Приволжское угмс в годы войны



жүктеу 0.8 Mb.
бет3/4
Дата03.04.2019
өлшемі0.8 Mb.
түріРуководство
1   2   3   4

ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ
Когда началась Великая Отечественная война, я работал начальником метеостанции Мичуринск Московского УГМС. За плечами уже был немалый опыт (я - в службе с 1932 года), в том числе и по организации гидрометобслуживания авиации в период Финской кампании.

В 1942 году получил ответственное задание по восстановлению на территориях, освобождаемых от врага, гидрометстанций и постов, потому что метеоданные были крайне необходимы для разработки и проведения боевых действий. Вошел в состав оперативной группы по восстановлению в качестве начальника базы, где сосредотачивались метеооборудование и личный состав для организуемых подразделений.

Первая метеостанция, которую мне пришлось восстанавливать, Плавск Тульской области. Я выехал в только что освобожденный от немецкой оккупации город Тулу, а оттуда - в пустом товарном вагоне на юг, в г. Плавск. Поезд шел очень медленно, с частыми остановками на перегонах. Была зима. В вагоне - страшный холод: двери не закрывались. Подъезжая к Плавску, увидел на белом снегу замерзшие трупы немецких солдат. Видимо, их не очень спешили убирать.

Метеостаниия была организована мной при школе, в одном из классов. После этого я выехал обратно в Мичуринск. После освобождения Курской области и города Курск в 1943 году получил назначение начальником гидрометстанции Курск.

Из Мичуринска в Курск выехал не один, а с группой работников: Дубровиным Л.В., начальником оперативной восстановительной группы, Базарновым М.Н., Ивановой Е.Н. и другими. Ехать надо было через Воронеж. Но когда мы приехали под Воронеж, оказалось, что с Воронежа на Курск никакого движения нет, так как все дороги и пути были разбиты. Тогда мы выехали на ст. Грязи, и дальше на Елец. В Ельце получили по военным требованиям продукты и в товарном поезде поехали на Касторное. Где-то на полпути между Ельцом и Касторным налетел немецкий самолет и начал бомбить железнодорожную станцию. Люди из двух стоящих вагонов побежали на снежное поле. Немецкий самолет стал обстреливать людей из пулемета.

Нам повезло: наш эшелон и люди не пострадали. А на один из вагонов соседнего поезда, в котором ехали на фронт молодые девушки, было жутко смотреть: попавшая в них бомба разорвала людей на куски. На попутных машинах из Касторного добрались до Курска. Когда мы пришли на метеостанцию, то там собралось несколько человек из бывшей Курской обсерватории, в том числе помню Дуракова, Полякову, Морозову. Мы организовали работу, установили телефон. Начались регулярные наблюдения, пошли телеграммы о погоде.

Начальником метеостанции Курск я проработал с 10.03.43 года по 26.04.43 года. При моем участии были восстановлены в Курской области метеостанции Белгород, Рыльск, Льгов, Фатеж. А потом — на освобожденной территории в Брянской области — станции Унеча, Луковка, Трубчевск. Был и на других станциях по урегулированию различных вопросов, касающихся штата, устройства и работы. Это — Щигры, Лиски, Брянск, Волуйки.

Пока работал и жил в Курске, пришлось пережить много бомбежек, Так, в один из дней немцы бросили на Курск 500 самолетов, были разбиты железнодорожный узел, множество зданий в городе. Улицы были завалены. Но работа не прекращалась. И вот я вместе с наблюдателем Ивановой Е.Н. пошел на метеостанцию проверить состояние дежурного Власовой. С большим трудом, преодолевая завалы, добрались до станции. Власова от ужаса забилась в угол кабинета и была очень рада нашему приходу.

Помню, для восстановления метеостанции Рыльск Курской области выехал с назначенным туда начальником Саломатиным. В город мы вошли первыми, так как наша. армия в Рыльск не заходила, а обошла его, а немцы убежали. Местных жителей видно не было, они стали появляться только на следующий день. Все улицы были перерыты щелями, слышались отдельные взрывы мин. Станцию организовали в Доме учителя.

За день до сообщения информбюро об освобождении г. Белгорода я выехал из Курска в Белгород, взяв с собой наблюдателя Веревкину В.В. До Обояни ехали нормально, так как шли колонны военных машин. Но после г.Обоянь продвигались с трудом: поля были полны разбитых немецких и наших танков, а вокруг - разбросаны гусеницы, башни, стволы орудий. Их было так много и застыли они, словно копны убранного в поле хлеба. На отдаленных окраинах Белгорода еще слышались бои, а в городе временами рвались мины., Метеостанцию организовал в одном из частных домов. После начала наблюдений вернулся на свою базу в Курск.

В 1944 году в Курск прилетел начальник Приволжского УГМС Машенцев В.Ф. Стоял вопрос об организации Курского управления гидрометслужбы. Я предложил организовать управление не в Воронеже, как это было до войны, а в Курске, так как здесь для этого была база (3-х этажный дом бывшей обсерватории). С моим предложением согласились.

В феврале 1944 года меня отозвали из Курска, назначив инспектором 1 отделения 4 отдела УГМС Приволжского Военного округа, послали в Свердловск в ГГО (оно тогда было эвакуировано из Ленинграда) на курсы повышения квалификации.

Много трудностей и лишений пришлось пережить в войну, Но немало осталось в памяти и интересных встреч. Такая, например.

Я тогда еще работал в Мичуринске. В один из дней мне позвонили из Москвы. Мужской голос в трубке говорит, что он - Скобцев, работник ГУГМС, в Мичуринск по пути в Куйбышев выехала его жена с дочерью, попросил встретить их и приютить на несколько дней. Жена Скобцева, пока они у меня жили, приглашала, когда будет возможно, к себе в Москву. Дочери тогда было примерно лет 14. А после войны уже я узнал, что дочь Скобцева - Ирина стала кинозвездой, вышла замуж за кинорежиссера С. Бондарчука. Встретился я и с отцом Ирины (когда уже работал в Куйбышеве), вспомнили трудные военные годы, он подарил мне фото. Но к сожалению, оно не сохранилось.

В честном, самоотверженном труде, в выполнении всех заданий я видел свой патриотический долг, свой вклад в дело приближения нашей Победы.
А.В.Горбунов,бывший старший
инженер - поверитель Бюро поверки
ВЕХИ ПАМЯТИ

Когда иногда меня просят поделиться воспоминаниями о прошед­шей войне, я испытываю смущение и неловкость. Неловкость от того, что почти уже нет среди нас тех, кто сполна испил горькую чашу этой войны, более достойных. Кто не успел получить наград, не воспользо­вался льготами и привилегиями, которые дала нам теперь Родина.

Наш год был последним, кого война опалила уже на излете. Вспоминается то, самое начало, что во многом определило мою жизнь и судьбу.

Сентябрь 1944 года. После многих дней пути с далекого Урала в составе маршевой роты мы прибыли под Шауляй на пополнение войск Прибалтийского фронта. Одеты в новое, полученное по ленд-лизу об­мундирование светло-песочного цвета, красные кожаные ботинки, обмот­ки шинельного сукна. Я - новоиспеченный младший сержант, окончивший полковую школу.

Построились на лесной поляне. Моросит мелкий дождь. Группа людей со списками медленно идет вдоль строя, называя фамилии и раз­водя названных в стороны. Дошла очередь до меня. Немолодой человек с усами, как вскоре узнал я, командир артполка, посмотрев на меня, на бумаги, сказал: «Пойдешь ко мне, в артиллерию, сынок». Не знаю точно, чем они руководствовались, что было решающим? Может быть, 9 классов образования - большая редкость тогда для солдата; может быть, явно "зеленый" вид. Но это и определило дальнейшее.

В полку, прежде всего, накормили. Хлеб, полный котелок дымяще­гося наваристого, с крупой и мясной тушенкой, супа! После скудного тылового пайка, основным содержанием которого были мороженая капус­та и картошка, он показался блаженством. А когда еще предложили до­бавку, едва хватило сил отказаться.

Потом послали рыть укрытия. Почва в Прибалтике болотистая – один - два штыка вглубь - и вода. На редких холмах и возвышенностях, где и стремились расположиться, под тонким слоем - камень и галька. Порядком пришлось потом перелопатить землицы! Блиндажи и землянки, укрытия и капониры, щели и другое. Порой сил хватало закрыться лишь от дождя.

Рядом со мной, сбросив шинель, молча рыл землю уже пожилой со­лдат. На его гимнастерке была на той, прежней прямоугольной колод­ке, медаль "За отвагу". Так близко ее я еще не видел. Тогда награ­ды давали не щедро, ими гордились, такие люди пользовались уважением. Меня так и подмывало спросить его, за что же дают такие награды. И в один из перекуров я спросил его об этом. Так же молча, как преж­де, он скрутил из газеты цигарку, засыпал махры из кисета, долго ку­рил, а вставая, сказал: «Потерпи, скоро узнаешь».

Я, действительно, скоро узнал, за что дают такие награды. Ме­даль «За отвагу» была первой и до сих пор остается самой дорогой для меня.

Рыли весь вечер и почти всю ночь. Потом нас отправили спать. А с утра началось... Я не все понимал, что происходит. Когда силь­но вздрагивало, с бревен потолка сыпался песок. Страха не было, мы­сли о худшем в 17 лет не приходят надолго в голову. Через какое-то время услышал негромкое: "Пехота пошла". А вскоре определенно и яс­но: «Сворачиваться. Перемещение!» Погрузили в кузов ЗИСа ящики с патронами, приборы, имущество, инструмент. Вытянулись в колонну. Тро­нулись.

Двигались по дорогам, других путей не было, за обочиной - ка­навы, грязь. Временам; впереди была слышна стрельба. Пересекли пе­редний край. Останавливались часто, не зная, надолго ли, и сразу ко­пали. Таков закон войны - хочешь жить, вырой хотя бы щель.

Во время одного из перемещений, когда мы, сидя в кузове и задрав головы, наблюдали за воздушным боем, были внезапно обстреля­ны из орудий с близлежащих холмов. За трескотней пулеметов не сра­зу услышали разрывы снарядов и увидели загоревшиеся машины. Наско­ро повыскакивав, все же развернули свою машину и укрылись в ближнем лесу. Разобравшись с обстановкой, командование определило нам место в нескольких сотнях метров, где мы и встали на долгие зимние меся­цы в оборону.

Впереди был Мемель, ныне Клайпеда, - крупный порт и опорный пу­нкт немцев на Балтике. Был назначен в топовычислительный взвод командиром отделения. Взвод небольшой, да и в некомплекте. Самые разные по возрасту, образованию, национальности люди. Исполнительные и безотказные. Может быть, и потому, что никто не хотел в пехоту. Там несколько месяцев выдерживал редко кто - ранение, контузия или еще хуже. Все-таки 1-1,5 км от переднего края, как мы - не на прямой выстрел. Спрос был со всех один, мы не делили друг друга по сроку службы или зас­лугам. Запомнились кабардинец Урсуков, поляк Шиманский, еврей Эрлих, другие солдаты и офицеры. Последний не расставался со скрипкой, ук­рывал ее плащ-палаткой, берег пуще оружия. После войны его отпуска­ли на побывку домой, недалеко, в Белоруссию. Вернулся подавленный: не нашел даже улицы.

С Шиманским встречался в Ленинграде. Тогда, вскоре после отме­ны карточной системы, на радостях получил причитающиеся мне за ме­даль деньги и купил себе пару белых пахучих саек!

Урсуков, старший из нас по возрасту, был заботлив, норовил взять на себя самую тяжелую работу. Нагрузка была немалая. Нужны были голова и крепкие ноги. На спине - вещмешок с пожитками и сухпаем, карабин с патронами, что-ли­бо из приборов, инструментов, принадлежностей: стереотруба, буссоль, бинокль, тренога, рейка, мерная лента и другое. Противогазы, к счастью, без последствий, оставляли в машине.

Занимались топопривязкой полковых объектов, артбатарей, сокра­щенной подготовкой данных для стрельбы, вели огневой планшет, состав­ляли схемы ориентиров, дежурили на НП, несли караульную службу, выпо­лняли хозработы и другое. Привязывали огневые позиции с точностью до 6 - 10 метров, ошиба­ться было нельзя, это сказывалось на стрельбе. Немало хлопот достав­ляли устаревшие карты. Нередко на местности не было обозначенных строений дорог, леса и прочего - жизнь вносила свои коррективы. Привязывались к естественному рельефу. Считалось удачей, когда получали немецкие карты, они были более новые.



Исподволь готовились к наступлению. Вели топоразведку перед­него края, уточняли его очертания. Наблюдали с НП в основном по стереотрубе. По вспышкам огней, бликам стекол приборов, дымам, скоп­лениям людей и др. определяй цели, наносили ориентиры для целеука­зания и ведения огня.

Иногда, чтобы вскрыть оборону противника или взять языка, ко­мандование проводило разведку боем. Вот тут-то и использовались такие данные.

Надо признать, пехота недолюбливала наши появления в траншеях. Невольно они настораживали немцев. Стороны знали друг друга, там были свои законы и понятия. Рельеф местности был таков, что на су­хих участках и склонах холмов окопы сходились местами до 40-60 ме­тров. Близко. Всего на бросок гранаты. Но обессиленные, обе сторо­ны зря не стреляли. Да, и у нас на день на батарею отпускалось по 5-6 снарядов, которые берегли до большой нужды. Открытые участки простреливались. По одному из таких, окопу, глубиной, кроме бруствера, штык лопаты, мне пришлось проползти, наблюдая с перескопом. Никому не пожелал бы такого!

Сырость была нашим постоянным спутником. Ноги были мокрыми. Считали за счастье, если удавалось высушить на огне портянки, пере­вернуть их. Чаще клали под себя, чтобы высушить их теплом своего тела во сне. Правда говорят, что война - это тяжелая и опасная ра­бота.

Новый 1945 год встретили в карауле по охране штаба полка. А ранней весной пал Мемель. По узкой, 100 км, косе мы прошли на за­пад под Кенигсберг, столицу Восточной Пруссии, цитадель Германского империализма.

Перемещались быстро. В населенные пункты почти не заходили. А когда заходили, поражали нас почти игрушечные домики под красной черепичной крышей, аккуратные штабеля мелко наколотых дров, брикетов угля, нетронутые мебель, посуда, белье. И полное отсутствие людей.

В апреле - штурм и взятие Кенигсберга. После тяжелых боев - выход на отдых и пополнение в небольшой городок Лауенбург. Там и застала нас Победа. Там я был принят кандидатом партии, в идеи которого свято верил. Но все это другие события, другое время.

Чем дальше уходит оно от нас, тем тяжелее воспоминания. Охва­тывает горечь за то, что не сохранили большую страну, что сделали с обществом, с армией. Земля, за которую воевали, теперь заграница. Там остались могилы тысяч россиян, среди них - отец жены моей.

Горько, но хочется верить в лучшее. Сохраним в памяти прошлое - сохранимся и как народ.

В.Ю. Подэрни, участник войны,

инженер по приборам II категории

службы средств измерений

При­волжского УГМС
НАГРАДА ЗА ДОСТОЙНЫЙ ТРУД
В начале мая 1941 года после окончания 4 курса геофизического отделения физико-математического факультета Казанского государственного университета я был направлен на производственную практику по синоптической метеорологии и аэрологии в Куйбышевское Бюро погоды.

22 июня 1941 года с товарищами пошли в кино на утренний сеанс и, когда вышли из кинотеатра часов в 11 - ть, узнали о начале войны.

Практика продолжалась, и только в начале августа меня вызвали в университет для сдачи госэкзаменов вместе с пятикурсниками. Числа с 9 августа я сдал госэкзамены почти без подготовки, получил диплом об окончании университета. Ребят с физмата, которые были годны к военной службе в авиации, направили на 3-ий курс военно-воздушных академий, эвакуированных из Москвы в Йошкар-Олу и Свердловск. Непригодных к службе в авиации направили в военкоматы. Я был «белобилетник» — после травмы у меня не видел правый глаз. Остался не у дел. Зашел в Бюро погоды Казани, откуда дали запрос в Куйбышев о моем трудоустройстве, но ответа долго не было.

Решил пойти в Наркомат просвещения. Получил направление на работу в среднюю школу села Антоновка Татарской АССР преподавателем математики и фи-зики. Собрал чемоданчик — и в речной порт. Но по пути встретил Л.Я. Порсеву, специалиста Бюро погоды, и от нее узнал, что из Куйбышева пришло назначение о зачислении меня с 1 октября в Бюро погоды Казани.

Тут же направился в Наркомпрос и с большим трудом сдал направление в Антоновку. Мне помогло то обстоятельство, что телеграмма о моем назначении была из Приволжского военного округа, куда входило Куйбышевское управление гидрометслужбы.

С первых дней я включился в суточные дежурства, хотя прогнозы давать практически еще не умел. Но помогли старшие товарищи, особенно начальник Бюро погоды Т.Владимирова. Овладевать работой было нелегко: синкарта была «обрезанной», без данных с Западной Европы и с территорий, занятых немецкими войсками. Карты барической топографии также отсутствовали (они начали вводиться в основном с 1944 - 45 г.г.). Прогнозы были с грифом «секретно» и печатались на маленьких клочках бумаги, которые курьер разносил руководству республики и в организации. Прием метеосводок проводился на слух, сводки были закодированы и после их раскодирования наносились на карту, которая поступала к синоптику часам к 13 – 14 -ти.

Летом 1942 года меня направили на месячную стажировку в Свердловск, куда был эвакуирован Центральный институт прогнозов (ЦИП).

С марта 1943 года был переведен начальникам АМСГ Козловка (Чувашская АССР), где находился эвакуированный из Москвы авиационный завод, выпус-кающий санитарные самолеты на базе самолета У-2. Как таковой АМСГ не было, и мне пришлось ее организовывать. С 22-ого завода в Казани я привез радиоприемник КУБ-З, а из Москвы прислали 3-х радисток, которые закончили там курсы. Таким образом, штат АМСГ состоял из 4-х человек: я, как начальник и синоптик, и 3 радиста - наносителя. Нам выделили небольшую комнату на аэродроме, между двух дубков мы натянули антенну и начали работать. Составляли 2 карты (обрезанные), и я давал прогнозы по трассе от Козловки до пункта посадки где-то за Москвой. К этому времени я набрался некоторого опыта по составлению прогнозов.

Припомню один трагикомический случай, произошедший в мае. Была сильная гроза, и молния ударила в один из дубков, По антенному снижению она попала в радиоприемник, он загорелся, а радистку, которая сидела за столом и принимала метеосводку, отбросило к двери. В дверях стоял пилот, ожидающий метеосводку. Радистка (насколько помню - Панина) — девица весьма солидного телосложения - ударилась об пилота, и оба упали на пол в коридоре, потеряв сознание. Их отвезли в поликлинику завода. Но все, к счастью, обошлось благополучно. Радистка на другой день вышла на работу, а пилот через день вылетел на фронт.

После этого случая срочно поставили два столба, натянули антенну и сделали приличное заземление.

С 25 июня меня снова перевели синоптиком в Казанское Бюро погоды. Зимой 1943 года произошел случай, который чуть не стоил мне жизни.

Я дежурил на АМСГ Казань (заболел синоптик) и дал прогноз по маршруту Казань - Свердловск. На маршруте Казань - Янаул я прогнозировал обледенение. Утром после дежурства меня пригласили в НКВД и попросили написать, на основании чего я дал прогноз обледенения только до Янаула, а не до Свердловска. Я написал подробное объяснение. На мое счастье, мы до этого как раз провели семинар по работе К.Абрамович «Синоптические условия обледенения самолетов». Писал я объяснения в течение суток раза 3 или 4 для разных начальников. Расхождений в написанном у меня не было: память была хорошая.

Продержали меня до обеда следующего дня. После обеда пригласили из университета доцента Смолякова П.Т. Из Бюро погоды принесли карты и кольцовки, попросили того прокомментировать обоснованность моего прогноза. Смоляков просмотрев, сказал, что условия для обледенения были и на трассе Янаул - Свердловск. Я подумал: «Ну, пропал!» Через несколько минут я пришел в себя, и мне показалось, что Смоляков что-то напутал. Так оно и оказалось: он анализировал карты с обратной стороны той, по которой я давал прогноз (карты в то время наносились с двух сторон). Просмотрев уже нужную сторону, Смоляков подтвердил правильность моего прогноза. Пришел какой-то военный с одной шпалой в петлице, что-то сказал допрашиваемым нас офицерам, и нас попросили удалиться к месту работы, крепко обругав при этом доцента.

Через несколько дней я узнал, что на самолете ЛИ-2, для которого я давал прогноз, летело 12 генералов. Самолет, поднявшись с аэродрома в Янауле (он там делал посадку) задел за мачты и рухнул на землю. Все погибли, кроме завхоза аэропорта, который находился в хвосте самолета. Больше меня по этому случаю не тревожили, а других подобных, к счастью, больше не было.

В мае 1944 года я вновь был направлен на месячную стажировку в ЦИП, к этому времени институт уже вернулся из Свердловска в Москву. Дежурил сутками в смене Ветлова (в последующем - доктора наук), посещал семинары, которые проводили Хромов, Пчелко и другие сотрудники ЦИПа. После такой профессиональной специализации я уже мог преподавать на курсах по подготовке синоптиков, которые организовывались в Казанском Бюро погоды.

В начале июня 1944 года назначен ответственным синоптиком Бюро погоды, а в июле 1945 – старшим инженером - синоптиком.

К работе относился ответственно. Несмотря на трудности с переходом через Волгу в период ледохода, начальной стадии ледостава, в метели (жил я в В.Услоне, на правом берегу Волги, напротив Казани) на работу приходил всегда вовремя, хотя приходилось плавать на льдинах, блуждать во время метелей и даже купаться в ледяной воде.

Надо отметить, что жизнь в В.Услоне имела даже и некоторые преимущества: весной я ловил дрова и продавал их, а летом, после дежурства, ловил на подпуска рыбу — это давало прибавку к бюджету семьи.

В ночь с 8 на 9 мая 1945 года я дежурил в Бюро погоды под утро прилег отдохнуть, подложив под голову карты. И вдруг меня будят - по радио передали об окончании войны. Радости не было предела. По такому случаю Аня Тюрикова напекла блинов (на воде) и угощала уходящую и приходящую смены. Так мы отметили День Победы.

А в июне 1946 года я вместе с некоторыми сотрудниками Бюро погоды был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941 - 1945 годов».

А.И. Мишкарев, бывший директор
Казанской ГМО, кандидат географических наук
ДОРОГИЕ ВОСПОМИНАНИЯ
Самые лучшие - молодые годы нашему поколению досталось жить и работать в труднейших период военных и послевоенных испытаний для нашей Родины.

Когда началась война, мне, студентке Казанского Госуниверситета, пришлось досрочно сдать государственные экзамены (вместе со мной диплом получал и А.И. Мишкарев) и начать трудовую деятельность в должности лаборанта кафедры геофизики КГУ. Здесь я проработала до декабря 1942 года. А уже с декабря 42--ого и до конца войны трудилась на АМСГ Казань, сначала техником, а с марта 1944 года — старшим синоптиком.

Заниматься гидрометобслуживанием полетов и перелетов самолетов, особенно с запада на восток, приходилось в сложных условиях. Работали с картами, мало освещенными. По территории западнее Москвы данных не было вообще, а как известно, у нас преобладал западно-восточный перенос воздушных масс.

Большую помощь, особенно поначалу, оказывали опытные техники и синоптики и прежде всего - начальник АМСГ Лебедева Надежда Владимировна. Она эвакуировалась из Ленинграда, была специалистом очень грамотным и требовательным к себе и подчиненным. Ведь ответственность за обслуживание авиации была огромной. В конце войны Н.В. Лебедева уехала в Москву, в ГМЦ СССР, где занималась разработкой методики прогноза ливней и гроз, используемой синоптиками и ныне.

Бытовых, житейских трудностей было также предостаточно, особенно в первые годы войны: по рабочим карточкам получали 600 г хлеба в сутки, картошка была редкостью, а о жирах и думать не приходилось. Но несмотря на это, мы жили как-то интересно и не унывали. На работу ходили с удовольствием. С командным и летным составом у синоптиков были самые хорошие, деловые и дружеские отношения. Прилетая в аэропорт Казань, летчики по долгу службы обязательно заходили на метеостанцию и чувствовали себя как в родной семье. Они делились своими радостями и неприятностями, много шутили. Запомнился мне очень веселый первоклассный летчик Миша Улыбин (так мы его звали). Был он невысокого роста, худенький, но очень веселый и остроумный. Бывало, как придет на станцию, так обязательно скажет свою любимую фразу: «Ну, если я — не парень, так вы, девки, зарылись!». К сожалению, он погиб под Новосибирском, когда экипаж перевозили на восток за самолетами.

Работали мы во время войны сутками. Коллектив станции состоял в основном из молодых синоптиков и техников. К работе относились очень серьезно, доказа-тельством чего является тот факт, что у нас не было ни одного авиационного происшествия по причине неоправдавшегося прогноза погоды.

Умели мы и повеселиться, тем более, что к концу войны и материально было уже легче. Синоптики получали пайки по карточке «литер Б», были уже и жиры, и мука, и крупы, так что настроение улучшилось.

Летный состав относился к синоптикам с большим уважением. Синоптическую обстановку перед полетами обсуждали вместе со всей серьезностью. В свободное время вместе ходили на танцы в клуб при аэропорте. Это был деревянный барак, и называли мы его «чудильником». Мы были молоды, и там нам было весело.

Вот так, в повседневном труде, преодолевая все выпавшие на нашу долю трудности, ободряя друг друга, мы пережили эту страшную войну.

В 1947 году я была переведена на АМСГ при заводе им. С.П. Горбунова, с 1949 -ого назначена ее начальником. А с ноября 1964 года 20 лет проработала начальником ООНХ Казанской обсерватории. То есть трудовая биография у меня большая. Но воспоминания о работе в нелегкую военную пору на АМСГ Казань навсегда самые дорогие.

Э.Л. Бурсук, бывший начальник

ООНХ Казанской ГМО





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет