Родственные связи князей полубинских


Глава из книги Михаила Пселла «ХРОНОГРАФИЯ» ЗОЯ И ФЕОДОРА. КОНСТАНТИН IX



жүктеу 2.77 Mb.
бет5/14
Дата16.06.2018
өлшемі2.77 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Глава из книги Михаила Пселла «ХРОНОГРАФИЯ» ЗОЯ И ФЕОДОРА. КОНСТАНТИН IX


I. Итак, царская власть перешла к двум сестрам, и впервые наше время  стало тогда свидетелем превращения женских покоев в царский совет.  Гражданские и военные согласно признали над собой власть женщин и  подчинились им с большей охотой, чем если бы ими стал сурово по- велевать какой-нибудь степенный муж.

Я не знаю другого рода столь же любезного богу, и, думая об этом,  удивляюсь, как могло случиться, что корень их древа утвердился и возрос  не по закону, но кровью и убийствами,само же древо пышно расцвело и  дало прекрасные побеги, каждый с царским плодом, несравненным  по красоте и величине.[1] Но это только отступление от моего повествования. наставлениям сведущих людей, иногда по  собственному разумению.

IV. Тем, кто их не знал, хочу поведать и о характерах обеих  цариц. Старшая, Зоя, была в мыслях скорой, а в речи медлительной. Феодора же — как раз наоборот: решения принимала медленно, но, начав говорить, разглагольствовала уверенно и живо.  Зоя не отступала от своей воли, и рука ее была готова с одинаковой легкостью дарить и то, и другое, я говорю о жизни и смерти,  и была она в этом деле, как волны морские, подымающие корабль ввысь и вновь бросающие его в пучину. О Феодоре же такого сказать нельзя,—нрав у нее был спокойный и как бы немного вялый. Первая отличалась щедростью и была способна за  один день вычерпать море золотых россыпей, а другая выдавала  монеты по счету, ибо неоткуда было ей черпать в изобилии, да и  душу в этом отношении она имела более воздержанную.

V. Поскольку цель моя ныне не славословить, а писать истинную историю, скажу прямо: ни одна из них по складу ума не годилась для царской власти, они не умели ни распоряжаться, ни  принимать твердых решений, а к царским заботам большей частью примешивали женские пустяки. То, что старшая из сестер  многие годы щедро многих одаривала (за это ее многие славят и  поныне), дало повод хвалить ее людям, ею облагодетельствованным,  но именно из-за этого, а не из-за чего другого, устремилось все  к гибели и ухудшилась донельзя участь Ромейской державы. Оказывать благодеяния — высшая добродетель царей. Если это делают с разбором, если учитывают обстоятельства, положение и  особенности каждого человека, такой образ действия достоин подражания; если же все это во внимание не принимается, остается  одно пустое расточительство.

VI. Сестры были непохожи по характеру, а по виду различались еще больше. Старшая от природы была полнее, роста не очень  высокого, с широким разрезом глаз под грозными бровями и носом с еле заметной горбинкой, волосы у нее были русые, и все тело  сверкало белизной. Прожитые годы не оставили на ней много следов. Тот, кто стал бы любоваться соразмерностью частей ее тела,  не зная на кого смотрит, мог бы счесть ее совсем юной: кожа ее  не увяла, но везде была гладкой, натянутой и без единой морщины.  Феодора же была выше ростом и более сухощавой, с маленькой  головой, не подходящей к ее фигуре; была она, как уже говорилось, разговорчивей и подвижней. Взгляд Феодоры был не суров  и приятен, глядела она с улыбкой и пускалась в разговоры по любому поводу.

VII. Такими были они обе характером и внешностью. Царская же власть тогда, казалось, обрела величие и еще большее достоинство: многие люди неожиданно, как на сцене, вознеслись  ввысь, и раздачи производились большие, чем когда-либо, особенно благодаря Зое, которая не только отверзла все источники  в царской сокровищнице, но дала излиться каждому ручейку, который там таился. Но эти богатства были не дарованы, а разграблены и расхищены, а все происходящее и высочайший взлет на самом деле оказались началом упадка и унижения государства. Но  было это, как в гаданиях, доступно лишь людям проницательным.

VIII. Вознаграждения, предназначенные воинам, и средства  для войска без надобности отдавались другим (я говорю о толпе  льстецов и о свите цариц), будто именно ради них наполнял деньгами царскую казну самодержец Василий.

IX. Многим кажется, что окружающие нас народы только теперь впервые вдруг двинулись на

II. Поначалу сестры решили царствовать сами, не стали назначать новых правителей и немедленно вводить новшества в установившиеся порядки. Они только сместили с постов родственников  узурпатора, остальных же людей, им верных и с детства преданных, оставили на государственной службе. А те, опасаясь навлечь  на себя в будущем обвинения в неоправданных нововведениях, неразумных решениях и незаконных действиях, усердно занимались  военными и гражданскими делами и оказывали должные почести  им обеим.

III. Царские церемонии они обставляли для сестер так, как это  было в обычае и при прежних самодержцах. Обе царицы восседали на царском троне как бы в одну линию, слегка отклонявшуюся в сторону Феодоры, рядом стояли равдухи,[2] воины с мечами  и племя тех, кто потрясает секирой на правом плече,[3] подальше —  самые преданные царю люди и распорядители; их окружала другая стража, рангом пониже первой, самой верной, все с почтительным видом и потупленными взорами; за ними располагался совет  и избранное сословие, затем чины второй и третьей степени,[4] выстроенные по рядам и на определенном расстоянии друг от друга.  Тут все и происходило: разрешение тяжб, споры по казенным делам, назначение податей, прием послов, прения, соглашения и все  прочее, что было предметом царских забот. Речи держали большей частью должностные лица, но при необходимости и сами царицы спокойным голосом отдавали приказания или отвечали на  вопросы, иногда следуя нас и неожиданно вторглись  в ромейские пределы, но, как мне представляется, дом рушится  уже тогда, когда гниют крепящие его балки. Хотя большинство  людей и не распознало начала зла, оно коренится в событиях того  времени: из туч, которые тогда собрались, ныне хлынул проливной дождь. Однако довольно об этом.



Раздумья августы Зои о том, кого возвести на царский престол

X. О последующих событиях расскажу еще более правдиво и  ясно. Для благородного и разумного правления и попечения о государстве нужно было немедля найти мужа доблестного и в делах  испытанного, способного уразуметь не только настоящее, но и  просчеты прошлого и во что они могут вылиться, умеющего  предвидеть будущее и загодя подготовиться к любым ударам и  нашествиям. Однако властолюбие без властителя, мнимая свобода,  безотчетность и стремление урвать себе побольше превратили мужскую твердыню дворца в женское обиталище.

XI. Но не многие люди держались тогда такого мнения. Одна  за другой возникали точки зрения, иногда совпадающие, иногда  противоположные: одни полагали, что власть должна принадлежать Феодоре, поскольку она — спасительница народа и не познала мужа, иным более подходящим для царства казалась другая  сестра, ибо она уже и так заняла первое место и щедростью отличалась необыкновенной; так как мнения разделились, старшая сестра, заручившись поддержкой большинства, вновь взяла в свои  руки всю власть и затем уже стала думать и разбираться, кто из  чинов в синклите или из воинского сословия наиболее знатен poдом и счастливой судьбой отмечен.

XII. Среди прочих выделялся тогда некий муж по имени Koнстантин, вида несравненного, происходящий из знаменитой местности Даласа, который, казалось, самой природой был создан для  бремени власти. Ему не исполнилось еще и десяти лет, как молва  уже сулила ему высшую долю; императоры опасались Константина и закрывали ему доступ во дворец, а Михаил Пафлагонец  даже заключил его под стражу из страха не столько перед ним  самим, сколько перед льнувшим к нему народом — ведь при одном  виде этого человека город приходил в волнение и готов был ради  него на что угодно. И вот Михаил держал его в тюрьме, а воцарившийся вслед за ним племянник, едва утвердившись на престоле, лишил Константина всякой надежды на престол: облачил  в монашеские одежды и отправил к черноризцам; руководили им  при этом Не добрые побуждения, не желание приблизить Константина к богу, но злая воля, намерение преградить ему путь к желанной цели. Константин смирился, но тут обстоятельства снова  посулили ему власть, а перед глазами встал недавний пример того,  как меняют одежды: впервые царица сделала это по принуждению,  а во второй раз уже сама. По какому-то случайному поводу его  пригласили во дворец и представили Зое. В беседе с ней он был  скуп на слова, с достоинством рассуждал о царской власти и ничем  не хотел поступиться в своих благородных убеждениях. Поэтому  многим он показался человеком неприятным, с тяжелым характером, вызвал к себе недоверие и не оправдал ожиданий.[5]

XIII. Кости бросили наново. Новый избранник был не очень  приметного состояния, но имел достойную и внушающую доверие  внешность. Исполняя секретарские обязанности у царя Романа,[6]  он был не только полезен царю, но и весьма любезен царице, которую в конце концов обвинили в тайной с ним связи. Роман был  не слишком ревнив и потому остался глух к слухам подобного рода,  но Михаил удалил его из дворца и под предлогом более высокого  назначения отправил из города. Теперь Зоя вспомнила об этом  человеке, он был призван во дворец и беседовал с царицей, применяясь к ее вкусам и желаниям. Все уже склонялись в его пользу.  но неожиданная болезнь унесла его из жизни и разрушила все на  дежды.[7]

XIV. Скипетр же был уготован сыну Феодосия Константину.  последнему по порядку побегу от корня древних Мономахов.[8]  Я посвящу этому самодержцу большой рассказ, когда пущусь в плавание по морю его царствования, ибо он находился у власти  дольше всех прочих царей, правивших после Василия, и совершил  больше других императоров, причем кое в чем он их превзошел,  а кое в чем оказался много ниже их. Ибо что мешает мне говорить  истину? Сразу после его воцарения я стал его ближайшим помощником, был возведен на высшие должности, посвящен в важнейшие  дела, так что хорошо знал, что он делал открыто и что вершил  втайне. Вот почему повествование о нем будет длиннее рассказов  о других императорах.



Каким образом император Константин  был возведен на престол августой

XV. Но оставим пока это. Расскажу, как, какие причины и  какие судьбы привели его к царской власти. Занимая благодаря  родовитости высокое положение, обладая большими богатствами и  отличаясь красотой, этот человек был для многих весьма почтенных семей завидным женихом. Сначала он женился на дочери одного очень знатного мужа, а когда жена умерла от болезни, сразу  был опутан узами второго брака. Дело было так. Самодержец Роман, в то время еще человек частный, но весьма чтимый благодаря  положению и ожидавшей его высокой доле, полюбил этого мужа  за цветущий возраст и блестящую родословную и привил его  к древу своего рода, как прекрасный черенок к плодоносной  оливе.[9] Речь идет о единственной дочери его сестры Пульхерии,  состоявшей в браке с Василием Склиром (тем самым, которого  позже судьба лишила глаз).[10] Соединившись с ней, Константин  благодаря такому родству вознесся над другими, но высших должностей не получил, так как приближенные самодержца Василия  терпеть не могли Константина и перенесли свою ненависть на его  сына. Его отец, уличенный в мятежных замыслах, как бы передал  в наследство сыну ту ненависть, которую питали к нему цари, и по  этой причине ни самодержец Василий, ни Константин не возводили его на гражданские должности, открестились от него и, хотя  никакого зла ему не чинили, лучшей участи не удостаивали.

XVI. Воцарившийся затем Роман тоже милостями его не осыпал (обманывался царь в своих суждениях!), тем не менее держал  его в царском дворце, и если уж ничем другим, то свойством с Романом Константин был весьма возвышен. Его лицо цвело красотою, сам он был для нашего времени, как весенний плод, его речь  была полна очарования, и он вел беседу, как никто другой. Вот  почему царица его полюбила и непрестанно хотела видеть его и  слышать. А он ублажал ее разными способами, искусно делал то,  что, по его мнению, доставляло ей удовольствие, покорил ее окончательно и снискал ее царские милости. В них со всех сторон полетели стрелы клеветы, и их тайные беседы порой уже не приносили им прежней радости.

XVII. Поэтому он казался вероятным претендентом на престол,  и Михаил, воцарившийся после Романа, относился к нему с подозрением, хотя на первых порах никак не проявлял своей ревности,  был благожелателен и лишь позднее, придумав какие-то обвинения и выискав лжесвидетелей, изгнал Константина из столицы и  в наказание предназначил ему для обитания остров Митилену,[11]  где тот мыкал семилетнее горе и прожил весь срок царствования  Михаила. Ненависть к Константину получил в наследство и другой Михаил.

XVIII. Когда власть перешла в руки благородной царицы, она  как я уже говорил, опасаясь невзгод судьбы, искала себе поддержку не вдалеке, а вблизи, но из людей, ее окружавших, одного  сочла недостойным из-за низкого звания, другого отвергла из-за  бесславного рода, третьего заподозрила в коварстве. Один за другим рождались тогда всякие толки, и царица, отвергнув всех прочих, мечтала об одном лишь Константине, открылась свите и домочадцам, а когда увидела, что все они, как один, стоят за этого  мужа, сообщила свою волю и высшему совету. Синклитики тоже  сочли, что это решение от бога, и Константин был вызван из  ссылки.[12]

XIX. Оттуда он выехал без всякой торжественности, но когда  приблизился к городу, его ждало роскошное пристанище — был  разбит царский шатер, вокруг стояла царская стража, и еще до  вступления во дворец Константину была уготована торжественная  и великолепная встреча. Отовсюду стекались к нему толпы людей  всех возрастов и состояний, они выкрикивали славословия, и казалось, будто справлялось тогда в столице всенародное празднество,  а рядом с первым и царственным возник некий другой город; городская толпа высыпала до самых стен, повсюду ликование, сборища... Когда все, как положено, было готово к его приему, Константину велели войти, и он в сопровождении торжественной процессии вступил в священный царский дворец.

XX. Общепринятых законов о браке преступать было нельзя,  и патриарх Алексей их не нарушил, но под давлением обстоятельств  и, можно сказать, воли божьей уступил и, хотя сам не возложил  руки на венчающихся, обнял их, уже сочетавшихся браком и обвенчанных. Не знаю уж, поступил он, как подобало священнослужителю или льстецу и применяясь к обстоятельствам.[13]

XXI. И стало это событие для цариц концом свободной жизни  и самодержавного правления, а для Константина Мономаха — началом и первой ступенью царствования. Царицы после трех месяцев совместного правления лишились власти, а Константин...  но о нем подожду, скажу прежде несколько слов для внимательных слушателей.

XXII. Взяться за это сочинение меня не раз побуждали не  только вельможные мужи и первые члены синклита, но и служители Слова, люди души божественной и возвышенной, а поскольку  с каждым годом все меньше становилось материала для истории  и была опасность, что за давностью лет события будут преданы  забвению и прошлое по этой причине как бы утратит свою реальность, они и просили меня прийти на помощь природе вещей и не  допустить, чтобы в то время, как прежние события запечатлены  в памяти потомства, дела нашего времени исчезли в пучине забвения. Такими соображениями и доводами побуждали они меня  к труду, но я не имел большой охоты приниматься за историю и  отказывался не по беспечности, а потому, что испытывал опасения  двоякого рода. Если, думал я, по причинам, о которых сейчас скажу,  я умолчу о деяниях некоторых людей или изображу их неправильно, все скажут, что я не историю пишу, а для театра сочиняю;  напротив, если я во что бы то ни стало буду стремиться к истине,  то дам повод для насмешек злонамеренных людей и меня назовут  не историком, а клеветником.

XXIII. Вот почему я не очень-то хотел браться за описание современности, хорошо понимая, что мне придется не раз касаться  самодержца Константина, не воздать хвалу которому было бы для  меня величайшим позором. Ведь я проявил бы неблагодарность и  полное безрассудство, если бы своей признательностью на словах  не отплатил ему хотя бы за ничтожную долю того, что сделал он  для меня на деле и что дал мне в залог еще большего в будущем.  Из-за него и отказывался я писать историю, ибо меньше всего хотел навлечь на Константина насмешки, рассказать вслух о не  лучших из его дел, о которых лучше было бы умолчать, выставить на всеобщее обозрение его пороки, сделать предметом хулы  того, кто давал мне столько поводов для похвальных слов, и обратить против Константина свою речь, которую я очистил по его  настояниям.

XXIV. Хотя философ презирает в этом мире все лишнее и суетное и в круг жизни включает лишь необходимое для нашей природы, а все остальное помещает за его пределы, для меня это не  причина проявлять неблагодарность к царю, который оказал мне  великие почести и возвысил над другими людьми. Я или помяну  его добрым словом, или уж промолчу, коли что им и сделано не  из высших побуждений. Если же, поставив себе целью прославить  его жизнь, я опустил бы в рассказе все хорошее и собрал одно  лишь дурное, то поступил бы злонамеренно, как сын Ликса, который  изобразил в своей истории самые худшие из деяний эллинов.[14]

XXV. Поскольку, однако, я этого не делаю, а принял на себя  труд историка, составляющего жизнеописания самодержцев, как  могу я преступить законы исторического повествования и писать  по правилам похвального слова, забыть о собственном замысле и  пренебречь искусством, не проводя грани между разными предметами и сводя к единой цели то, чье назначение различно. Еще до  этого своего сочинения я написал в честь Константина немало похвальных речей, и многих тогда удивила пышность моих энкомиев,[15] а я и в похвалах не поступался истиной, хотя то, как это  мне удавалось, для многих осталось тайной. Дело же в том, что деяния царственных особ неоднозначны, добрые поступки переплетены  с дурными, и поэтому многие не знают, то ли безоговорочно хвалить, то ли всецело порицать царей, — соседство противоположностей приводит в замешательство. Я же отказался от всяких порицаний (если не говорить о притворных) и, составляя похвальные  речи, не вставляю туда все без разбора, но плохое опускаю, выбираю только хорошее, склеиваю его в собственном порядке и тку  славословия из одного лишь лучшего материала.

XXVI. Вот так описывал я Константина в посвященных ему  похвальных словах, однако, взявшись за историю, поступить так же  не могу; я не стану извращать истину в историческом сочинении,  высшая цель которого—правда, хотя и опасаюсь поношений и  боюсь, как бы клеветники не сказали в укор, что я осуждаю Константина, вместо того чтобы его славословить. Но сочинение мое  также и не порицание, и не обвинительное заключение, а истинная  история.

Если бы я видел, что остальные самодержцы всегда действовали из лучших побуждений и во всем снискали себе добрую славу  и только правление Константина отмечено совсем иным, я бы опустил рассказ об этом царе. Но поскольку никто не безупречен, а  характер каждого определяется тем, что в нем преобладает, зачем  мне стесняться и скрывать, если и он поступал не всегда справедливо и должным образом.

XXVII. Многие пишущие историю царей удивляются, почему  никто из императоров не пользовался до конца своих дней доброй  славой, но у одних лучшими были первые годы, другие достойней  вели себя к концу жизни, одни предпочитали проводить время  в удовольствиях, другие же сначала решали вести себя как философы, но затем постыдно отступались от своих намерений и предавались безобразной жизни. Меня же скорее удивило бы, если бы  случилось обратное. Может быть, и можно встретить, да и то  в редких случаях, частного человека, жизнь которого с первого и  до последнего момента шла по одной прямой линии, однако муж,  сподобившийся от всевышнего участи правителя, к тому же и живущий долгие годы, конечно, не смог бы распоряжаться властью  всегда прекрасно и безупречно, и если человеку частному для добродетельной жизни достаточно природы его души и изначального  жизненного состояния, ибо на его долю выпадает мало испытаний  и обстоятельства не меняют его души, то как можно сказать это  о царе, жизнь которого и на миг не оставляют тяжкие заботы?  Она — как море, успокаивающееся и затихающее лишь на мгновенье, а в остальное время волнующееся и вздымающееся волнами,  и бурлящее то от борея, то от апарктия,[16] то от другого несущего  бурю ветра, — я сам много раз видел это. Поэтому, если они недостаточно мягки, их укоряют, если уступают человеколюбию,  приписывают им неведение, если беспокоятся о делах, упрекают  в суетности, если они вынуждены защищать себя и вводить  строгости, клевещут, что-де все это — гнев и злоба. Если что они  и совершат скрытно, то скорее люди не заметят гору Афон, нежели их тайных поступков. Поэтому ничего удивительного, что  безупречной жизни не было ни у одного из императоров.

XXVIII. Только моему самодержцу, и никакому другому, пожелал бы я такой доли, но не от нашей воли зависит ход событий, поэтому смилуйся надо мной, божественная душа, и если я не  соблюду меры, а открыто и правдиво расскажу об этих временах,  прости мне и это. Ни об одном из твоих добрых деяний я не умолчу, все их выставлю на обозрение, но если что было тобой сказано и иного, то и это предам гласности в своем сочинении. Это —  для него.[17]

XXIX. Взяв власть в свои руки, Константин стал вершить  дела без надлежащей твердости и осмотрительности. Видимо, еще  до воцарения он рисовал в своем воображении картины необыкновенного и невиданного в нашей жизни блаженства, а также представлял себе перемены и перетасовки без всякого смысла и порядка, и, едва получив царство, сразу начал осуществлять свои  фантазии. В то время как у Ромейской державы есть два стража —  чины и деньги, а кроме того, еще и третий — разумное о них попечение и раздачи со смыслом, он сразу же принялся опустошать  казну и подчистил ее до последней монетки. Что же касается чинов,  то их тут же, не имея оснований, получили особенно те, кто приставал с просьбами к Константину или же вызывал его смех  уместно сказанным словом. Хотя гражданские чины расположены  в определенном порядке и существуют неизменные правила возведения в них,[18] первые он смешал, другие упразднил и чуть ли не  весь рыночный сброд причислил к синклиту, причем даровал эти  милости не каким-то отдельным лицам, но всех скопом одним указом возвел на самые почетные должности. По этому поводу устроены  были тогда торжества и празднества, и весь город ликовал, радуясь тому, что к власти пришел самый щедрый царь, и настоящее казалось куда лучше прошлого. Дело в том, что у людей, ведущих изнеженную жизнь в столице, мало понятия об общем  благе, да и те, у кого такое понятие есть, забывают о долге, когда  получают то, что им любо.

XXX. Зло, однако, стало постепенно обнаруживаться, когда  столь желанные раньше блага, раздаваемые теперь направо и налево, потеряли значение для тех, кто их приобретал; но в то  время это еще не доходило до сознания людей, и поэтому все расточалось и тратилось без всякой надобности. Я хорошо знаю,  что это даст повод многим будущим историкам хвалить Константина, но я привык каждое дело, имеет ли оно видимость доброго  или кажется дурным, не только рассматривать само по себе, но  и исследовать его причины и возможные результаты, особенно  если к таким мыслям побуждает предмет моего рассказа. А то,  что я рассудил лучше, чем они об этом напишут, показал сам  опыт.

XXXI. Такое, можно сказать, мальчишество было первым проявлением характера императора; что же касается другой его черты,  то я и прежде хвалил ее в Константине и не менее высоко ценю  ныне: он ни перед кем не был кичливым и грозным, не разговаривал выспренне и заносчиво, не мстил прежним своим недоброжелателям и тем, кто вел себя неразумно при его воцарении; он  простил всем своим хулителям, и прежде всего примирился с теми,  к кому, казалось, должен был питать больше всего зла.

XXXII. Константин был наделен истинным даром завоевывать  сердца подданных, умел найти подход к Каждому, всякий раз использовал средства, пригодные, по его мнению, именно для этого  человека, и действовал с большим искусством, при этом не морочил людей, не разыгрывал перед ними комедий, но искренне старался доставить им приятное и таким образом привлечь их  к себе.

XXXIII. Его речь была полна очарования, он охотно и часто  улыбался и веселое выражение лица сохранял не только в забавах, когда это было уместно, но и во время серьезных занятий.  Он сходился с людьми характера простого и не надутыми от важности. Если же кто являлся к нему, выставляя напоказ душу озабоченную, делая вид, будто понимает больше других и пришел  дать совет и поразмыслить вместе с царем о пользе дела, то такого  человека Константин считал дурным и полной своей противоположностью, поэтому в разговорах с царем люди приспосабливались  к особенностям его нрава, и если кто-нибудь приходил к нему  с чем-нибудь серьезным, то дела сразу не выкладывал, но или  предварял его какими-нибудь шутками, или же перемежал одно  другим и как бы заставлял больного проглотить горькое лекарство, примешивая к нему сладости.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет