Родственные связи князей полубинских



жүктеу 2.77 Mb.
бет8/14
Дата16.06.2018
өлшемі2.77 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14

С. У самодержца Константина было две сестры. Старшую  звали Еленой, а другую Евпрепией. Елену царь не ставил ни во  что, а Евпрепию, которая, и сподобившись славной участи, не  кичилась окружавшим ее блеском, обладала несомненным умом  и отличалась самым, твердым и неколебимым характером из всех  виденных мною женщин, остерегался, как я уже говорил, к советам ее относился с сомнением и скорее побаивался, нежели уважал. Она же, расставшись с честолюбивыми надеждами, которые  возлагала на брата, воздерживалась от каких бы то ни было  выходок против самодержца, но приходила к нему только изредка, веАа себя с ним не как с братом, а, вступив в разговор,  держалась надменно и с прежней своей суровостью, при этом  чаще всего ругала и порицала его, когда же видела, что он сердится, уходила с презрительным видом, шепча оскорбления в его  адрес. Заметив, что брат не жалует, а вернее — терпеть не может  Торника, она приветила и приблизила к себе этого человека,  часто с ним беседовала, хотя прежде и не питала к нему никаких  пристрастий. Царь сердился, но свои мысли затаил поглубже,  так как не было у него еще достаточных поводов для наказания.  Чтобы их разъединить, Константин, скрывая истинные намерения  от сестры, удалил Торника из города под благовидным предлогом: поручил ему управление Ивирией и отправил в почетную  ссылку.[72]

СI. Однако слава и в изгнании сопутствовала этому мужу.  Более того, многие сочли ее даже поводом для обвинения Торника, выдумывали, будто он готовит мятеж, и побуждали самодержца предупредить зло. Слушая такие речи, царь оставался  в душе спокоен. Когда же увидел, что за Торника заступается  сестра, и когда как-то раз услышал ее слова, что-де никакой беды  с ее племянником не случится, так как его бережет всевышний,  был в самое сердце поражен услышанным и не мог уже сдержать  гнева; собираясь, однако, отнять у Торника не жизнь, а возможность бунтовать, царь поспешно отправил людей с приказом постричь его и облечь в черную рясу. Так разбились надежды  Торника, и, облаченный еще недавно в блестящее платье, он предстал перед царем в монашеском одеянии. А Константин и теперь  не взглянул на него милостиво, не посочувствовал в судьбе, вознесшей его в надеждах, а потом низринувшей вниз, и сколько  Торник к нему ни приходил, каждый раз сурово отправлял его  назад и высмеивал несчастного. И лишь одна Евпрепия, то ли из  родственных чувств, то ли из каких иных побуждений, ласково  принимала его, и родство доставляло ей безупречный предлог для  дружелюбия.

СII. Неподалеку от столицы обитало тогда множество выходцев из Македонии, в большинстве своем бывших жителей Адрианополя, все люди коварные, на уме имевшие одно, а на языке  другое, которые и задумать готовы были любую нелепость, и  осуществить способны что угодно, искусные притворщики,  а между собой верные сообщники. Самодержец считал, что лев  уже укрощен и лишен когтей, и потому пребывал в беспечности,  а македоняне, решив, что настал, наконец, удобный момент для  восстания, которого они так долго ждали, поскольку давно были  согласны в своих намерениях, коротко переговорили друг с другом, воспламенили несусветную отвагу в Торнике, утвердились  в верности отважным своим планам и, выведя его ночью из города (в этом предприятии участвовало всего несколько человек,  да и те — люди совершенно безвестные), отправились в Македонию.[73] Для того чтобы преследователи не перерезали им дорогу  и не настигли сзади, они каждый раз распрягали и убивали казенных лошадей.[74] Проделав таким образом без передышки весь  путь, прибыли они в глубь Македонии и, обосновавшись, будто  в цитадели, в Адрианополе, сразу принялись за дело.

СIII. Им надо было собрать войско, но поскольку не былов запасе ни денег, ни чего-либо другого, что могло заставить военачальников стянуть в одно место отряды и подчиниться воле  заговорщиков, они первым делом разослали во все стороны разносчиков слухов, и те, подходя к каждому воину, уверяли, что  царь уже умер, а пришедшая к власти Феодора всем другим  предпочла Льва из Македонии, человека разумнейшего, деятельного и к тому же наследника славного рода. Благодаря этой  уловке сочинителям выдумки удалось за несколько .дней  собрать войско со всего запада. Заставила же их объединиться  не только эта выдумка, но и ненависть к самодержцу, который  мало их ценил и уважал, относился к ним подозрительно из-за  бунта, учиненного ранее, и собирался вскоре подвергнуть их наказанию. Вот почему они решили не ждать, пока на них нападут,  и нанести удар первыми.

CIV. Объединившись вопреки всем ожиданиям и придя к единому мнению, они выбрали Льва царем, насколько позволила  обстановка, представили церемонию провозглашения, облачили  его в царские одежды и подняли на щите. Он же, получив знаки  царского достоинства, вообразил, будто и на самом деле стал  императором, а не просто, как на сцене, ломает комедию, и начал  повелевать выбравшими его, как истинный властитель и царь,  да они и сами хотели, чтобы он правил ими, как полагается. Торник не мог привлечь к себе толпу раздачами и деньгами и потому  обеспечил ее послушание, снизив подати, а также разрешив отправляться в набеги и забирать себе всю добычу. Что же касается вельможных людей и синклитиков, то он разом произвел  все назначения, одним доверил командование войсками, другим  определил место вблизи царского трона, третьих назначил на  высшие должности. Обязанности при этом были распределены  по их и его желанию и в соответствии со способностями каждого.  После этого Лев немедля двинулся на столицу. Таким образом,  македонцы собирались предупредить намерения императора и напасть на него, прежде чем он успеет перебросить против них восточную армию. Рассчитывали они и на столичных жителей, надеясь, что те не станут помогать царю и не выступят против них;  как было известно македонцам, те и сами обижались на самодержца за несправедливости, которые он начал им чинить, были  недовольны его поведением, а на престоле желали бы видеть  царя-воина, способного и жизнью ради них рискнуть, и варварские набеги отразить.

CV. И действительно, македонцы еще и не приблизились  к стенам города, а уже примкнуло к ним по дороге множество  добровольцев и явилась толпа воинов из горных областей; все  жители вплоть до самой столицы сочувствовали и содействовали  их намерениям. Так обстояли дела мятежников, у самодержца же  все получалось не так, как надо: собрано не было ни наше  войско, ни союзническое, если не считать небольшого отряда из  иноземцев, который обычно шествует в царских процессиях;  что же касается восточной армии, то ее и на местах не было, и  потому не могла она собраться быстро по сигналу, чтобы прийти  на помощь очутившемуся в опасности самодержцу. Стояла же она  в глубине Ивирии, отражая натиск какого-то варварского племени.[75] Поэтому и пребывал царь в отчаянии и надежды питал  разве что на стены, под защитой которых находился; по этой  причине он и занялся ими — велел восстанавливать запущенные  участки и плотно уставлять стены камнеметными орудиями.

CVI. Как раз в этот момент у царя так развилась болезнь  суставов, что руки совершенно расслабли, а ноги не могли ходить  и разламывались от невыносимой боли. Вконец испортился и расстроился также его желудок, и все тело Константина медленно  угасало и разлагалось. Царь не мог двигаться и выходить к народу, и городской люд, решив, что он уже умер, устраивал в разных местах сборища и рассуждал о том, что нужно бежать из  города и податься к мятежнику. Вот почему Константин, превозмогая себя, должен был время от времени говорить с народом  или же издали показываться ему и видом своим свидетельствовать,  что он жив.

CVII. В таком состоянии находился император; мятежник же  вместе с войском, вихрем примчавшись к столице, расположился  на ночлег перед городом, и было все происходящее не войной и  противоборством, а самой настоящей осадой и приступом.[76] Как  говорили мне воины и некоторые пожилые люди, никогда прежде  ни один мятежник не доходил до такой наглости, чтобы установить орудия перед городской стеной и, войском своим опоясав  столицу по всей окружности, нацелить луки на ее защитников.  Ужас обуял всех жителей, и город, казалось, будет вот-вот сдан.  Между тем мятежник, остановившийся невдалеке от стен города,  разбил лагерь и торжественно там расположился, но провел в нем  лишь небольшую часть ночи, а потом верхом выехал из лагеря,  приказав то же самое своему войску, спешившись, прошел вперед,  и наутро македонцы стояли уже перед стенами не вперемежку и  не в куче, но построенные к сражению и в боевом порядке.  А чтобы еще и устрашить нас, людей невоенных, были они все  тяжело вооружены: те, что рангом повыше, облачились в поножи  и панцири и коней своих покрыли доспехами, остальные же вооружились, кто чем мог.

CVIII. Что же до мятежника, то он на белом коне вместе  с отборными всадниками и лучшей частью войска находился в самом центре строя. Окружали его легковооруженные воины—все  меткоразящие, подвижные и стремительные, остальные же силы  расположились по обе стороны под командой военачальников;  лохи при этом сохраняли свое построение, но, чтобы строй растянулся, разделены они были на отряды не по шестнадцати человек,  а меньше, и потому воины стояли не плотно и не щит ко щиту.  Толпа за ними казалась наблюдателям со стены огромной и бесчисленной. Эти люди тоже были разделены на отряды; они маршировали, гарцевали на конях, но производили впечатление не  воинской силы, а скорее беспорядочной толпы.

СIХ. О них — так. В это время оказавшийся в осаде самодержец, желая показать врагу, что он еще жив, украсил себя царскими одеждами и расположился вместе с царицами на одном из  выступающих ярусов царского дворца;[77] Константин едва дышал,  тихо стонал и мог видеть только часть войска, стоявшую неподалеку и прямо перед его глазами. Приблизившись вплотную к городской стене, враги построились в боевые ряды и прежде всего  обратились с речами к находившимся на стене, по порядку перечислили все беды, которые принес им Константин, и те, которые  их минуют, если царя схватят, но непременно постигнут, если его  отпустят. Они просили горожан открыть ворота и впустить в столицу хорошего и достойного императора, который-де и с ними  обойдется человеколюбиво, и Ромейскую державу возвысит победоносными войнами с варварами.

СХ. Те, к кому обращались македонцы, в ответ не то что  слова доброго не сказали, а осыпали их и их главаря самыми отборными ругательствами и оскорблениями; таким образом, расчеты мятежников на простой народ не оправдались, и они начали  выкрикивать зловещие угрозы по адресу царя и то высмеивали  его за его телесную немощь, то обзывали окаянным и любителем  нечестивых забав, пагубой для города и погибелью для народа  и добавляли еще другие несуразицы и оскорбления. Многие македонцы — а племя это самонадеянно и дерзко, приучено не  столько к воинской простоте, сколько к площадному паясничанью — сошли с коней, на виду у всех устроили хоровод и стали  разыгрывать сочиненные тут же комические сценки про императора, при этом притоптывали ногой в такт песне и пританцовывали. Царь видел их кривляния, слышал крики (стоя рядом  с Константином, я то ужасался их речам, то находил слова утешения для царя) и, терпя поношения от их слов и от постыдного  действа, не знал, что ему делать.

СХI. В это время некоторое число горожан вышло за стены  и стало теснить вражескую конницу. Одни пускали камни из  пращей, другие метали стрелы; те притворились бегущими,  увлекли их за собой и, неожиданно повернув коней, перебили их  мечами и копьями. Какой-то вражеский воин, владеющий искусством стрелять из лука на скаку, незаметно для нас подъехал.  к стенам города, прицелился прямо в царя и выстрелил. Стрела  легко рассекла воздух, но, поскольку император успел чуть отклониться в сторону, оцарапала бок одного из царских слуг,  юноши отнюдь не безвестного. Мы перепугались, а самодержец,  переменив место, сел подальше от вражеских рядов. До самого  полудня вели македонцы те лживые речи, о которых я уже говорил, не только сами ораторствовали, но и нас выслушивали, и то  льстили, то угрожали. Потом, повернув коней, они отправились  в свой лагерь, чтобы снарядить орудия и немедля осадить город.

СХII. Придя в себя, царь решил во что бы то ни стало  раздобыть воинов для отпора врагу, рвом преградить ему путь  в город и стеной защититься от его натиска, а самому устроиться  где-нибудь подальше, чтобы не слышать поношений и не подвергаться оскорблениям. Сперва дурно рассудив, затем поделившись  своей мыслью с кое-какими людьми, в военном деле не смыслящими, и, наконец, получив одобрение большинства, царь первым  делом разузнал, кто из воинского племени сидит по тюрьмам,  освободил и вооружил этих людей, дал им луки и копья и подготовил к битве. Помимо этого, он присоединил к армии и множество городских жителей — все они добровольно влились в отряды,  так как война для них была не хуже любой другой забавы. Всю  ночь они окапывали рвом пространство перед городом и сооружали там укрепление, а наутро, прежде чем враг появился у стен  столицы, царь выстроил лучших из наших воинов — конников и  легковооруженных, поставил их прямо напротив неприятеля,  снабдил каждого оружием для обороны и разбил всех по отрядам.  Сам же снова уселся на высоком месте, чтобы издали наблюдать  за происходящим.

СХIII. Враги ничего этого не видели, а когда подошли поближе и наткнулись на сплошную стену наших отрядов, попридержали коней и пожелали выяснить, откуда это вдруг у нас  собралось такое войско (они боялись, как бы не подошли к нам  на помощь силы с востока), а когда поняли, что войско наше —  лишь жалкий сброд, когда увидели, что ров неглубок и легко  преодолим, — только посмеялись над глупостью императора и,  решив, что наступил долгожданный момент, сомкнули ряды, с боевым кличем устремились в бой, без труда преодолели ров, тут же  обратили в бегство строй наших воинов, бросились за ними в погоню и многих убили — кого мечами, а кого копьями. Но большей  частью наши сами в сумятице сталкивали друг друга с коней, падали на землю и были растоптаны и растерзаны. Бежали тогда  не только оказавшиеся вне городских стен, но и находившиеся  около императора, ибо решили, что мятежник вот-вот войдет в город и всех погубит.

CXIV. Если не говорить о провидении, то ничто уже не мешало мятежникам войти в город и без труда добиться желанной  цели; защитники ворот покинули свои посты и сами искали себе  защиту, а горожане или разбежались по домам, или готовились  выйти навстречу узурпатору. Торник, однако, поостерегся вступить в город, а вернее — понадеялся, что мы сами пригласим его  в столицу, введем во дворец в сопровождении царской процессии  и еще понесем перед ним зажженный факел. Поэтому-то он и  отложил до следующего дня вступление в город, а пока что сам  верхом объезжал один за другим отряды своего войска и везде  кричал, чтобы прекратили убийства и не пятнали себя кровью  собратьев, а если видел кого-нибудь, размахивающего пикой или  готового метнуть копье, останавливал его руку и вызволял  жертву.

CXV. Тут царь, (а его, будто обреченного на погибель, уже  все покинули), услышав крики и увидя, как мятежник старается  помешать убийствам, обратился ко мне и сказал: «Одно только  очень меня тревожит: этот посягнувший на власть хитрец призывает к человеколюбию и кротости, как бы не снискал он себе  этим божью помощь».

CXVI. Когда сестра (я имею в виду старшую,[78] Евпрепия  была приговорена к ссылке), рыдая, стала склонять его к бегству  и советовала бежать в какой-нибудь из божьих храмов, Константин свирепо на нее посмотрел и сказал: «Если при мне кто  остался, уведите ее, пусть оплакивает сама себя и не размягчает  мне душу, удача (и тут рн снова обратился ко мне) будет сопутствовать мятежнику только сегодня, а потом она ускользнет  от него, как песок из-под ног, и дела примут совсем иной  оборот».

CXVII. Затем, взяв немалое число пленных, узурпатор в боевом строю вернулся в свой лагерь. Самодержец же, не придумывая никаких новых хитростей против врага, привел в порядок  крепостные ворота, заручился поддержкой городского люда (он  похвалил его за проявленную преданность, а на будущее предложил за нее даже награду, будто победителю в состязании) и  спокойно переносил осаду. Тем временем мятежник, проведя эту  единственную ночь в лагере, с рассветом во главе войска устремился к царскому престолу, якобы его уже ожидавшему; вместе  с собой он привел связанных пленников, которых поставил перед  стенами и подучил, что кричать в нужный момент. Разойдясь по  разным местам, пленники видом своим и криками старались вызвать жалость у защитников города, при этом они и слова не  сказали царю, но просили народ не дать пролиться крови собратьев и соплеменников, не позволить глазам своим узреть  скорбное зрелище, как рассекают их наподобие жертв, не навлечь на себя великой беды и не пренебречь таким самодержцем,  какого никогда и в помине не было, в чем сами они могли хорошо  убедиться. Ведь он, говорили они, мог обойтись с нами, как  с врагами, и убить, тем не менее до сих пор откладывает казнь  и отдал наши души на вашу милость. Сочиняли они к тому же и  всякие ужасы про нашего царя, который-де сначала до небес  вознес город в надеждах, а потом сбросил с облаков на скалы.  Вот главное, о чем говорили пленные. Ну, а народ им на это отвечал тем же, что и раньше.

CXVIII. Дальше события развивались следующим образом.  Во врагов с внутренней стены полетели тяжелые камни, но миновали цель и ни в кого не попали. Тогда наши воины еще сильнее  оттянули орудие и метнули огромный камень уже в самого Торника: попасть не попали, но испугали и обратили в бегство его  и его окружение. После этого, поддавшись страху и смешавшись,  враги нарушили строй и возвратились в свой лагерь.

СХIХ. С этого момента их дела приняли уже совсем иной  оборот. Ненадолго вдохновившись надеждой и, можно сказать,  нашей несчастливой долей, мятежник быстро сник и увял; к стенам города повстанцы больше не приближались, но, проведя несколько дней в своем лагере, отправились туда, откуда пришли,—  большей частью без строя и как беглецы. Если бы десяток-другой  всадников ударил им тогда в спину, то и жреца-огненосца не  осталось бы в этом рассеявшемся и беспорядочном войске.[79] Но  самодержец, хотя и предвидел заранее их бегство, не стал их  преследовать: он еще не пришел в себя от страха и упустил удобный момент.

СХХ. Нам же и уход их показался славной победой, и ворвавшийся в лагерь городской люд нашел там множество припасов, оставшихся от прежних его обитателей, которые не сумели  погрузить все на вьючных животных, ибо скорее стремились уйти  незаметно, а не отступать с удобствами и богатством. Покинув  лагерь, македоняне сразу почувствовали ненависть к предводителю, и каждый из них, боясь за свою судьбу, готов был покинуть Торника, однако страх друг перед другом и безысходность  держали их вместе. Те же, кому случай все же помог скрыться,  не чуя под собой ног, устремились в город к императору, и среди  них оказались не только простые воины, но люди вельможные и  военачальники. Затем постигла мятежника вторая, третья и за  ними новые и новые неудачи. Так, нападая в западных землях  на крепости, которые легко можно было бы захватить из-за их  расположения, отсутствия сплошных стен и потому, что давно  уже там не ждали никаких врагов, ни одну из них, как кажется,  он не взял осадой, поскольку те, кому было приказано штурмовать стены, помышляли не столько об осаде, сколько о возвращении домой, и давали понять осажденным, что собираются воевать  с ними только для вида.

СХХI. С позором ушел мятежник от великого города, но  с еще большим позором был отогнан от других крепостей.[80] Тем  временем самодержец вызвал восточное войско и, когда оно  вскоре явилось, отправил его против западных своих соплеменников и варваров.[81] А они, узнав о приходе восточного войска,  даже и не подумали сопротивляться, но тут же, проклиная узурпатора, рассеялись, при этом некоторые из них вернулись домой,  но большинство перешло к самодержцу. Если раньше они божились и клялись, что готовы разом и все вместе умереть на глазах  у мятежника, то теперь были охвачены ужасом и меньше всего  вспоминали о своих клятвах.

СХХII. И только один человек — давний соратник мятежника — по имени Иоанн, по прозвищу Ватац,[82] природой тела и  силой рук ничем не уступавший прославленным древним героям,  до конца остался с Торником. Вместе с ним бежал он от врага  и вместе с ним искал прибежище в божьем храме. И делал это,  несмотря на то, что мог бы Торника бросить и получить за это  высшие почести. Однако Ватац ими пренебрег и клятв не нарушил. Оба они укрылись в алтаре одного из святых храмов [83] и,  обнажив мечи, грозили убить себя, если их попытаются извлечь  оттуда силой. В конце концов они получили клятвенные заверения, вышли из церкви и отдали себя в руки человека, давшего  им ручательства безопасности; после этого мятежник сразу сник  и то испускал жалобные крики, то обращался с мольбами, то  как-нибудь по-иному выказывал свое малодушие. Ватац же, напротив, и в несчастий не потерял достоинства, сохранял грозный  вид и казался всем неколебимым и мужественным.

СХХIII. Самодержец не хотел помнить зла и причинять  страдания никому из повстанцев; он обещал это богу и призвал  на себя страшные кары, если не проявит сострадания и милости  ко всем, поднявшим на него руку. Но как только те двое появились перед городскими стенами, в памяти Константина сразу  всплыли все их бесчинства, и он без всяких колебаний дал волю  чувствам и приговорил их к лишению глаз. Узурпатор тут же  принялся испускать горестные крики и малодушно оплакивать  судьбу, а Ватац только и сказал: «Какого доблестного бойца теряет Ромейская держава», немедленно распростерся на земле и  мужественно перенес наказание. Затем самодержец, справив  триумф, более пышный, чем все, некогда прославленные, обуздал  гнев и благосклонно помирился с заговорщиками.[84]

CXXIV. Среди других рассказов я забыл упомянуть о внешности воцарившегося монарха, каким цветущим и сильным он был  до того, как вид его совершенно преобразился, и как не сберег  до конца красоты, но, подобно укрывшемуся за тучами солнцу,  слал людям лишь тусклый свет своей природы; я сейчас расскажу об этом, но начну с совсем другого его состояния.



Внешность царя

CXXV. Природа изваяла его, как образ красоты, придала его  телу такую слаженность, наделила такой соразмерностью, что нет   в наше время ему равных, а чтобы прекрасное здание покоилось  еще и на крепкой опоре, она придала этой гармонии и изобилие  сил. Но не в длинных руках и не в могучих плечах заключалась  его сила: спрятанная, как я полагаю, в глубинах сердца, она  явно не обнаруживала себя в теле, отличавшемся скорее красотой и слаженностью, нежели необыкновенными размерами. При  всем изяществе его руки, а особенно пальцы, отличались большой  силой, и не было такого предмета, самого плотного и твердого,  который бы он не мог с легкостью сломать, сдавив в ладони.  Тот же, кому он сжимал руку, лечил ее потом много дней. Рассказывают также, что он был прекрасным наездником, отличным  бегуном, ловким и легким, и вообще непревзойденным в пятиборье; таким он был сильным, подвижным и быстроногим.

CXXVI. Красив он был не менее, чем Ахилл или Нирей  в поэтических описаниях. Но если слог поэта, в изобилии наделивший древних героев всеми видами красоты, так и не смог  изобразить их достойно, то природа, создавая и ваяя живого Константина, искусно чеканя и украшая его облик, своим искусством  превзошла вдохновенную поэзию. Каждый из его членов — голову и то, что ниже нее, руки и то, что ниже них, а также бедра  и ноги — она сотворила в соразмерности со всем телом, при этом  все окрасила в подходящий цвет: голову — в огненно-рыжий,  а грудь, живот до ног, спину, соблюдая меру, наполнила чистейшей белизной. Тот, кому удавалось видеть его вблизи, когда он  был во цвете лет и члены его еще не ослабли, сравнивал его сверкающую лучами волос голову с солнцем, а остальное тело—  с чистейшим и прозрачным льдом. Столь же благообразен и соразмерен был и нрав Константина, голос его звучал благородно,  речь была полна очарования, а сколько незамутненной прелести  светилось в его улыбке!

Болезнь царя

CXXVII. Прекрасен был взошедший на престол царь, но не  прошло и года, как украсившая его природа, не в силах вынести  столь великого чуда и радости, ослабела и поддалась, отняла у него  силы и испортила красоту; и сразу телесные начала — я имею  в виду сочетания первоэлементов, — разлагаясь, соединяясь и стекая то в ноги и полости суставов, то в руки и, наконец, затопляя сухожилия и спинной хребет,[85] как водяной вал, сотрясли этот  могучий прежде корабль.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет