Родственные связи князей полубинских



жүктеу 2.77 Mb.
бет9/14
Дата16.06.2018
өлшемі2.77 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

CXXVIII. Беда пришла не сразу и не вдруг, но сначала напору жидкости подверглись ноги — император тотчас оказался прикованным к постели, а при необходимости передвигался только  с чужой помощью. При этом можно было наблюдать некое чередование и круговращение: влага стекала в его ноги через определенное число дней, неподвижность тоже длилась определенное  время, но спокойные периоды сокращались, промежутки между приступами укорачивались, а кроме того, влага постепенно начала  проникать и в руки, затем как бы хлынула вверх к плечам и в конце  концов распространилась по всему телу. В результате все его  члены, наводненные этой ужасной жидкостью, лишились силы,  мышцы и сухожилия обмякли, члены потеряли гармонию, а вместе с этим пришли бессилие и безобразие. Я сам видел, как его  некогда изящные пальцы потеряли прежнюю форму, пошли буграми и ямками и не могли удержать никакого предмета. Ноги  у него искривились, колени выдались вперед, как локти, поэтому  походка потеряла твердость, да и вообще он почти не вставал, нс  большей частью покоился на ложе, а если надо было устраивать приемы, то его специально для этой цели снаряжали и готовили.

СХХIХ. Константин не хотел отказывать гражданам в праве  видеть его в царских процессиях, но как раз эта обязанность была  для него самой мучительной. Искусство наездника помогало ему  держаться и сохранять достойный вид в седле, но, взобравшись  на коня, он тяжело дышал, и поводья оказывались ему бесполезны: с обеих сторон царя подпирали рослые и сильные коневоды,  которые, удерживая его и поддерживая, словно некий груз, доставляли до того места, где он хотел остановиться. Перенося такие  страдания, царь не изменял своим привычкам, но придавал своему лицу приятное выражение, а порой даже и передвигался сам,  желая убедить окружающих, что не так уж он болен и слаб. Так  держался Константин во время процессий, каменные же мостовые  застилали коврами, чтобы его конь не поскользнулся на гладкой  поверхности, а внутри дворца его переносили из палаты в палату и  доставляли, куда надо. Если же влага обрушивалась на него, что  за боли он испытывал! [86]

СХХХ. Повествуя об этом муже, я не перестаю поражаться,  как доставало ему сил выдерживать такие страдания. Следовавшие один за другим приступы изничтожали остатки его плоти и  разлагали то, что еще сохранялось. Он не находил позы, в которой мог спокойно почивать на ложе, и любое положение было ему  неудобным. Его несчастное тело спальники поворачивали так и сяк  и с трудом находили наклон, приносивший облегчение больному,  при этом они пристраивали его, как удобней, подпирали его тело  и придумывали всякие приспособления и хитрости, чтобы удержать  его в одном положении. Ему не только доставлял страдания всякий поворот, но и язык его болел во время речи и даже движение глаз уже перемещало влагу, и царь терял всякую способность  двигаться и наклоняться.

СХХХI. Я с полной уверенностью утверждаю и призываю  бога в свидетели, что, перенося такие страдания и испытывая  страшные мучения, Константин никогда не позволял себе никаких  богохульных речей, более того, если он только видел, как кто-то  о нем сокрушается, то бранил и прогонял от себя этого человека;  он сам объявлял, что несчастия посланы ему в наказание, и даже  называл их уздой для своей природы — ведь он сам боялся своих  порывов и говорил так: «Страсти не подчиняются рассудку, но отступают перед телесными недугами; мое тело страдает, но нечестивые желания сердца обузданы». Так по-философски относился он к своей болезни, и если отвлечься от остального и рассматривать Константина только с этой стороны, то можно было бы  назвать его истинно божественным мужем.

СХХХII. Обладал он и другим достоинством, с моей точки зрения, не во всех отношениях похвальным, но им самим необычайно  ценимым (пусть нас рассудит желающий): он совершенно не заботился о своей безопасности, во время сна его спальня не запиралась, и никакая стража не несла охраны у ее дверей; спальники  часто вообще уходили, и любой мог легко зайти в его комнату и  снова выйти, и никто не задержал бы его у входа. Когда его за  это порицали, он не обижался, но упреки отводил, как несообразные с божьей волей. Он хотел этим сказать, что царство его от  бога и им одним оберегается, а сподобившись высшей стражи, он  пренебрегает человеческой и низшей.

СХХХIII. Я часто приводил ему в пример архитекторов, кормчих и, наконец, начальников отрядов и полководцев: «Никто из  них, — говорил я, — делая свое дело, не отказывается от упований  на бога, но первый возводит строения сообразно правилам, другой  кормилом направляет судно, а из людей военных каждый носит  щит, вооружен мечом, на голову надевает шлем, а остальное тело  покрывает панцирем». Отсюда я делал вывод, что тем более следует поступать так царю. Но никакими доводами мне не удавалось  убедить Константина. Такое поведение свидетельствовало о его  благородном нраве, но предоставляло благоприятные возможности  для злоумышлявших против него.



Заговор против императора

CXXXIV. Это и стало причиной несчастий, из которых я расскажу об одном или двух, а об остальных предоставлю догадаться  самим читателям. Немного отвлекаясь от темы повествования  скажу, что в хорошо управляемых городах имеются списки людей — как лучших и благородных, так и безродных. Это относится  и к гражданскому сословию, и к войску. Таким было устройство  Афин и тех городов, которые подражали их демократии.[87] У нас же  это благо находится в небрежении и обесценено, исстари благородство не играет никакой роли. Но по наследству издавна (первый  Ромул положил начало этому беспорядку) [88] погублен синклит, и  каждый желающий — гражданин. И действительно, у нас можно  найти множество людей лишь недавно скинувших овчины, правят же нами часто те, кого мы купили у варваров, а командовать  огромными войсками доверяется не Периклам и Фемистоклам,  а презренным Спартакам.

CXXXV. И вот нашелся в наше время некий подонок из варваров, спесью своей затмивший любого ромея, вознесшийся так  высоко, что по свойственной дерзости силе даже колотил будущих императоров, а после прихода их к власти хвастался этим и,  показывая свою правую руку, говорил: «Ею я нередко задавал  трепку ромейским царям». Потрясенный такими речами, не в силах вынести оскорбительных слов, я как-то раз своими руками  чуть было не задушил спесивого варвара.

CXXXVI. Незадолго до того отвратительная грязь этого человека замарала благородство нашего синклита. В прошлом слуга  самодержца, он затем прокрался в число вельможных лиц и был  причислен к высшему сословию; как уже говорилось, он был рода  безвестного, а иными словами — самого низкого и подлого. Однако, отведав сладкой влаги из ромейских ключей, этот купленный  за деньги раб решил, что он будет не он, если не овладеет и  самим источником и не сделается царем над благородными ромеями. Забрав себе такое в голову, негодяй увидел в незащищенности самодержца счастливую возможность для осуществления  своих намерений; никому из благородных людей он ничего не сообщил о замысле, чем облегчил себе достижение цели. Как-то раз,  когда самодержец шел в процессии из театра во дворец, он смешался с толпой замыкающих шествие стражников, проник  внутрь дворцовых покоев и расположился в засаде где-то рядом  с кухней; все, кто видел его, думали, что он находится там по  царскому повелению и потому никто не прогонял его из дворца.  Позже на допросе он открыл свой тайный план и сообщил, что собирался наброситься на спящего царя, убить его мечом, который  прятал на груди, и присвоить себе власть.

CXXXVII. Таково было его намерение, и когда царь заснул  и, как я уже говорил, лежал совершенно беззащитный, наглец  приступил к делу. Но едва он сделал несколько шагов, как сознание его помутилось, голова пошла кругом, он начал метаться в разные стороны и был схвачен. Царь сразу же пробудился (стражи  к тому времени уже собрались и с пристрастием допрашивали варвара), пришел в ужас от этой дерзости и, естественно, огорчился,  что такой человек смог поднять руку на самого царя. Он тут же  велел связать его, а назавтра сам стал пристрастнейшим образом  выспрашивать у него обстоятельства преступления и выяснять,  нет ли у него сообщников в заговоре, не подстрекал ли его ктонибудь к этому делу, не подталкивал ли к столь великой дерзости.  Ничего вразумительного на эти расспросы преступник ответить не  мог и был подвергнут жестоким пыткам: голого его вздернули за  левую ногу на дыбе и бичевали до полусмерти; не вынося, как  я полагаю, мучений, он назвал сообщниками некоторых вельможных лиц, и вот честные, преданные люди стали жертвой безумного  замысла. Но время в дальнейшем причислило его к самым презренным, а пострадавшим восстановило их доброе имя.[89]

CXXXVIII. Какое-то время самодержец еще беспокоился  о своей охране, но вскоре опять отказался от стражи, поэтому и  сам чуть было не погиб, и город оказался в еще большем несчастии  и смятении. Мой рассказ поведает о том, откуда началось и до   чего дошло это зло и как царь, попав в беду, вновь, вопреки ожиданиям, от нее избавился. Самодержец обладал душой, падкой до  всяких забав, постоянно жаждал развлечений, но утехи ему не доставляли ни звуки музыкальных инструментов, ни мелодии флейты,  ни певучие голоса, ни танцы, ни пляски, ни что-либо иное  в этом роде. Если же какой-нибудь от природы косноязычный человек неправильно выговаривал слова, или если кто-нибудь просто  болтал чепуху и нес все, что приходит в голову, это приводило его  в восторг, и вообще неправильная речь была для него лучшей забавой.

СХХХIХ. В то время во дворец заявилась некая полунемая  тварь, которая еле ворочала языком и запиналась при потугах  что-нибудь произнести. К тому же этот человек еще и сам усугублял недостаток своей природы и слова выговаривал почти беззвучно: в обоих случаях разобрать, что он хочет сказать, было невозможно.

CXL. Сначала самодержец относился к нему безразлично, и  тот появлялся во дворце редко, обычно после омовения рук,[90] но  потом царь, таков уж был его нрав, так пристрастился к подобной  болтовне, что уже не мог обходиться без общества этого человека.  Для забавы не отводилось определенного времени: принимал ли  царь послов, назначал ли на должности, исполнял ли какие-нибудь другие государственные обязанности, его любимец всегда при  нем находился, выставлял на потеху свой природный недостаток и  демонстрировал искусство лицедейства. И царь создал этого человека, вернее — сотворил его из настоящего праха и с уличного перекрестка сразу поместил на оси Ромейской державы, уготовил  ему почетные должности, поставил среди первых людей, открыл  ему доступ куда угодно и сделал своим главным телохранителем.  А тот со свойственной ему бесцеремонностью приходил к самодержцу не в положенные часы, а когда только заблагорассудится;  приблизившись к императору, он целовал его в грудь и в лицо,  произносил беззвучно звуки, расплывался в улыбке, садился к нему  на ложе и, сжимая его больные руки, доставлял царю одновременно и боль, и удовольствие.

CXLI. А я и не знал, чему мне прежде всего удивляться, то ли  этому человеку, приноровившемуся к воле и желаниям императора,  то ли самодержцу, настроившемуся на его лад; каждый из них был  покорен и послушен другому, и что бы только ни пожелал самодержец, делал лицедей, а что ни делал лицедей, было желанно  императору. Самодержец большей частью понимал, что тот лицедействует, но охотно давал себя обманывать, а фигляр и рад был  глумиться над неразумием царя, одну за другой придумывал забавы и ублажал простодушного Константина.

CXLII. Царь и на мгновение не желал оставаться без своего  любимца, а тому наскучили его обязанности и понравилось свободное времяпрепровождение. Как-то раз негодяй потерял свою  лошадь, на которой ездил во время игры в мяч, и вот он поднялся  неожиданно среди ночи (он спал рядом с царем) и в волнении не  в силах был сдержать переполнявшей его радости. Император не  выразил никакого неудовольствия тем, что его разбудили, спросил,  что с ним случилось и что он так ликует. А тот обвил руками шею  Константина, покрыл поцелуями его лицо и сказал: «О царь, потерянный конь нашелся, на нем разъезжает какой-то евнух, старик,  весь в морщинах; если пожелаешь, я сейчас отправлюсь верхом и  доставлю его тебе вместе с лошадью». В ответ царь весело рассмеялся и сказал: «Я отпускаю тебя, только поскорей возвращайся,  обрадованный находкой». Тот сразу ушел, чтобы, как он и собирался, предаться удовольствиям; явился он уже вечером после пирушки, тяжело дыша, еле переводя дух и таща за собой какого-то  евнуха: «Вот человек, угнавший моего коня, но он не отдает его и  клянется, что вообще не крал». Старик при этом делал вид, будто  плачет и не знает, чем ответить на клевету, царь же едва мог удержаться от хохота.

CXLIII. Константин утешил любимца другой лошадью, лучше  прежней, а евнуху осушил притворные слезы такими подарками,  которые тому и во сне не снились. А был евнух из числа тех, кто  особенно потворствовал лицедею, ну, а лицедей давно хотел сподобить его царских милостей, но не знал, как просить самодержца  за безвестного человека, и придумал комедию со сном, сделав царя  жертвой этого лжеца; мнимого сновидения и тупости души. И самое страшное, что все мы понимали его лицедейство, порицать же  это притворство — куда там! Мы попались в ловушку обмана и  царского неразумия и должны были смеяться тогда, когда следовало бы плакать. Если бы я пообещал писать не о серьезных вещах, а о пустяках и мелочах, я бы вставил в свое произведение  немало других подобных историй, однако из всех них достаточно  и одной, рассказ же мой пусть развивается по порядку.

CXLIV. Этот человек не только проник в мужские покои, но  подчинил себе и женскую половину и завоевал расположение обеих  цариц; к тому же он нес несусветную чепуху, утверждал, что он  сам родился от старшей, клялся и божился, что принесла ребенка  и младшая, и так вот случились роды; он якобы вспоминал, каким  образом появился на свет, приплетал сюда родовые муки и предавался бесстыдным воспоминаниям о материнской груди. Но особенно забавно рассказывал он про роды Феодоры, о том, что она  ему сказала, забеременев, и как разрешилась от бремени. И вот  глупость обеих женщин, попавших на удочку лицедея, открыла ему  все двери от тайных входов, и нельзя уже было сосчитать, сколько  всего перепадало ему как с мужской, так и с женской половины  дворца.

CXLV. Какое-то время его забавы тем и ограничивались. Когда же царица покинула наш мир (о чем я собираюсь сейчас рассказать), глупец принялся творить всякие мерзости, ставшие началом больших бед. Предваряя дальнейший рассказ, остановлюсь  на некоторых из этих событий. В то время самодержец находился  в связи с некоей девицей, дочерью малочисленного[91] народа, которая жила у нас на правах заложницы; особым ничем она не отличалась, но император очень ценил в ней царскую кровь и удостаивал высших почестей. К ней-то и воспылал страстью сей лицедей.  Отвечала ли она на чувства влюбленного, сказать определенно немогу, но вроде бы и его любовь не оставалась без взаимности.  Но если она вела себя в любви целомудренно, то он в одномтолько этом не умел лицедействовать, бесстыдно пялил глаза на  девицу, часто навещал ее и весь пылал любовью. Не в силах ни  обуздать страсти, ни сделать царицу своей возлюбленной, он забрал себе в голову нечто совершенно невероятное и чудовищное:  то ли по советам дурных людей, то ли сам по себе решил овладеть  ромейским престолом. План казался ему легко осуществимым; он  не только рассчитывал без труда убить самодержца (у него были  ключи от самых потаенных дверей, и все открывалось и затворялось  по его желанию), но еще и возомнил, будто того же желают и многие другие: ведь при нем кормилось немало льстецов, а один человек из его окружения, имевший на него огромное влияние, был  начальником наемных отрядов.

CXLVI. Сначала он держал в тайне свои желания и ни перед  кем планов не раскрывал, но любовное чувство переполняло его,  не давало ему покоя, и, решившись действовать, он раскрыл  в конце концов свои намерения перед многими людьми. Тут-то его  и уличили, причем взяли даже не за час, а за какие-то мгновенья  до совершения злодеяния. Дело было так. С наступлением вечера,  когда царь, как обычно, заснул, он принялся точить смертоносный   меч. В это время к императору явился с сообщением некий человек, с которым негодяй поделился своим замыслом; он пробралсяза занавес и сказал, тяжело дыша и не переводя дыхания: «Царь,  твой любезнейший друг (он назвал его по имени) собирается  убить тебя, тебе грозит смерть, остерегайся!» Так он сказал;  царь же, не зная что и подумать, не мог поверить услышанному.  Тем временем злоумышленник, узнав о случившемся, бросил меч,  вошел в расположенную поблизости церковь и припал к святому  алтарю. Он рассказал о своем замысле и о всех хитростях, на которые пустился ради его осуществления, сообщил о своих планах и  о том, что собирался вот-вот убить самодержца.

CXLVII. Царь же не бога, спасшего его, возблагодарил, а на  доносчика, уличившего его друга, разгневался и обвинение предварил защитой. Поскольку скрыть обнаруженный заговор было   уже нельзя, царь устроил на следующий день сцену разбирательства, велел ввести уличенного якобы для суда, но, увидев его со   связанными руками разве что не возопил от этого необычайного   и невероятного зрелища и с глазами, полными слез, сказал: «Развяжите этого человека, его вид смягчает мою душу». И когда те,   кому было приказано, освободили его от оков, царь, осторожно побуждая обвиняемого к защите и сразу снимая с него всякую вину,  сказал: «Нрав у тебя честнейший, твоя простота и честность мне  известны. Но скажи, кто внушил тебе это несуразное намерение?  Кто помутил твою бесхитростную душу, кто помрачил твой невинный ум? И еще скажи мне, какое из благ, у меня имеющихся,  ты хочешь? Какое из них тебя привлекает? Ты не встретишь отказа ни в чем, чего сильно пожелаешь».

CXLVIII. Так говорил самодержец, и слезы потоком текли из  его вспухших глаз. На первый вопрос обвиняемый не обратил никакого внимания, будто вовсе его и не слышал, а после второго,  где речь шла о его желаниях и любви, разыграл дивную сцену:  расцеловал руки самодержца, положил голову ему на колени и  сказал: «Усади меня на царский трон, увенчай жемчужной короной, пожалуй мне и ожерелье (он показал на украшение вокруг   его шеи) и имя мое включи в царские славословия. Этого я и   раньше хотел, и сейчас таково самое мое большое желание».

CXLIX. От подобных слов самодержец пришел в восторг и просто засиял от радости, ибо как раз и желал освободить своего любимца от ответственности за нелепое покушение под тем предлогом, что столь простодушный человек не может не быть свободен  от наказаний и подозрений. «Я надену на твою голову корону, —  сказал он, — облачу тебя в пурпурное платье, только верни мне  свою душу, уйми бурю, рассей тьму своих глаз, взгляни на меня  обычным взглядом и дай насладиться сладостным светом твоих  очей». Тут уж развеселились даже люди серьезные, и судьи, не  задав ни единого вопроса, рассмеялись и разошлись в середине комедии. А царь, будто он сам был уличен, но выиграл процесс  в суде, принес богу благодарственные жертвы, восславил его за  спасение и устроил по такому случаю пиршество роскошней обычного; хозяином и распорядителем был на нем сам самодержец,  а почетным гостем — комедиант и злоумышленник.

CL. Так как царица Феодора и его сестра Евпрепия, подобно   богиням у Поэта, «возмущенно роптали»,[92] выражали недовольство и бранили царя за простодушие, Константин, стыдясь их,   все-таки приговорил преступника к изгнанию, но не выслал его   в какое-нибудь отдаленное место, а определил для проживания   один из островов перед самим городом, причем велел ему там   мыться в банях [93] и вкушать все радости. Не прошло, однако, и десяти дней, как царь торжественно вызвал его назад и даровал ему   еще большую свободу[94] и милость.[95] Это повествование умолчало  о многих еще больших нелепостях, о которых автору было бы  стыдно писать, а читателю тягостно узнавать. Поскольку мой рассказ до конца не доведен и для своего завершения нуждается в добавлениях, я приведу здесь другую историю, по смыслу необходимую для повествования, а затем вернусь назад и доскажу то, чего   не успел.

CLI. Царица Зоя была слишком стара для общения с мужем,   а в царе бушевали страсти, и, так как его севаста [96] уже умерла, он,   разглагольствуя о любви, парил среди фантазий и странных видений. От природы помешанный на любовных делах, он не умел   удовлетворять страсть простым общением, но постоянно приходил   в волнение при первых утехах ложа и потому полюбил некую девицу, которая, как я уже говорил раньше, жила у нас как заложница из Алании. Царство это — не очень-то важное и значительное и постоянно предоставляет Ромейской державе залоги верности.[97] Девица, дочь тамошнего царя, красотой не отличалась,   заботами о себе не была избалована и украшена только двумя прелестями: белоснежной кожей и прекрасными лучистыми глазами.   Тем не менее царь сразу пленился ею, забыл думать о других   своих пристрастиях, у нее одной проводил время и пылал к ней любовью.

CLII. Пока царица Зоя была жива, он не очень-то проявлял   свои чувства, предпочитал таиться и скрывать их, но когда Зоя   умерла,[98] он раздул пламя любви, распалил страсть и разве что   не соорудил брачный чертог и не ввел туда возлюбленную, как   жену. Преображение этой женщины было мгновенным и удивительным: ее голову увенчало невиданное украшение, шея засверкала золотом, руки обвили змейки золотых браслетов, на ушах повисли тяжелые жемчужины и золотая цепь с жемчугами украсила  и расцветила ее пояс. И была она настоящим Протеем, меняющим  свой облик.

CLIII. Хотел Константин и увенчать ее царской короной, но   опасался двух вещей: закона, ограничивающего число браков, и   царицы Феодоры, которая не стала бы терпеть такого бремени   и не согласилась бы одновременно быть и царицей, и подданной.   Поэтому-то он и не сподобил возлюбленную царских отличий, однако удостоил звания, нарек севастой, определил ей царскую   стражу, распахнул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотом реки, потоки изобилия и целые моря роскоши.   И снова все расточалось и проматывалось: часть растрачивалась   в стенах города, часть отправлялась к варварам, и впервые тогда   аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима, ибо одни  за другим непрерывно приходили и уходили груженые суда, увозя  ценности, коими издавна вызывало к себе зависть Ромейское царство.

CLIV. Ромейский патриот и сын отечества, я и тогда лил   слезы, видя, как пускаются на ветер все наши богатства: не меньше   терзаюсь и теперь и все еще стыжусь за своего господина и царя.   Ведь дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец публично показывая   им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей, при   этом и сам преподносил им подарки и своей прекрасной жене велел их одаривать.

CLV. Так вот тот самый лицедей, рассказ о котором я оборвал  немного выше, и прежде был влюблен, когда не пользовался успехом (потому и учинил этот заговор) и когда им пользовался, а вернувшись из ссылки, возгорелся к ней еще большей любовью.[99]   Я хорошо это знал, но полагал, что самодержец ни о чем не догадывается: я пребывал в сомнениях, но сам царь все поставил на свои   места. Как-то раз я сопровождал самодержца, когда его несли   к аланке, а в свите шел и этот влюбленный. Что касается девушки,  то она тогда находилась во внутренних дворцовых покоях и стояла  у решетчатой перегородки. Не успел царь обнять возлюбленную,  как ему в голову пришла какая-то мысль, он был занят ею, а влюбленный бросал взгляды на девушку; глядя на нее, он слегка улыбался и всячески проявлял свою страсть. Самодержец, слегка подтолкнув меня в бок, сказал: «Смотри, негодяй все еще влюблен,   случившееся не послужило ему уроком». При этих словах мое лицо   сразу покрылось краской, царь же прошел вперед, а тот с еще   большим бесстыдством уставился на девушку. Но все его потуги   оказались тщетными: самодержец, как я расскажу дальше, умер,   севаста снова перешла на положение заложницы, а его страсть так   и кончилась пустыми мечтаниями.

CLVI. Как и обычно в этом сочинении, я многое в своем рассказе опустил и потому снова должен вернуться к Константину. Но   прежде я обращусь к Зое и, завершив повествование сообщением   о смерти царицы, примусь за новый рассказ. Я толком не знаю,   какой была она в юности, о том же, что мне известно c чужих слов,   уже поведал выше.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет