Розмари и Виктор Зорза



жүктеу 2.89 Mb.
бет4/12
Дата21.02.2019
өлшемі2.89 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава 5
— Ну, как твои боли? — спросила Розмари.

— Погано.

— Помогла тебе ночью грелка?

— От нее стало только хуже.

Накануне Виктор сделал Джейн массаж, и она сказала, что ее ревматизм несколько утих. Но сейчас его старания были напрасны. Когда Виктор коснулся ее поясницы, дочь закричала:

— Не трогай меня! Пойдем в больницу. Они наверняка могут что-нибудь сделать с этим ревматизмом.

С больницей договорились о приеме на следующий день после полудня, но боль внезапно вспыхнула с такой силой, что Джейн почувствовала, что не в состоянии терпеть до завтра.

— Нет, не завтра. Сейчас! Сейчас!

Когда Виктор дозвонился наконец до больницы, ему сообщили, что врач, который должен был на следующий день принять Джейн, уехал.

— Но Джейн не может ждать, — едва смог выговорить он. — Она должна показаться кому-то. Сегодня!

— Сегодня слишком поздно. Ей придется приехать на прием завтра.

— Нет, нет, пожалуйста. — Виктор знал, что не может вернуться к Джейн с подобным известием. В отчаянии он крикнул: — Она говорит, что покончит с собой.

На другом конце провода минуту помолчали. Затем он услышал:

— Привозите ее сейчас, только сразу же. Поторопитесь, клиника закрывается. Вы сможете быть здесь не позже, чем через час?

Они едва успели к назначенному времени, но им пришлось ждать еще час, прежде чем медсестра вызвала Джейн. За всю дорогу та не вымолвила ни слова и только один раз что-то раздраженно буркнула, когда Виктор слишком резко затормозил и заставил ее вздрогнуть от боли. В приемном покое она тоже молчала.

Осмотр длился недолго: Джейн выбежала из кабинета взбешенная, готовая разразиться слезами — не от боли, от злости.

— Сейчас же пойди к нему! Поговори с врачом, скажи, что нам прежде говорили, — она почти кричала на отца, не обращая внимания на других пациентов.

— Что случилось? Что я должен сказать врачу? Кто тебе что говорил?

— Иди! Иди!

В кабинете его ждал врач. Крайне расстроенный, он обратился к Виктору:

— Она страшно остро реагирует на все. Этого можно было ожидать. Очевидно, ее вывело из равновесия что-то, что я ей сказал. Вам известно, что это могло быть?

— Что вы ей сказали?

— Я ей сказал, что мы ничего не можем сделать с ее болями. Этого она должна была ожидать в ее положении. Ведь она же знает, что с ней. Если она научится терпеть это, ей станет легче.

Виктор потрясенно посмотрел на него:

— Вы так ей сказали?

— Только это я и мог ей сказать, посмотрев историю ее болезни и исходя из собственного опыта.

— Но врачи говорили, что боли могли быть вызваны и чем-то другим, например, ревматизмом, — возразил Виктор. — «Подождите немного, — утверждали они, — и он может пройти».

Врач взял со стола папку, на которой была написана фамилия Джейн, пробежал глазами последнюю страницу и посмотрел на Виктора.

— Здесь нет ничего о ревматизме.

— Может, в другой папке? Нам определенно назвали ревматизм. Неудивительно, что она расстроилась.

— Понятно. — Врач помолчал. — Ну что ж, ей лучше показаться своему лечащему врачу, он через день-два вернется. Я могу сказать только то, что знаю.

Когда Виктор возвратился к Джейн, она по-прежнему не хотела с ним разговаривать. Она выслушала, что ему сказали: что врач вывел свое заключение, исходя из истории болезни, которая, вероятно, была неполной, — но воздержалась от комментариев. Ее злость прошла; она словно потеряла интерес к случившемуся. Дома она молча проскользнула мимо Розмари, нетерпеливо ожидавшей новостей. Мать последовала за ней наверх, помогла лечь в постель.

— Что сказал врач?

— Ах, он вывел меня из терпения. Ему ничего не было известно о моем случае…

На следующий день в больнице уже подготовились к ее визиту. Без промедления провели в огромный кабинет, где уже обследовали двух или трех пациентов. Медсестра, так бесцеремонно обошедшаяся с ней накануне, сейчас была чрезвычайно внимательна и почти ласково помогла ей лечь. Не менее обходительны были и врачи. Джейн безучастно дала им себя тщательно осмотреть. От гнева, охватившего ее накануне, казалось, не осталось и следа. Против обыкновения она на этот раз не составила заранее списка вопросов, которые собиралась задать, ничего не пришло ей в голову и во время обследования.

Дождавшись, когда Джейн вышла из кабинета, Виктор осведомился насчет ревматизма, но не получил прямого ответа.

— Нам бы надо было показать ее кое-каким специалистам, — нерешительно заметил один из врачей. — Чтобы выяснить причину ее болей, нужны дополнительные анализы.

Врачи считали, что Джейн лучше вернуться в больницу. Ведь дома ей было не очень хорошо, не так ли? Боли подобного рода бывают мучительными, действуют на нервную систему и влияют на все самым неожиданным образом…

Когда Виктор сообщил Джейн, что врачи рекомендуют ей снова лечь в больницу, она, видимо, уже знала это — наверно, слышала все, что ему говорили. По мнению Виктора, врачам следовало бы вести себя более сдержанно, но Джейн это как будто не волновало. Она скрывала свои чувства под маской безразличия и никак их не показала, даже когда один из врачей сказал, что госпитализировать ее надо немедленно.

Час с лишним пролежала она молча, почти не шевелясь, на скамье в приемном покое, пока для нее готовили постель. Когда за ней наконец пришли, поднялась с большим трудом с помощью Виктора и сиделки. А ведь еще утром она не нуждалась ни в чьей поддержке. Сейчас положение изменилось — ей приходилось опираться на других людей, без них она не могла держаться на ногах. Джейн снова стала инвалидом.

Ее поместили в палате, где лежали почти одни старухи. Они с любопытством наблюдали, как Джейн пытается раздеться.

Но сиделка задернула занавес вокруг кровати и помогла ей улечься. Джейн лежала безжизненная, с закрытыми глазами.

В этот день мы поняли, что она от нас уходит. На попытки заговорить с ней никак не реагировала, на вопросы не отвечала. Впервые с начала болезни она забеспокоилась, чтобы мы не нарушили часов посещения.

— Вам пора уходить, — напомнила она. — Время для посещений истекло, оставаться дольше было бы не тактично по отношению к другим больным.

Мы неохотно покинули ее, не дождавшись, чтобы она с нами приветливо попрощалась. Позже, оглядываясь назад, мы поняли, что это ее новое настроение зародилось в то утро, когда она проснулась так поздно. Именно с того дня она стала угрюмой и едва ли не враждебной по отношению к нам. Дочь окружила себя защитной стеной молчания. Более, чем Виктор, чувствительная к реакциям дочери, Розмари видела в таком ее поведении потребность утвердить себя, показать, что она не попала снова в полную зависимость от родителей. Умом Виктор мог понять это отчуждение, но ему было очень обидно.

Наутро он отправился в больницу в надежде, что Джейн поборола свое мрачное настроение. Но когда он оживленно с ней поздоровался, она ему едва ответила. То же самое было и на следующий день. Своим поведением в последующие дни дочь ясно давала нам понять, что наши посещения ей неприятны. Мы навещали ее ежедневно, по очереди, но она почти никак не реагировала на наше присутствие. Когда мы ей что-нибудь предлагали — какой-то напиток, фрукты, журнал, — она весьма нелюбезно отказывалась их брать. Но когда мимо проходила сиделка, она нередко просила ее принести как раз то самое, что только что не пожелала взять от нас. Мы чувствовали себя виноватыми. Но в чем? Мы понимали, что, несмотря на ее отпор, Джейн нуждалась в нас сейчас не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем при других своих жизненных кризисах. Бывали и в прошлом времена, когда она сердилась на нас, однако мы терпеливо сносили ее гнев, а когда буря проносилась, были рады, что так поступали. Будем терпеливы и на этот раз.

Нам вспоминалась пора, когда Джейн была подростком и ее неустойчивое настроение, сменявшие друг друга периоды подавленности и бунтарства приводили к длительному молчанию. Джейн в отсутствии, — говорили в нашей семье и оставляли ее в покое, пока она вновь не подавала признаков «присутствия».

Розмари ждала появления знакомых симптомов ослабления у Джейн депрессии, но видела только старые, хорошо знакомые ей проявления отсутствия — поднятые к небу взоры и мина, явно говорившая: Ну и наградил же меня Бог родителями-дураками. Контакт с ней не налаживался, так как мы не могли трезво обсуждать перспективы ее болезни. Нам хотелось выглядеть преисполненными надежд и настроенными оптимистически, а это, наверное, еще больше раздражало Джейн, которая мучительно собиралась с духом, чтобы посмотреть правде в лицо. О ревматизме она никогда больше не упоминала.

В это время она не получала никакого лечения. Второй курс химиотерапии оказался почти столь же тяжелым, как первый. К третьему должны были приступить только через неделю с лишним. Редкие высказывания дочери относительно этих процедур позволили получить некоторое представление о том, что творилось в глубине ее души. Розмари, пытавшаяся заговорить о ее будущем, заметила:

— Если у тебя и в самом деле возникнет еще одна опухоль, тебе не придется снова подвергаться химиотерапии.

Джейн резко оборвала мать:

— Спасибо, я предпочитаю продолжить химиотерапию, а не болеть раком.

Очевидно, она полагала, что, если у нее появится новая опухоль, операция будет бесполезной и помочь смогут только облучение и химиотерапия. Ей было известно различие между этими двумя методами, а именно что облучению подвергается какая-то определенная опухоль, которая под его воздействием уменьшается в размерах, и тогда боли ослабевают. Но если боли будут продолжаться, значит, лечение себя не оправдало, и в таком случае ей уже не на что будет больше надеяться.

Не все предположения Джейн были правильны. Продолжение болей вовсе не означало, что оба примененных метода оказались бессильными, ибо ни один из них не мог подействовать сразу. Но любая попытка объяснить ей была сопряжена с риском вызвать призрак смерти — а этого мы в ту пору тщательно избегали, хотя, судя по некоторым симптомам, она в значительной степени занимала мысли дочери.

Боясь ночных кошмаров, Джейн не позволяла себе уснуть, однако мысли, приходившие в это время, были зачастую страшнее кошмаров. Не потому ли она укрывалась за своей стеной молчания?

Дома, когда ее одолевали ночные кошмары и боли, кто-нибудь из нас вставал и подсаживался к ней, чтобы как-то отвлечь ее беседой. Но в больнице никто не сидел с ней по ночам. Ей разрешили проводить уик-энд дома, но сейчас, когда она совершенно ушла в себя, она неохотно покидала больницу, а если и приезжала домой, то сразу же шла к себе наверх. Ей словно нечего было сказать нам. Однако посещения друзей радовали ее, и через закрытую дверь комнаты до нас доносились болтовня и смех. Когда гости уходили, в доме опять воцарялась тишина.

Как-то раз ночью Виктор, увидев свет в спальне Джейн, принес ей свежеприготовленный лимонный напиток, и постепенно они разговорились. Розмари услышала голоса и присоединилась к ним. В последние дни беседы с Джейн были слишком редким событием, чтобы его упустить. Джейн говорила о терзавших ее болях, о том, что врачи в больнице были не в состоянии облегчить их, и как несчастна она была.

Виктор воспользовался удобным случаем, чтобы сказать:

— Я знаю, как, должно быть, сейчас у тебя на душе тревожно. Ведь врачи никак не установят причину твоих болей.

— Да, очень хочется, чтобы они определили в чем дело хотя бы приблизительно, — отозвалась дочь, как бы давая нам понять, что и она не считает причиной своих страданий рак.

В ответ Виктор заметил, что он не смог бы переносить такие муки так долго. Он говорил о ее стойкости и мужестве. Джейн слушала безучастно. Он припомнил ее вторую операцию, во время которой он находился в Вашингтоне, и пожалел, что не был в то время с ней.

— Мама рассказала мне, что ты говорила тогда о возможности смерти и о том, что готова с этим смириться, — продолжал он. — Иногда помогает, когда можешь с кем-то поговорить о таких вещах. Может, и нам попробовать сейчас?

— Нет, к этому нечего добавить, — резко оборвала Джейн.

Он попытался подойти к вопросу с другой стороны.

— Мы понимаем, как тяжело тебе в последнее время разговаривать с нами. Это естественно в таком сложном положении. Может быть, попросить приехать сюда Ричарда?

— Нет, я не хочу сейчас видеть Ричарда.

— Ты же знаешь, Джейн, — вмешалась Розмари, — как ловко Ричард умеет выспрашивать врачей. Папа же полный профан в этом искусстве.

— Мне нужна не информация. Я хочу одного — чтобы они что-то сделали. Если Ричард приедет, я буду знать, что умираю. Именно поэтому вы просите его приехать. Я не хочу, чтобы он был здесь.

Яснее сказать было невозможно. Она не была готова к смерти, не хотела говорить на эту тему и не желала даже намека на то, что умирает. Ее молчание, ее отчужденность по отношению к нам начинали выглядеть как способ самозащиты против риска, что ей скажут то, чего она не хотела услышать. Наши приходы в больницу являлись постоянным напоминанием о том, что выболтал ей Виктор — она при смерти. Отстранив нас от себя, она хотела избежать подтверждения своих глубоко затаенных подозрений, что это правда.

Новые исследования пока ничего не обнаружили. Врачи отказывались сказать что-то определенное. Каких-либо признаков опухоли не было, и некоторые врачи не исключали ревматизм как возможный источник болей. Если мы хотели обманывать себя, они были готовы нам в этом помочь. Они настоятельно рекомендовали нам отвлекать дочь от неотвязных мыслей о раке. Поводите ее по магазинам, советовал один врач, купите ей красивое новое платье. Другой врач подал идею о поездке в Париж.

— В соседней палате лежит молодой человек, который как раз так и сделал. Он съездил в отпуск во Францию, чтобы развлечься и обо всем забыть, и это ему помогло.

В конце концов они советовали сказать Джейн, что она делает из мухи слона, что ее боли были совсем не так сильны, как она утверждала.

— Вы все время сидите здесь с вытянутыми физиономиями, — заявил Виктору один из врачей. — А это никому не идет на пользу.

Существовало опасение, что Джейн с ее склонностью все толковать пессимистически воспримет наше терпение как подтверждение близости смерти.

Мы получили некоторое понятие о мыслях дочери из того, что она говорила другим своим посетителям, в беседах с которыми она проявляла большую избирательность. Когда она чувствовала, что они считают ее умирающей, то признавалась, как в чем-то само собой разумеющемся, что тоже знает правду. Вместе с тем она утверждала, что не потеряла надежды и исполнена решимости продолжать борьбу, поскольку есть же еще химиотерапия, облучение, а возможно, и другие методы, способные ей помочь.

С теми, кто не хотел знать истинного положения дел, она непринужденно беседовала об обыденных вещах, обстановке в больнице, о событиях их жизни. С ними Джейн была любезна, мила, выдержанна, а порой и беспечна.

Иногда эти друзья выступали в роли своего рода посредников между нами и нашей дочерью. Джеймсу — писателю и старому другу семьи, когда-то поддерживавшему стремление Джейн стать поэтом, — она говорила не только о собственных страданиях, но и том, что эти страдания значили для ее родителей. Дружеские отношения установились у Джейн с Таней, которая сама перенесла тяжелую болезнь и все еще испытывала сильные боли. Но у Тани была взрослая дочь, и поэтому ей удалось довести до сознания Джейн, что родители страдают. Друзья эти, как она и ожидала, передавали ее замечания нам. Иногда ее высказывания носили примирительный характер, порой же были сердитыми и едкими. Когда однажды мы ее не посетили, дочь сказала Джеймсу, что, очевидно, мы оба «дошли до ручки». Она понимала, что держит нас в большом напряжении, и наше состояние ее тревожило.

— Я право же рада видеть их каждый день, — говорила она, — но случается, что я очень скверно себя веду. Бывают времена, когда меня одолевает злоба и я вымещаю ее на родителях. Я отдаю себе в этом отчет.

Она винила в этом лекарства, которые вызывали у нее запоры и делали ее раздражительной.

— Родители — единственные люди, с которыми я могу обращаться бесцеремонно, и они все равно будут ко мне приходить. Если мне суждено выкарабкаться, то сделаю я это не с помощью сюсюканья и смирения. Я должна бороться с тем, что меня постигло, не давать беде одолеть меня… Сознание, что я паршивая дрянь, дает мне иногда силы для такой борьбы. Именно это испытывает человек, когда говорит: «Мать твою так!» По сути дела, это бессмыслица, но… Впрочем, у Шекспира есть где-то строка, которая запомнилась мне со школьных лет. «Лишь натяни решимость, как струну, — и выйдет все». Мать твою так, рак!

Другому своему посетителю она наоборот высказала свое раздражение в адрес родителей. Если уж им так приспичило навещать ее, пусть бы приходили и уходили, а не топтались бесконечно вокруг больницы. Да, она нарочно поворачивалась лицом к стене, когда они являлись, потому что не желала их видеть. Она приходила в ярость, когда они упорно не понимали ее намеков и продолжали сидеть. Они тянули из нее последние силы. А затем, как бы отдав себе отчет в том, что такие слова могли их обидеть, она пыталась как-то смягчить свои замечания. Она хотела их видеть, но не хотела отнимать все их время. Они должны жить собственной жизнью.

Как следовало нам отнестись к таким противоречивым высказываниям? Может быть, Виктор был ей нужен как мальчик для битья, как можно было понять из ее разговора с Джеймсом, или же наше присутствие тяготило ее, что вытекало из услышанного от других? Мы знали, что подобное настроение было в значительной степени обусловлено ее психическим состоянием: «переносом гнева с одного объекта на другой», как это состояние определяется в книгах по проблеме умирания. Мы читали их, надеясь почерпнуть в них что-то, способное хоть немного нас утешить или что-нибудь подсказать. И тем не менее нам трудно было с этим примириться.

Как-то днем Розмари стояла у кровати Джейн, глядя в окно и спрашивая себя, какими словами прервать долгое молчание. Джейн читала книгу или скорее притворялась, будто читает. Внезапно, не поднимая глаз от книги, она проговорила:

— Мама, я думаю, тебе лучше уйти и день-другой здесь не появляться.

Впервые дочь выразилась так предельно ясно и четко. Розмари произнесла сухим, бесцветным голосом:

— А ты не хотела бы видеть папу?

— Нет, лучше, чтобы пока никто из вас не приходил.

У Розмари словно что-то внутри оборвалось. Их отвергали уже совершенно открыто. Она поцеловала безучастно лежавшую Джейн в щеку и попросила позвонить, если та передумает.

Быстро, очень быстро прошла она по длинному коридору и спустилась по бесконечным лестницам. Обнаружила телефон и позвонила Виктору. Он был ошеломлен.

— Но ты же не ушла от нее? Ты не можешь, не должна этого делать. Мы нужны ей. Помнишь ту книгу, которую мы с тобой читали? Там говорится, что люди не должны отнимать у больного любовь и поддержку, на какой бы отпор они ни наталкивались. В книге говорится…

— Мне все равно, что говорится в книге. Мне велели уйти, я ухожу. Как я могу остаться?

Выйдя из больницы, она прошла по оживленным улицам и повернула в сторону ближайшего парка. Там Розмари пробыла около часа, тихо поплакала и, немного успокоившись, направилась домой.

Здесь ее ожидала весточка из больницы. Одна из приятельниц Джейн, только что навестившая ее, сообщала, что Джейн хочет видеть Розмари и Виктора на следующий день.

Однако, когда мы на следующее утро вошли в палату, дочь не приветствовала нас ни улыбкой, ни словом извинения. Она была вежлива, и не более. Наши попытки завести с ней разговор были ею отклонены. Ледяным тоном она осведомилась у Виктора, почему тот выглядит таким мрачным. Когда он попробовал сделать веселое лицо, Джейн обвинила его в притворстве.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он раздраженно.

— Да, и больше не приходи.

Отцу удалось сдержать гнев, но по дороге домой он зазевался, поехал на красный свет и чуть не столкнулся с другой машиной. Вот так она отплачивает за все, что они для нее сделали. Пора было как-то определиться, дать ей ясно понять, что они больше не будут терпеть ее грубость. Она не хочет их видеть? Прекрасно, она их больше не увидит. Это научит ее уму-разуму.

Спустя некоторое время Виктор поостыл. Одной из прочитанных нами книг было исследование Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». Размышления автора по поводу больных, которые встречают приход своих близких без радости и нетерпеливого ожидания, в точности отражали нашу ситуацию. Подобная встреча, говорилось в книге, способна сделать свидание весьма тягостным. Реакцией на нее родных обычно бывают либо огорчение и слезы, ощущение вины или стыда, или же прекращение ими дальнейших посещений, что только усиливает дискомфорт или гнев больного.

То обстоятельство, что мы оба это понимали и были готовы к такой возможности, отнюдь не ослабило нашего отчаяния.

Э. Кюблер-Росс писала: «Трагедия, пожалуй, состоит в том, что мы не думаем о причинах гнева больного и воспринимаем его как нашу личную обиду; на самом же деле он вначале имеет очень мало или совсем не имеет отношения к людям, против которых направлен. Когда, однако, больничный персонал или семья отвечают на этот гнев личными выпадами, они тем самым только еще более разжигают враждебность к ним больного». Виктор не раз читал это место в книге, однако поведение Джейн задевало его. Причем сердился он не на Джейн, а на себя самого.

И тем не менее книга была полезной. Э. Кюблер-Росс рассказывала о горе, стыде и чувстве вины, испытываемых семьей умирающего. Ощущение горя всегда включает в себя некоторые характерные черты гнева. «И есть ли такой человек, который, будучи в гневе, не пожелал бы порой, чтобы кто-то исчез, ушел, или кто не осмелился бы воскликнуть: „А, провались ты в тартарары!“

Мы понимали, что наши чувства не уникальны, но это не помогало нам сдерживать гнев. Говорить на эту тему с другими было нелегко. Врачей занимало главным образом лечение болезни, и даже наиболее сочувственно к нам настроенные и оказывавшие реальную помощь редко находили время для непринужденной беседы, которая позволила бы нам излить перед ними душу. Даже друзьям мы не могли рассказать, какими злобными иногда чувствовали себя. Книги, посвященные подобным проблемам, стали нам помощниками, но чрезмерно полагаться на них было опасно. В конечном счете прочитанное дало нам возможность во многом разобраться, несколько успокоило нас и кое-что подсказало в практическом плане.

Вначале мы упорно считали необходимым часами просиживать около Джейн и разделять с ней ее долгое молчание, воображая, будто это лучшее, что мы можем для нее сделать. Когда молчание сменилось гневным отпором с ее стороны, мы снова обратились к книге Э. Кюблер-Росс.

Она писала о больных, находившихся в состоянии депрессии, раздражительных и необщительных до тех пор, пока с ними не заговаривали откровенно о конечной стадии их болезни. «У них поднималось настроение, они снова начинали есть, а некоторых даже выписывали из больницы…» Поэтому мы попробовали откровенно поговорить с Джейн, но она отклонила все наши попытки затронуть вопрос о смерти.

Может быть, мы неправильно истолковали симптомы ее состояния или неправильно поняли высказывания автора книги? Очевидно, и то и другое. Не бывает двух людей, которые реагировали бы на что-либо совершенно одинаково.

Описанные в книге Э. Кюблер-Росс различные стадии болезни отнюдь не обязательно следуют друг за другом в том строгом порядке, в каком она их изложила, и различные аспекты процесса умирания могут проявляться на любой стадии. Процесс умирания каждого больного индивидуален. Знай мы это с самого начала, мы были бы избавлены от многих переживаний.

Мы начали понимать, что надеяться уже не на что и надо помочь Джейн смириться со своей участью. Все наши усилия найти контакт с дочерью были тщетны. Наши мучительные старания пробиться в ее душу были более завуалированными, чем прямая попытка Виктора завести с ней разговор о смерти, однако стена молчания оставалась нерушимой. О чем размышляла, укрывшись за ней, Джейн? Полагала ли, что, в то время как сама она продолжает борьбу, отец потерял всякую надежду на ее выздоровление? И она думала: какой же тогда смысл разговаривать с нами?

Но, отдаляясь от родителей, Джейн теснее сближалась с другими людьми из своего окружения. Ее регулярно навещала Кейт, подружка университетских дней. Позднее Кейт рассказала нам, как, собираясь поехать в отпуск в Париж, она пришла попрощаться с Джейн. Они подошли к окну в коридоре и стали смотреть вниз на толпы прохожих, на проносившиеся автомобили; с такого расстояния все это движение казалось бесцельным. Девушки ощущали полное единение друг с другом, даже курили по очереди одну и ту же сигарету. Кейт пришла в голову мысль, что подобные вещи делают скорее любовники, чем подруги, что это свидетельство духовной общности, декларация тесной связи. Такие периоды у Кейт и Джейн были и прежде, но никогда еще они не чувствовали свою общность столь глубоко и сильно. Джейн импульсивно потянулась к подруге, чтобы поцеловать ее на прощание, а ведь она всегда была очень сдержанной. И Кейт задумалась, был ли это просто прощальный поцелуй перед ее отъездом в отпуск или же это было прощание навечно. Она пошла домой, расстроенная до глубины души мыслью, что уже никогда больше не увидит Джейн. Приехав в Париж, она долго выбирала почтовую открытку, а затем слова, которые в сочетании с изображением на карточке как-то передали бы подруге, что творилось у нее на душе. Открытка так и не дошла до Джейн. Она затерялась либо на почте, либо в общей куче приходившей в больницу корреспонденции.

Посещения Майкла не приносили такого удовлетворения. Он приводил с собой приятельницу, Рут, и Розмари, присутствовавшей при одной из таких встреч, показалось, что Джейн это было чрезвычайно неприятно. (Она призналась в своих чувствах по этому поводу гораздо позднее.)

В ближайшем будущем должен был начаться третий курс химиотерапии, и мы надеялись, что на этот раз он будет менее мучительным. По рассказам, у других больных он проходил легче. Одна женщина, приехавшая на укол, полежала после него с час, а затем отправилась домой, чтобы заняться хозяйственными делами. Другая женщина, которой вначале было так же плохо, как Джейн, вскоре смогла вернуться на работу, одновременно продолжая лечение. Появились новые медикаменты, побочное действие которых было менее токсичным. Всего несколько лет назад, говорили Джейн медики, ее реакция на процедуры была бы еще более тяжелой.

Она больше не просила нас уйти. Временами нам чудилось в ее глазах нечто похожее на жалость. Тон ее высказываний, которые передавали нам друзья, стал иным. Да, иногда мы действительно раздражали ее, поскольку наше присутствие напоминало ей обо всем, что она потеряет. Она была близка к признанию, что ей, возможно, придется сдаться. «Если я все же умру, — сказала она, смеясь, Джеймсу, — мне будет очень недоставать моих ссор с папой».

Не только родителям предстояло потерять дочь, и они заранее оплакивали потерю. Джейн тоже предвидела боль расставания, переживала ожидавшее ее горе потери родителей, потому что они исчезнут для нее, если не будет на свете ее самой. Ее тревожило наше будущее — она готовилась к тому, что будет ухаживать за нами, когда мы заболеем, заботиться о нас, когда мы состаримся. Как мы будем справляться, когда ее с нами не станет? Но этими мыслями она делилась с друзьями, а не с нами.

Эта новая нежность по-прежнему перемежалась у нее со вспышками раздражения, так сильно расстраивавшими нас, когда она в первый раз вернулась в больницу. «Но почему она так ведет себя, почему?» — настойчиво спрашивали мы друзей. Ответ, который больше всего нас растрогал, поначалу показался слишком надуманным, чтобы ему поверить. Однако чем больше мы над ним размышляли, тем больше смысла в нем обнаруживали. Джейн знала, как сильно мы ее любили, как трудно нам будет пережить потерю. Знала, что чем более любящей дочерью она проявит себя, тем более глубокой будет наша скорбь и тем дольше она будет длиться. Но если она сумеет порвать с нами, в полной мере излить на нас испытываемое ею раздражение, заставить нас принять на себя всю тяжесть его, тогда, возможно, мы увидели бы ее такой, какой она была на самом деле. И мы бы меньше горевали о ней.

— По сути дела, Джейн прямо говорит вам: «Посмотрите же, какое я чудовище», — сказал Джеймс.

— Она пытается внушить вам мысль, что вы ее предали, для того чтобы вы прониклись к ней неприязнью, — твердил другой приятель.

Из тех намеков, которые делала Джейн, мы заключили, что все это вполне могло частично объяснить ситуацию. Джейн была жестокой, потому что была доброй. Возможно. Однако жестокость ее питалась также эгоизмом безнадежно больного человека, которому совершенно безразличны чувства других. Если она знала, что умирает, то это все объясняло и все оправдывало.

Дело выглядело так, как будто она действительно знала правду. Знание приходило к ней постепенно, даже тогда, когда она это отрицала. Самое утешительное, что говорили сейчас врачи, было: «Нет никаких оснований терять надежду». Отсюда, по всей видимости, вытекало, что надежда была на исходе — и Джейн это сознавала.

Между тем исследования не находили у нее каких-либо новых проявлений рака. В моче все еще обнаруживались раковые клетки, но это было обычным после операции, и задача химиотерапии как раз в том и состояла, чтобы побороть это явление. Но она чувствовала, что рак все еще сидит в ней.

— Я не рассматриваю это как наличие у меня Рака с большой буквы, — сказала она Джеймсу. — Я думаю, что это множество маленьких рачков, грызущих меня изнутри подобно крысам, копошащимся в мешке с зерном. Это также похоже на некую жизнь, чье развитие пошло неправильным путем — вместо того чтобы стремиться выйти наружу, она врастает в глубь моего организма.

Джеймс раздумывал, не пора ли попытаться сблизить ее с родителями. Зная, как плохо обстоят дела Джейн, он полагал, что им следует достичь взаимопонимания. Поэтому Джеймс сказал ей, что она вела себя как последняя скотина, особенно по отношению к отцу.

— Знаю, — ответила она. — Но именно ею я и являюсь. Во мне живет скотина. Я не хочу, чтобы папа или мама или кто бы то ни было другой, мне по настоящему близкий, воображал, будто я лучше, чем я есть. Я считаю, что человек должен бороться, в буквальном смысле слова биться за тесное взаимопонимание с другим человеком. Это по сути своей борьба за правду. Я хочу, чтобы люди говорили мне правду, чтобы они достаточно для этого уважали меня. Конечно, если вам скверно, ваши близкие остаются единственными людьми, от которых вы можете с полным правом ожидать, что они скажут вам, как плохи ваши дела, а это тяжелое для них испытание. Когда я веду себя по отношению к людям по-скотски, то поступаю так вместо того, чтобы закричать: я ни от чего не прячусь. Я не притворяюсь. Если мне предстоит умереть, я хочу это знать.

Когда Джеймс передал нам этот разговор, нам стало понятно, почему Джейн от нас отдалилась. Но нам стало труднее скрывать от нее правду. Ибо какова была эта правда? Да, мы думали, что она близка к смерти, может быть, уже умирает, но врачи настойчиво утверждали, что существует какая-то надежда на улучшение ее состояния, что она может прожить по меньшей мере несколько лет. «Нет никаких оснований терять надежду», — неустанно повторяли они, напоминая о ряде известных им случаев подобного улучшения. Так, один врач рассказал нам о человеке, у которого после операции продолжались боли и анализы обнаруживали раковые клетки. После прохождения курса химиотерапии он смог вернуться на работу ( водителем лондонского двухэтажного автобуса) и только восемь лет спустя был вынужден подвергнуться повторной операции. «Когда мы его вскрыли, все его внутренности были черными от рака, но ему было даровано восемь лет плодотворной жизни». Нет, настаивали врачи, пока мы не обнаружим чего-то определенного, у вас нет оснований терять надежду. Мы то были готовы примириться с неизбежным концом, а то верили в возможность благоприятного исхода.

Джейн вероятно была того же мнения. Она то говорила Джеймсу, что хочет знать всю правду, то заявляла, что не желает сдаваться — ясно давая понять, что даже один разговор о возможности смерти означал для нее капитуляцию. Джеймс поддерживал в ней надежду. Он рассказывал о подверженности врачей ошибкам, о недавно перенесенной им самим в Нью-Йорке болезни, когда врач не сумел определить наличие у него простого гепатита, несмотря на желтизну его лица. «Познания врачей все еще весьма поверхностны, — сказал он ей. — Человеческий организм остается для них полутайной».

— Я тоже так считаю, — согласилась с ним Джейн. — Чрезвычайно важно верить и не сдаваться. Воздействие духа на организм человека может быть очень сильным. Я не хочу, чтобы мое тело разрезали. Я не хочу, чтобы с помощью наркотиков меня доводили до бессознательного состояния. Хочу, чтобы мой организм имел все шансы справиться с недугом. Рана, нанесенная растению, иногда зарастает, и оно продолжает расти как ни в чем не бывало. То же самое происходит и с некоторыми насекомыми, например с тараканами. Их органы продолжают расти даже после того, как их отсекает человек. Я хочу дать своему организму такую же возможность.

Однако она говорила также и о том, что ее тело оказалось слабее духа, и Джеймс понял, что, быть может, каким-то усилием воли она заставляет себя примириться с мыслью, что скоро умрет.

Розмари искала удобного случая сказать Джейн правду, которой та, казалось, добивалась.

— Как ты можешь продолжать все время терпеть такие страдания? — спросила она однажды.

Но вместо того, чтобы признаться в том, что она перестала надеяться, Джейн возразила:

— Я помню, как это было раньше.

На это Розмари не смогла ничего ответить, а дочь не пожелала продолжать разговор на эту тему.

Джейн всегда тщательно следила за собой. Когда она не могла содержать себя в чистоте, ей помогали в этом нянечка или Розмари. Но сейчас, насколько могли судить сестры, она была вполне в состоянии встать и пойти в туалет, чтобы помыться. Они знали о ее болях — она жаловалась на них достаточно часто, — но это не делало ее инвалидом, и они старались настроить ее на то, чтобы она сама ухаживала за собой, как могла. Поэтому нянечки не предлагали помочь ей помыться, и она их об этом не просила. Когда же Розмари предложила свою помощь, Джейн в резкой форме отказалась. Виктор пробовал уговорить жену вымыть Джейн, но Розмари оборвала его, заявив, что сейчас не время посягать на ее право распоряжаться собой — оно и так было у нее весьма ограниченным.

Итак, Джейн лежала неумытая. Она даже не чистила зубы. Исходивший от нее запах смущал Виктора. Как-то однажды он извинился перед врачом, который как раз обследовал ее. «Она так слаба, что едва может открыть рот, чтобы поесть, не говоря уже о том, чтобы почистить зубы», — сказал он.

— Мы привыкли к запахам, — легким тоном успокоил его врач. Но не велел сиделкам привести Джейн в порядок. Когда дочь сделала Виктору какое-то особенно обидное замечание, ему захотелось бросить ей: «Джейн, у тебя пахнет изо рта, ты должна что-то с этим сделать», — но остановил себя. Она всегда ухитрялась оставить за собой последнее слово. Когда он все же упрекнул ее — «Джейн, ты ведешь себя по-скотски», она впервые за много дней улыбнулась ему милой, почти кокетливой улыбкой и заявила: «Но я же и в самом деле скотина!»


Каталог: wp-content -> uploads -> 2012
2012 -> Распоряжение
2012 -> № исх: 1399 от: 30. 11. 2011 Қазақстан Республикасы
2012 -> «Дене шынықтыру және спорт туралы» Қазақстан Республикасының Заңы
2012 -> Қазақстан республикасы білім және ғылым министрлігі
2012 -> Универсиадалардың жүлдегерлерiн және оларға қатысушыларды және Қазақстан Республикасының ұлттық құрама командаларының мүшелерiн халықаралық жарыстардағы жоғары нәтижелерi үшiн көтермелеу мөлшерлерiн бекiту туралы
2012 -> Стратегиялыќ жјне баєдарламалыќ
2012 -> Кредо қОҒамдық бірлестігі


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет