаньем. Здесь нанимают людей спать, платят им поденно, и заработать этим можно не меньше пяти-шести су в день, те же, кто особенно громко храпит, зарабатывают до семи с половиной су. Я рассказал сенаторам, как меня обчистили, и они мне сказали, что по ту сторону в самом деле живут разбойники и лиходеи, из чего я вывел заключение, что как у нас говорят: "по эту сторону гор", "по ту сторону гор", так здесь существует "эта" и "та" сторона зубов, и на "этой" стороне гораздо привольнее, и воздух здесь лучше. Тут я понял, сколь правы те, которые говорят, что одна половина человеческого рода не знает, как живет другая: ведь никто еще не описал этих краев, а между тем здесь более двадцати пяти населенных королевств, не считая пустынь и большого пролива; впоследствии я все-таки написал объемистую книгу под заглавием История горланов, назвал же я местных жителей так потому, что живут они в горле у моего повелителя Пантагрюэля. В конце концов мне захотелось обратно, и, спустившись по его бороде, я спрыгнул к нему на плечи, оттуда скатился наземь и упал к его ногам. -- Откуда ты, Алькофрибас? -- заметив меня, спросил он. -- Из вашей глотки, государь, -- отвечал я. -- Сколько же времени ты там пробыл? -- спросил он. -- Я находился там с того времени, как вы пошли на альмиродов, -- отвечал я. -- Значит, больше полугода, -- сказал он. -- Что же ты пил? Чем питался? -- Тем же, что и вы, государь, -- отвечал я. -- Я взимал пошлину с самых лакомых кусков, проходивших через вашу глотку. -- Ну, а куда же девалось твое г....? -- спросил он. -- В глотку к вам, государь, поступало оно, -- отвечал я. -- Ха-ха-ха! Шутник же ты, я вижу! -- молвил Панта-грюэль. -- А мы тут с Божьей помощью завоевали всю землю дипсодскую. Тебе я жалую кастелянство Рагу. -- Весьма признателен, государь. -- сказал я. -- Я ничем не заслужил такой милости.

ГЛАВА XXXIII. О том, как Пантагрюэль занемог и как он излечился



Малое время спустя добрый Пантагрюэль заболел: у него схватило живот, и он не мог ни пить, ни есть, а так как беда не приходит одна, то у него еще появилась горячая моча, и вы себе не представляете, что это была за мука, однако всевозможные слабительные и мочегонные, которые применялись врачами, очень ему помогли: он помочился, и боль отпустила. Моча у него была такая горячая, что и по сию пору еще не остыла, и там, где она протекала, в разных местах образовались так называемые горячие источники, а именно: Во Франции: В Котре, В Баларюке, В Лимонсе, В Нери, В Даксе, В Бурбон-Ланси и др. В Италии: В Монте-Гротто, В Сант-Элена, В Абано, В Казанова, В Сан-Пьетро-ди-Падуа, В Сан-Бартоломео. В графстве Болонском: В Порретте и во многих других местах. К великому моему изумлению, множество шалых философов и лекарей тратит время на споры, что придает вышеперечисленным источникам теплоту: бура, или же сера, или же квасцы, или же рудниковая селитра, и городят при этом всякий вздор, а между тем уж лучше бы они зады себе чесали, а не языки, и не теряли попусту время на споры о том происхождение чего им неведомо, тогда как дело объясняется весьма просто, и раздумывать тут нечего: вышеназванные источники горячи оттого, что своим возникновением они обязаны горячей моче доброго Пантагрюэля. Итак, да будет вам известно, что от основной своей болезни он излечился вот каким образом. Для того только чтобы очистить желудок, он принял: четыре квинтала колофонской скаммонии, сто тридцать восемь возов кассии, одиннадцать тысяч девятьсот фунтов ревеня, не считая всяких прочих снадобий. Надобно вам знать, что, по совету врачей, решено было очистить ему желудок от всего, что причиняло боль. Того ради было изготовлено шестнадцать больших медных шаров, побольше того, что украшает памятник Вергилию в Риме, с дверцами на пружине, которые открывались и закрывались изнутри. В один из этих шаров вошел человек с фонарем и горящим факелом, и Пантагрюэль проглотил его, как пилюльку. В пять других шаров вошли, неся на плечах заступы, пять молодцов. В три других шара вошли, неся на плечах лопаты, три мужика. В семь остальных шаров вошли, неся на плечах кошелки, корзинщики, и все они были проглочены, как пилюли. Очутившись в желудке, они открыли дверцы и вышли из своих клетушек: сначала человек с фонарем, потом все остальные; оказалось, что они находятся на глубине страшной полуторамильной пропасти, еще более зловонной и заразной, чем Мефита, болота Камарины и зловонное Сорбоннское озеро, которое описывает Страбон, так что если б они перед спуском не приняли средств, укрепляющих сердце, желудок и кувшин для вина (как обыкновенно называют башку), то непременно задохнулись бы и умерли от этих ужасных испарений. Вот бы такими ароматами и благовониями осмердить полумаски юных наших прелестниц! Бредя ощупью и принюхиваясь, путники приблизились к калу и разложившимся мокротам: то была целая гора нечистот. Золотари принялись подрывать ее, а другие лопатами накладывали нечистоты в плетушки; когда же все было вычищено, путники разошлись по своим шарам. Вслед за тем Пантагрюэль постарался отдать назад и без труда извергнул их, ибо в его глотке они занимали не больше места, чем в вашей -- легонькая отрыжка, и они весело вышли вон, что напомнило мне, как греки вышли из троянского коня. И вот благодаря этому Пантагрюэль излечился и поправился. А одну из этих медных пилюль вы и сейчас еще можете видеть в Орлеане на колокольне церкви Креста Господня.

ГЛАВА XXXIV. Заключение с извинениями автора



Итак, господа, вы прослушали начало ужасающей истории моего государя и повелителя Пантагрюэля. На сем я оканчиваю эту первую о нем книгу, -- у меня немножко голова болит, от винного сока клапаны в мозгу плоховато действуют. Конец истории вы получите к ближайшей Франкфуртской ярмарке и тогда узнаете, как Панург женился и как ему в первый же месяц после свадьбы наставили рога; как Пантагрюэль открыл философский камень и каким образом следует его находить и как им пользоваться; как Пантагрюэль перевалил горы Каспийские; как он плавал в Атлантическом море, как одолел каннибалов и завоевал Жемчужные острова; как он женился на дочери царя индийского, именуемого пресвитером Иоанном; как он воевал с бесами, спалил пять палат адских, разграбил главную адскую палату, бросил Прозерпину в огонь, выбил Люциферу четыре зуба и сломал рог у него на заду; как он совершил путешествие на луну, дабы удостовериться, подлинно ли луна ущербна и правда ли, что три ее четверти находятся в голове у женщин, а также вашему вниманию будет предложено множество других вполне правдоподобных и веселых приключений. Это прекрасные евангельские тексты на французском языке. До свиданья, милостивые государи, pardonnante my { Простите меня (итал.)} и не придавайте особого значения моим промахам, ибо, уж, верно, вы не придаете значения своим собственным. Если вы мне скажете: "Почтеннейший автор! Должно полагать, вы не весьма умный человек, коль скоро предлагаете нашему вниманию потешные эти враки и нелепицы", то я вам отвечу, что вы умны как раз настолько, чтобы получать от них удовольствие. Как бы то ни было, вы, читающие их ради приятного времяпрепровождения, и я, для препровождения времени их писавший, мы в большей мере заслуживаем снисхождения, нежели орава фарисеев, ханжей, притворщиков, лицемеров, святош -- пьяных рож, тайных бабников и похабников, а равно и представителей всех прочих сект, надевающих на себя всевозможные личины, чтобы обманывать людей. Уверяя народ, что они все только, мол, созерцают да молятся, постятся да умерщвляют плоть, а ежели что и вкушают, так единственно для того, чтобы поддержать бренный свой состав, -- на самом деле они Бог знает как обжираются, Et Curios simulant, sed bacchanalia vivunt { И те, что себя выдают за Куриев, на самом деле -- вакханты (лат.)}. Все это крупными и четкими буквами написано на их красных мордах и толстенных брюхах, как бы они там ни окуривались серой. Умственные же их занятия состоят лишь из чтения пантагрюэлических книг, однако читают они их не столько для того, чтобы весело провести время, сколько для того, чтобы кому-нибудь напакостить исподтишка; все они -- вертишейки, подслушейки, подглядуны, бл..уны, бесопослушники, сиречь наушники, вот она, их ученость. Этим они напоминают тех голодранцев, которые в пору созревания вишен роются и копаются в детском дерьме и найденные косточки продаю аптекарям, изготовляющим махалебовое масло. Бегите от них, относитесь к ним с презрением и омерзением, как отношусь к ним я, и если желаете быть добрыми пантагрюэлистами, то есть жить в мире, в радости, в добром здравии, пить да гулять, то соглядатаям не доверяйте. Конец хроники Пантагрюэля, короля дипсодов, показанного в его настоящим виде, со всеми его ужасающими деяниями и подвигами, сочиненными покойным магистром Алькофрибасом, извлекателем квинтэссенции

ТРЕТЬЯ КНИГА ГЕРОИЧЕСКИХ ДЕЯНИЙ И РЕЧЕНИЙ ДОБРОГО ПАНТАГРЮЭЛЯ СОЧИНЕНИЕ МЭТРА ФРАНСУА РАБЛЕ, ДОКТОРА МЕДИЦИНЫ

Автор просит благосклонных читателей подождать смеяться до семьдесят восьмой книги

ФРАНСУА РАБЛЕ ДУХУ КОРОЛЕВЫ НАВАРРСКОЙ

О дух высокий, чистый и благой!

Паря в родной тебе лазури рая,

Ты позабыл приют телесный свой --

Свою красу, сурово плоть лишая

Всего, чем нам мила юдоль земная,

И длишь уныло здешней жизни миги.

Стряхни хоть раз своей тоски вериги,

Для помыслов избрав иную цель,

И прочитай о том, что в третьей книге

Свершит, смеясь, добряк Пантагрюэль.



ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА, МЭТРА ФРАНСУА РАБЛЕ, К ТРЕТЬЕЙ КНИГЕ ГЕРОИЧЕСКИХ ДЕЯНИЙ ДОБРОГО ПАНТАГРЮЭЛЯ

Добрые люди, достославные пьяницы и вы, досточтимые подагрики! Вы когда-нибудь видели Диогена, философа-циника? Если видели, то виденья, надеюсь, не утратили, или я лишился рассудка и способности логически мыслить. Это же такое счастье -- видеть, как искрится на солнце вино... то есть я хотел сказать: как сверкают на солнце груды золота... опять не то: как сияет само солнце! Сошлюсь в том на слепорожденного, о котором так много говорится в Священном писании: когда велением Всевышнего, свое обещание мгновенно исполнившего, слепорожденному было дано право испросить себе все, чего он хочет, он пожелал только одного: видеть. Притом вы уже не молоды, а это как раз и есть необходимое условие для того, чтобы под хмельком не зря болтать языком, а на сверхфизические философствовать темы, служить Бахусу, все до крошки подъедать и рассуждать о живительности, цвете, букете, прельстительности, восхитительности, целебных, волшебных и великолепных свойствах благословенного и вожделенного хмельного. Если же вы Диогена не видели (чему мне нетрудно будет поверить), то, уж во всяком случае, о нем слышали, ибо молва и слава о нем облетели вселенную и он доныне еще всем памятен и знаменит. А кроме того, у всех у вас течет в жилах, если не ошибаюсь, фригийская кровь, и хотя у вас нет столько экю, сколько их было у Мидаса, однако ж в наследство от него вам досталось нечто такое, за что еще в давно прошедшие времена персы особенно ценили своих отакустов, о чем так мечтал император Антонин и чем впоследствии обладала та самая Роганова змея, которую звали Красивые Уши. Если же вы ничего не слыхали о Диогене, то я вам сейчас расскажу про него одну историю, чтобы было за кого выпить для начала (а ну-ка, налейте!) и чтобы завязать разговор (а ну-ка, послушайте!), и прежде всего надобно вам знать (чтобы вы потом по простоте душевной не дались в обман, как попадаются на удочку люди неверующие), что это был превосходнейший и жизнерадостнейший философ своего времени. Если и были у него недостатки, то ведь есть они и у вас, есть они и у нас. Один Бог без греха. Сам Александр Великий, несмотря на то, что домашним наставником его был Аристотель, необыкновенно высоко ставил синопского философа и признавался, что, не будь он Александром, он бы желал быть Диогеном. Когда Филипп, царь Македонский, задумал осадить и разорить Коринф, на коринфян, узнавших от своих лазутчиков, что он со многочисленною ратью идет на них, это навело вполне понятный страх, и нимало не медля они, каждый на своем посту, ревностно взялись за дело, дабы оказать враждебным его действиям сопротивление и город свой защитить. Одни подвозили в крепость утварь, скот, зерно, вина, фрукты, продовольствие и военное снаряжение. Другие укрепляли стены, строили бастионы, возводили исходящие углы равелинов, копали рвы, вновь подводили контрмины, прикрывали укрепления турами, приводили в порядок орудийные площадки, расчищали старые рвы, укрепляли брустверы перед ходами сообщения, сооружали кавальеры, восстанавливали контрэскарпы, заливали известью куртины, сколачивали вышки, скашивали края парапетов, забивали амбразуры, укрепляли бойницы, поправляли сарацинские подъемные решетки и катаракты, ставили часовых, разводили караулы. Все были начеку, каждый делал свое дело. Одни полировали легкие нагрудные латы, лакировали кирасы, чистили конские латы, конские налобники, кольчуги, панцири, шлемы, забрала, каски, копья, легкие шлемы, шишаки, брони, наручни, набедренники, кольчужные ластовицы, ожерелья, нагрудные щиты, пластинки для нагрудных щитов, большие щиты, калиги, наколенники, поножи, шпоры. Другие готовили луки, пращи, арбалеты, пули, катапульты, зажигательные стрелы, бомбы, зажигательные и метательные снаряды, балисты, скорпионы и прочие орудия, отражающие и разрушающие осадные башни. Точили рогатины, пики, крючья, алебарды, кривые резаки, копья, ассагаи, вилы, секиры, палицы, топоры, полупики, дротики, копьеца. Острили ятаганы, мечи, сабли, лезвия, шпаги, рапиры, пистойские кинжалы, кинжалы со спиральными лезвиями, кинжалы с трехгранными клинками, мандузианы, кинжалы простые, ножи, клинки, арбалетные стрелы. Каждый брался за тесак, каждый чистил свой резак. Женщины самых строгих правил и преклонного возраста и те начищали до блеска свои принадлежности, -- как известно, древние коринфянки отличались беззаветной храбростью в битвах. Диогену городские власти ничего не поручили, и в течение нескольких дней он только молча наблюдал, как его сограждане все у себя поднимали вверх дном. Затем боевой пыл передался и ему: он подпоясался, нацепил на себя какую-то ветошь, закатал рукава до локтей, отдал старому своему приятелю суму, книги и навощенные дощечки, выбрал за городом по направлению к Кранию (так называется холм близ Коринфа) открытое место, выкатил туда бочку, в которой он укрывался от непогоды, и, обуреваемый жаждой деятельности, стал проворно двигать руками: уж он эту свою бочку поворачивал, переворачивал, чинил, грязнил, наливал, выливал, забивал, скоблил, смолил, белил, катал, шатал, мотал, метал, латал, хомутал, толкал, затыкал, кувыркал, полоскал, конопатил, колошматил, баламутил, пинал, приминал, уминал, зарифлял, закреплял, заправлял, сотрясал, потрясал, отрясал, вязал, подрезал, терзал, продвигал, выдвигал, запрягал, тузил, возил, пазил, снаряжал, заряжал, клепал, поднимал, обнимал, выпаривал, выжаривал, обшаривал, встряхивал, потряхивал, обмахивал, строгал, тесал, бросал, прочищал, оснащал, улещал, супонил, полонил, помпонил, скатывал и сбрасывал с вершины Крания, потом снова вкатывал наверх, точь-в-точь как Сизиф орудовал со своим. камнем, и в конце концов едва не выбил у нее днище. Тогда один из его друзей спросил, что побуждает его тело и дух так мучить эту бочку. Философ же ему ответил, что хотя республика никаких обязанностей на него не возложила, однако он не желает оставаться в одиночестве и быть бездеятельным и праздным, в то время как весь народ занят делом и трудится не покладая рук, -- потому-то он, мол, и безумствует со своею бочкой. И мне тоже негоже бездействовать: хотя от бранных тревог и в стороне я, однако, духом пламенея, желал бы и я свершить что-либо достойное, особливо теперь, когда видишь, как граждане славного королевства французского, и по ту и по эту сторону гор, неутомимо трудятся и работают, -- одним поручено возводить укрепления и оборонять отечество, другие готовятся отразить и разбить врага, и все это делается так дружно, в таком образцовом порядке и столь явно в интересах будущего (ибо как скоро Франция наилучшим образом укрепит свои границы, для французов тотчас же настанет спокойная жизнь), что я начинаю склоняться к мнению доброго Гераклита, уверявшего, что война -- не враг, но источник всех благ; и думается мне, вопреки утверждению жевателей старой латинской жвачки, которым с хорошей своей стороны война не видна, что по-латыни войну называют красивой не иронически, а в самом положительном и прямом смысле, ибо во время войны все прекрасное и благородное выступает вперед, а все дурное и уродливое срывает с себя маску. Оттого-то мудрый и миролюбивый царь Соломон, дабы мы возможно яснее представили себе неизреченное величие божественной мудрости, почел за нужное сравнить ее с боевым порядком ратного стана. Словом, я не был призван и зачислен в ряды наших наступательных войск, ибо нашли, что я совершенно к тому не способен и хил, ни к какому делу, сопряженному с обороной отечества, меня также не приспособили, а между тем я бы ни от чего не отказался: кидал бы сено на воз, чистил бы навоз, позабывая про свою хворость, таскал бы хворост, ибо совестно мне оставаться праздным наблюдателем отважных, красноречивых и самоотверженных людей, которые на глазах и на виду у всей Европы разыгрывают славное действо и трагическую комедию, совестно мне не напрягать последних усилии и не жертвовать тем немногим, что у меня еще осталось. Я полагаю, что не слишком это большая честь -- увеличивать собою число тех, которые напрягают только свое зрение, щадят и берегут свои силы, набивают мошну, прячут деньгу, чешут голову одним пальцем, как скучающие лежебоки, ловят мух, как самые жирные и неповоротливые волы, ставят уши торчком, точно аркадские ослы при звуках песни, и молча, взглядом дают понять, что они согласны играть подобную роль. Придя к этой мысли и к этому убеждению, я решил, что если б я начал двигать свою Диогенову бочку, -- а ведь у меня только она одна и уцелела после кораблекрушения, которое я потерпел в бедственном моем плавании, -- то это было бы занятие не бесцельное и не бесплодное. Как вы думаете, что у меня выйдет из этого бочковерчения? Клянусь девой, задирающей подол, этого я еще не знаю. Погодите, дайте мне хлебнуть из бутылочки, -- это мой подлинный и единственный Геликон, моя Гиппокрена, незаменимый источник вдохновения. Только испив из него, я могу размышлять, рассуждать, решать и заключать. Затем я хохочу, пищу, сочиняю, кучу. Энний выпивая творил, творя выпивал. Эсхил (если верить Плутарховым Symposiaca /"Застольным беседам" (греч.) /) выпивал сочиняя, выпивая сочинял. Гомер никогда не писал натощак. Катон писал только после возлияния. Попробуйте мне теперь сказать, что я не руководствуюсь примером людей высокочтимых и глубокоуважаемых. Слава Богу, Господу Богу Саваофу (то есть Господу ангельских сил) во веки веков, вино у меня вкусное и довольно холодное: как говорится, в начале второй степени свежести. Если же и вы разочка два под шумок приложитесь, а то и осушите единым духом, я ничего в том предосудительного не усмотрю, только не забывайте по чуточке благодарить Бога. И вот если уж таков мой удел и мой жребий (ибо не каждому дано достигнуть Коринфа и там поселиться), то я почитаю за должное служить и тем и другим, но только не оставаться бездеятельным и бесполезным. Я буду состоять при землекопах, каменобойцах и каменотесах, стану заниматься тем же, чем при Лаомедонте занимались в Трое Нептун и Аполлон, чем занимался в старости Рено де Монтобан: я буду прислуживать каменщикам, я буду стряпать на каменщиков, а когда они насытятся, то звуки моей не знающей соперниц сопелочки сопение сопунов заглушат. Так Амфион, бряцая на лире, заложил, построил и воздвиг великий и славный город Фивы. Для воинов же я открою свою бочку. И из отверстия этой бочки, которая вам уже знакома по первым двум томам (вот только я боюсь, как бы книгоиздатели умышленно чего-нибудь там не исказили и не напутали), я отцежу им возникшую из наших послеобеденных вольных забав изысканную третью книгу, а за третьей последует и развеселая четвертая книга сентенций пантагрюэлических, -- я разрешаю вам называть их диогеническими. Товарищем по оружию я этим людям быть не могу, так буду же я им верным архитриклином, по мере скромных сил своих спрыскивающим их возвращение из походов, и неустанным песнословцем их славных деяний и ратных подвигов! Клянусь страстями Христовыми, уж я в грязь лицом не ударю, скорее в марте не будет поста, а ведь этот пакостник ни за что своей очереди не пропустит. Впрочем, помнится мне, я читал, что Птолемей, сын Лага, как-то раз среди прочих трофеев своих побед показал египтянам, при великом стечении народа, черного двугорбого верблюда и пестрого раба, у которого одна половина тела была черная, а другая белая, причем разделительная черта проходила не по диафрагме, как у посвященной Венере индийской женщины, которую тианский философ встретил между рекою Гидаспом и Кавказским хребтом, но вертикально, каковых редкостей египтянам никогда прежде видеть не доводилось; показал же он эти диковины в надежде, что благодаря им любовь народа к нему возрастет. Чего же, однако, он этим достигнул? При появлении верблюда все пришли в ужас и в негодование; при виде пестрого человека иные отпускали шуточки, иные громко выражали свое отвращение: это-де мерзкое чудище, появившееся на свет только в силу случайной игры природы. Коротко говоря, Птолемей надеялся, что он угодит египтянам и что их естественная преданность ему от этого только усилится, однако надежда обманула его. Только тут уразумел он, что гораздо больше удовольствия и наслаждения получили бы они от чего-либо красивого, изящного и совершенного, нежели от смешного и безобразного. С тех пор и человек и верблюд были у него в загоне, а вскорости, по небрежению и отсутствию надлежащего ухода, и тот и другой приказали долго жить. Пример Птолемея заставляет меня колебаться меж страхом и надеждой, боюсь же я вот чего: а вдруг чаемое наслаждение обернется чувством гадливости, сокровища мои превратятся в угли, вместо туза я вытяну двойку, вместо того чтобы угодить своим читателям, я их прогневаю, вместо того чтобы повеселить, оскорблю, вместо того чтобы понравиться, разонравлюсь, и кончится дело тем же, чем кончилось оно у Эвклионова петуха, воспетого Плавтом в Горшке и Авзонием в Грифоне и других сочинениях: этот самый петух открыл клад, за что его башке дали по шапке. А уж если что-нибудь подобное случится, то пеняй на себя! А коли случалось когда-нибудь прежде, то ведь может и еще раз случиться. Но не бывать этому, клянусь Геркулесом! Я убежден, что все мои читатели обладают неким родовым свойством и лично им присущей особенностью, которую предки наши именовали пантагрюэлизмом; в силу этой особенности они никогда не истолкуют в дурную сторону того, что вылилось из души чистой, бесхитростной и прямой. Я знаю множество случаев, когда они, видя, что автору уплатить нечем, принимали в уплату доброе намерение и тем довольствовались. А теперь я возвращаюсь к моей бочке. А ну-ка, братцы, выпьем! Полней стаканы, друзья! Не нравится -- не пейте. Я не из тех назойливых пьянчуг, которые принуждают, приневоливают и силком заставляют собутыльников и сотрапезников своих хлестать и хлестать -- и непременно залпом, и непременно до чертиков, а это уж безобразие. Все честные пьяницы, все честные подагрики, все жаждущие, к бочке моей притекающие, если не хотят, пусть не пьют, если же хотят и если вино по вкусу их превосходительному превосходительству, то пусть пьют открыто, свободно, смело, пусть ничего не платят и вина не жалеют. Такой уж у меня порядок. И не бойтесь, что вина не хватит, как это случилось на браке в Кане Галилейской. Вы будете выливать, а я -- все подливать да подливать. Таким образом, бочка моя пребудет неисчерпаемой. В ней бьет живой источник, вечный родник. Таков был напиток в чаше Тантала, изображение которого почиталось мудрыми брахманами; такова была в Иберии соляная гора, прославленная Катоном; такова была золотая ветвь, посвященная богине подземного царства и воспетая Вергилием. Это подлинный рог изобилия, изобилия веселий и шалостей. И пусть иной раз вам покажется, что в бочке осталась одна лишь гуща, а все же дно ее никогда не будет сухо. На дне ее, как в бутылке Пандоры, живет надежда, а не безнадежность, как в бочке Данаид. Запомните же хорошенько все, что я вам сказал, запомните, кого именно я к себе приглашаю, чтобы после не вышло недоразумений! По примеру Луцилия, который прямо объявил, что пишет только для тарентцев и консентинцев, я открываю бочку только для вас, добрые люди, пьяницы первого сорта и наследственные подагрики. А законники-мздоимцы, крючкотворы, коим несут подношения и через парадный и через задний проход, пусть побродят вокруг да около, если желают, -- все равно им нечем тут поживиться. Не говорите мне также, во имя и ради тех четырех ягодиц, благодаря которым вы произошли на свет, и того животворного болта, который их скреплял, -- не говорите мне об ученых буквоедах и крохоборах. И не заикайтесь мне о ханжах, несмотря на то, что они, все до одного, забулдыги, все до одного изъедены дурной болезнью, и несмотря на то, что жажда их неутолима, утроба же их ненасытима. Почему про них не заикаться? А потому, что люди они не добрые, а злые, и грешат как раз тем, от чего мы с вами неустанно молим Бога нас избавить, хотя в иных случаях они и притворяются нищими. Ну да старой обезьяне приятной гримасы не состроить. Вон отсюда, собаки! Пошли прочь, не мозольте мне глаза, капюшонники чертовы! Зачем вас сюда принесло, нюхозады? Обвинять вино мое во всех грехах, писать на мою бочку? А знаете ли вы, что Диоген завещал после его смерти положить его палку подле него, чтобы он мог отгонять и лупить выходцев с того света, цербероподобных псов? А ну, проваливайте, святоши! Я вам задам, собаки! Убирайтесь, ханжи, ну вас ко всем чертям! Вы все еще здесь? Я готов отказаться от места в Папомании, только бы мне вас поймать. Я вас, вот я вас, вот я вас сейчас! Ну, пошли, ну, пошли! Да уйдете вы наконец? Чтоб вам не испражняться без порки, чтоб вам мочиться только на дыбе, чтоб возбуждаться вам только под ударами палок!

ГЛАВА 1





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   25




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет