Рудольф Штейнер средняя европа между востоком и западом ga 174a Космическая и человеческая история (т. 6)



жүктеу 3.45 Mb.
бет8/16
Дата29.08.2018
өлшемі3.45 Mb.
түріЛекция
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16

Кое-что в эволюции человечества должно стать иным, об этом вы можете узнать из двух сопоставленных мною для вас фактов: с одной стороны я показал вам, что есть в человеке, а с другой стороны, показал, как надо видеть вещи, которые происходят теперь. Если человек, который не обучен обращению с микроскопом, заглядывает в микроскоп, он обычно ничего не видит. Также обычно человек не видит ничего, если он заглядывает в жизнь, рассматривая 19 столетие на Востоке и замечая, что тут жил Достоевский и написал «Братьев Карамазовых». И поскольку в том, что содержится в «Братьях Карамазовых» Достоевского, живёт подземный элемент, поскольку это действительно существует в нём самом, - вместе с тем, что опять-таки существует на Востоке, - на Востоке это тоже осознается, так что образ жизни, в который поставлен человек, называют «карамазовщиной». То, что переживается так, как жизнь братьев Карамазовых, является «карамазовщиной». Это трудно выговорить, но, всё же, это гораздо более качественное понятие, чем, если бы мы здесь в Мюнхене стали говорить о «босячестве»; это гораздо абстрактнее! А то гораздо конкретнее. Само собой разумеется, это не одно и то же. Но это имеет место в жизни и переходит в искусство, и человек понимает, насколько, для того, чтобы видеть, что происходит, необходимо, чтобы при наблюдении в основах его души имелось то, что может возникнуть только из духовной науки.

Даже из внешних процессов, которые, особенно теперь могут выступить перед глазами человека, если только он осмысленно смотрит на жизнь, обнаруживается та же самая необходимость, о которой я только что говорил, и которую я попытался осветить вам с двух сторон.

Чрезвычайно печальным явлением в нынешнее время является следующее. Видите ли, задолго перед войной появилось общее суждение: некоторых людей в той или иной области считали особо выдающимися людьми. Не было причины возражать против этого, ибо они в смысле нынешней материалистической культуры достигали выдающихся успехов. Но вот пришла война. Эти люди проявляли себя, писали письма. Совершенно невероятно, что за вздор писали, - после того как разразилась война, - те люди, которые во всём мире расценивались как выдающиеся! Почитайте письма, которые они написали, с тех пор как началась война, прочтите, - чтобы перейти в другой регион, - письма, написанные, например, человеком, - нет надобности разделять его воззрения, - который должен был рассматриваться многими как выдающийся, убежденный поборник свободы: письма Кропоткина.(князь Кропоткин Петр Алексеевич 1842-1921, русский революционер и анархист, выдающийся географ – примеч. перев.) Что за глупые, ослепительно глупые письма написаны им после начала этой войны! Такие вещи имеют исключительное значение.

Я мог бы сказать: именно сейчас, когда человечество противостоит очень быстро вторгнувшейся, насильственной ситуации, обнаруживается, насколько мало, в сущности, люди, пусть даже выдающиеся люди в своём мышлении были пробуждены тем, что вторглось помимо обычных удобных программ. Самыми лучшими при этом являются, - с их точки зрения, - обычные филистеры; не с нашей точки зрения, но с современной точки зрения. Они тоже живут дальше и судят дальше в соответствие со своими собственными воззрениями. Как реализуются эти собственные воззрения? Известно, что эти люди не полагаются на авторитет, они имеют свои собственные взгляды, которые они сами и строят. Но эти собственные воззрения покоятся, главным образом, лишь на том, что речь идет о таких собственных воззрениях, относительно которых человек забыл, в какой газете или в какой программе он их вычитал, И это собственные воззрения! Проводят различие между чужими воззрениями и собственными воззрениями; последние появляются только потому, что забывают, откуда их вычитали.

Все эти вещи указывают нам на то, что многое, многое именно в духовной жизни должно стать совершенно другим, что люди не должны искать удобства в том, чтобы идти по миру так, как идут материалисты, которые, в сущности, всегда грезят о мире. Они, конечно, полагают, что грезят именно другие, но в действительности грезят эти материалисты, те, которые никогда по-настоящему не просыпаются. Это должно стать иным в рассмотрении духовной жизни, и то, что это должно стать иным, должно внедриться в сознание тех, кто хочет всем сердцем связать себя с духовнонаучным мировоззрением.

Мы должны были в этом собрании сказать однажды серьёзные слова по той простой причине, поскольку сегодня дела обстоят так, что человек нуждается в обстоятельствах, которые не всегда легко найти. В настоящее время путешествовать трудно. Всё это связано с тем, что я уже упоминал тут повторно, и что следует рассматривать в связи с тем, что я сегодня говорил снова.

Сегодня я говорил снова, что наше эфирное тело не есть нечто просто такое, что мы, - как носители наших мыслей, которые мы рассматриваем как свою собственность, - тянем по жизни, а затем оно улетучивается. Нет, оно не улетучивается! Оно является тем, что вплетается во всеобщий мировой эфир, после того, как над этим эфирным телом поработали все иерархии.

Но если сотням и тысячам людей, - как это происходит сейчас, - вследствие смерти не дают носить своё эфирное тело в течение многих десятилетий, как это бывает в нормальной человеческой жизни, если так много эфирных тел передается в духовный мир, в эфирный мир, то наступает то, что я часто описывал: эти эфирные тела остаются там с той частью, которую можно было бы использовать для самого этого мира; ибо никакие силы не теряются. Это должно происходить наверху. Но то, как будут они действовать наверху, зависит от того, каковы души внизу. Эти души могли бы обрести силу для духовного продвижения в будущем, если будут знать: тут многие прошли через жертвенную смерть, их эфирные тела ещё находятся здесь. Если человек будет осознавать их, будет осознавать те силы, которые могли бы воздействовать из того, что они тут оставили, тогда мог бы наступить большой спиритуальный подъём. Но на Земле должны быть души, восприимчивые для спиритуального, как и для духовного постижения мира. Тогда то, что существует в духовном мире вследствие жертвенных смертей, будет сделано плодотворным для Земли. В ином случае это станет добычей Аримана! Ибо это может и не сделаться плодотворным для Земли, поскольку такие вещи не происходят сами по себе, но только вследствие посредничества человеческих душ.

От того, найдётся ли по возможности много человеческих душ, которые способны в мыслях и в чувствах связать себя е тем, что как силы существует в ещё неиспользованных эфирных телах тех, кто прошел через жертвенную смерть, - от этого зависит, будет ли это использовано для будущей спиритуальной культурной эпохи Земли, или станет добычей Аримана.

Продумайте эти мысли медитативно, мои дорогие друзья, тогда это станет значительным для ваших душ, тогда будет обретено то, о чём я часто говорил здесь, и чем я хочу снова закончить сегодня:


Из мужества бойцов,

Из крови павших,

Из страданий оставленных,

Из жертвенных дел народа,

Взрастёт духовный плод -

Если, сознавая Дух,

Души направят свои чувства

В царство Духа.


СЕДЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 19 мая 1917 г


Значение четвертой эпохи в послеатлантическом времени, значение пятой эпохи в атлантическое время. Омоложение человечества. Остановка человека на двадцатисемилетней ступени: Рудольф Ойкен и Вудро Вильсон. Жизненные практические познания благодаря духовной науке. Мысли к умершим: Людвиг Дейнхард и профессор Сахс. Вторжение личного элемента в общество. Клевета, хозяйничанье клики. Последствия: ограничение личных разговоров.

Сегодня я хочу избрать такой исходный пункт, который может привести нас к пониманию некоторых вещей, окружающих нас в настоящее время и остающихся под вопросом. Наше время требует такого понимания, требует, чтобы человек с таким глубоким духовным пониманием поставил себя по отношению ко времени. Тем не менее, с другой стороны в широчайших кругах существует глубокая антипатия, направленная против духовного понимания человеческих отношений. Да, такая антипатия существует, так что попытка духовного понимания, попытка понимания таких импульсов, которая дает возможность переносить человеческие поступки в наше тяжкое время, заранее отталкивается как нечто фанатическое, невозможное почти детское. Тем не менее, именно такие рассмотрения, которые мы можем осуществлять совместно, посвящены тому, что хотя, как это легко понять, они не говорят непосредственно об обстоятельствах времени, - как известно, это невозможно, - но могут все же привести к некоторому пониманию у тех, кто приложит усилия, чтобы, исходя из действительно глубокого исходного пункта, подойти к такому пониманию.

Для понимания времени, когда в некотором смысле взбудоражены самые глубинные силы человечества, когда эти самые глубинные силы человечества действуют, пусть даже совершенно не будучи осознанными большинством людей, необходимо, чтобы не просто говорили вокруг да около разных идеалов и всяких вещей, но чтобы искали понимания посредством более широкого обзора человеческой эволюции в целом. Мы в рамках наших духовнонаучных обсуждений всегда пытались придти к такому широкому обзору эволюции человечества, и в этом отношении уже было сделано самое разное. Сегодня мне хотелось бы привести кое-что с несколько другой точки зрения.

Мы знаем, что в рамках общечеловеческой эволюции пришлось перенести то, что мы называем прохождением через великую атлантическую катастрофу. Мы знаем, как то, что сейчас живёт как человечество, можно проследить назад к известному состоянию эволюции, которое имело место перед этой атлантической катастрофой. Затем, после этой атлантической катастрофы мы должны обозначить для себя первый послеатлантический культурный период, который я обычно называю древнеиндийским, второй, который я обычно называю древнеперсидским, третий, ассиро-вавилонско-египетский, четвертый, греко-римский. В пятом периоде живём мы, и мы должны увидеть, как пятому должен придти на смену шестой.

Речь идет о том, что так внутренне, так духовно, так, - я мог бы сказать, - по-человечески, как протекает развития в рамках человечества теперь, оно вообще могло протекать только после атлантической катастрофы. Люди, которые сегодня склонны рассматривать вещи в их связи, думают: человек есть человек, и каково душевное развитие человека сегодня, таким было оно с тех пор, как появился человек. И если мы пойдём назад от того, что мы видим сегодня как человека, мы придём к примитивному состоянию, которое затем опускается на животный уровень. – Эта материальная интерпретация истории развития не может устоять перед духовным способом рассмотрения; поскольку именно тогда, когда мы будем заходить всё дальше и дальше назад в человеческой эволюции, мы обнаружим, что основные импульсы, основные силы, лежащие в основе этой эволюции, становятся всё более и более духовными. Впрочем, если мы хотим увидеть эти вещи правильно, мы сначала должны проникнуться правильным понятием о духовности.

Для нашего послеатлантического времени четвертый период является значительным, наиболее значительный в смысле всего земного развития: он является периодом, в котором разыгралась Мистерия Голгофы. Это заставляет нас понимать время перед ним как своего рода подготовку к Мистерии Голгофы, а время после него, как своего рода исполнение того, что пришло как импульс благодаря Мистерии Голгофы. Но если мы вернемся в атлантическое развитие, то найдём, что в рамках атлантического развития пятый период оказывается наиболее важным для времени между лемурийской эпохой и нашей, поскольку в этом пятом периоде атлантического развития в атлантическую жизнь людей было внесено нечто чрезвычайно значительное, решающее. Тогда был принят исходный пункт того, что мы могли бы назвать преобладанием душевного развития в послеатлантическое время. Если мы вернемся в атлантическое время, мы найдём там не животное человечество, о котором так охотно говорит материалистически истолкованный дарвинизм; мы найдём человечество, которое вело жизнь более приглушенную, более притуплённую, чем послеатлантическое человечество. И если говорить о притуплённости душевной жизни, то можно было бы, -хотя такое сравнение носит чисто внешний характер, - можно было бы сказать: эта притупленная, грезящая душевная жизнь атлантического времени сравнима с сонной душевной жизнью современных высших животных. – Однако такое сравнение, будучи сделано, хромало бы оттого, что современные животные в своей смутной, подобной сну жизни сознания переживают, испытывают совершенно не то, что переживали в своём сновидческом, смутном сознании атланты почти до завершения пятого (атлантического) периода.

В чем всё же состоял наиболее существенный признак этого сновидческого сознания древних атлантов? Наиболее существенный признак состоял в том, что люди, которые жили тогда, - извините, если то, что я скажу, будет выглядеть материалистически; но ведь материалистическое познают только тогда, когда овладевают им, когда знают об импульсах духовности, - итак, люди, которые жили тогда, жили так, что с их душевной жизнью находилась в очень близком отношении их пищевая жизнь, их питание. Вы, конечно, могли бы возразить: ну, и сейчас достаточно тесные отношения господствуют между душевной жизнью иного современного человека и тем, что он ест! – Всё это правильно, мы знаем, что большая часть современных людей отнюдь не пренебрежительно относятся к еде. Не надо расценивать это как упрёк. Но очень велика разница между внутренним переживанием, когда лакомятся обедом современный человек, приятным чувством, которое испытывает современный человек, когда он телесно связывается с принимаемой пищей, - и внутренним переживанием атлантического человека в то время, о котором я говорю сейчас. Атлантический человек ел, он ел ту или иную пищу; то есть он принимал в себя то или иное вещество, и когда он связывал его со своим телесным бытием, в его сознании поднималось знание о том, какими элементарными духами проникнуто это вещество. Он не поглощал это вещество как современный человек, совершенно бессознательно, но сознавал, какая элементарная духовность соединена с этим веществом, если соединял это вещество со своим телесным бытием. Обмен веществ был тогда в то же время обменом духа, обменом элементарных духов.

Это было так, что человек мог определить вещество как носителя тех или иных элементарно-духовных импульсов или даже как носителя существ; он чувствовал, что в него вместе с пищей входят духовные силы, и когда он переваривал, он чувствовал, что в нём работают духовные импульсы. Он не просто садился и переваривал как современный человек, нет, он чувствовал себя телесно проникнутым теми или иными элементарными духами, так что материализм, который теперь господствует, был, в сущности, совершенно невозможен. Он не мог сказать, что верит лишь в смертность бытия, ибо он поедал те самые духовные импульсы, которые волнообразно принизывали его, когда он переваривал. Чтобы быть анти материалистом, человеку надо было, всего лишь есть. И это вхождение вниз, в смутность бессознательного является существенным достижением этой пятого атлантического периода. Еда и пищеварение стали в некотором смысле бездуховными; однако в шестом атлантическом периоде ещё оставалось нечто духовное: это было дыхание.

Когда сегодня человек вдыхает и выдыхает, до его сознания доходит то, что он вдыхает и выдыхает воздух; по крайней мере, так ему скажет химик. Тогда же это было не просто сознание, но человеку, - это держалось в течение всего шестого атлантического периода, - человеку было очевидно: вместе с вдыхаемым воздухом он вбирает силы элементарной духовности, а выдыхая, он выдыхает силы элементарной духовности. Дыхание с самого начала вследствие этого становилось духовно-душевным процессом, рассматривалось не только как телесно-вещественный процесс. В последний атлантический период было отнято нечто, остававшееся до тех пор, то, что позднее жило лишь в воспоминании: когда человек слышал звук, видел цвет, для него было очевидно, что в звуке, который он слышит и в цвете, который он видит, живёт духовность, что когда он видит цвет, в его глаза устремляются духовные силы, когда он слышит звук, духовные силы устремляются внутрь него. Все эти вещи существовали в смутном сознании того времени. Люди завоевали себе светлое сознание, но платой за это более духовное сознание стало то, что им пришлось при общении в внешним миром утерять наполненность этого общения духовностью. Каждая эпоха имеет свои особенные отличительные признаки, особенное своеобразие. Как отдельный человек переживает возрасты жизни, и возрасты жизни в отношении телесных и духовных качеств отличаются друг от друга, так и всё человеческое развитие, эволюция в целом, тоже испытывает состояния, причём более поздние эволюционные состояния отличаются от более ранних. Было бы глупо, если бы мужчина между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами верил, будто бы то, что является его телесно-духовным бытием, должно вернуться к его состоянию между десятым и двадцатым годом; было бы глупо, если бы человек не проводил различия между жизненными возрастами и их качествами. Глупо полагать, будто бы то, что свойственно более поздней эпохе развития жизни, было также и в более ранней. Эти вещи никогда не возвращаются снова, причём они в следующих друг за другом возрастах жизни оказываются ещё более различными, чем думают.

Я приложил старания, чтобы кое-что узнать о возрастах жизни человека в послеатлантическую эпоху. Тот, кто рассуждает только по аналогии, может также смотреть и на развитие человечества, и тогда он скажет себе: как отдельный человек переживает детство, юность, зрелость, старость, так переживает и человечество. Однако если предпринять настоящее наблюдение, если войти в истинные соотношения фактов, то это окажется неверным. Эту аналогию просто так нельзя брать за основу; только серьёзно мысля в согласии с духовным исследованием, можно обнаружить, что же, в сущности, лежит в основе. Я выяснил, что в основе должно лежать нечто совершенно иное, нежели то, что могут иметь в виду, говоря: как отдельный человек, так и всё человечество переживает юность, зрелость и старость. – Это неправильно. Мне представлялось, что человечество в первом послеатлантическом периоде, древне-индийском, было, конечно в известном возрасте жизни, но в таком возрасте жизни, который нельзя сравнивать с юностью, но можно было бы сравнить с возрастом индивидуальной человеческой жизни от пятьдесят шестого, - идя назад, - до сорок девятого года. Итак, если хотят сравнивать возраст всего человечества того времени с возрастом жизни отдельного человека, надо сравнивать его не с юношеским периодом, но с этим зрелым возрастом. Затем идет древне-персидский культурный период. Здесь человечество, развиваясь дальше, переживает возраст жизни, который, если хотят сравнить его возрастом отдельного человека, соответствует возрасту от сорока девяти до сорок второго года жизни. Человек становится старше, человечество становится моложе. Египетский период можно сравнить у отдельного человека с возрастом между сорок вторым и тридцать пятым годом жизни. Греко-римский период надо сравнивать с возрастом между тридцать пятым двадцать восьмым годами. А нынешний пятый послеатлантический период сравним с возрастом человека от двадцати восьми до двадцати одного года. И если мы спросим: в каком возрасте находится человечество теперь? – то мы должны будем ответить: оно имеет возраст примерно в двадцать семь лет. Понять всё то, что происходит с человечеством можно только тогда, если провести перед своей душой эту тайну развития.

Это, однако, даёт вполне определенные результаты, совершенно определенные следствия в отношении переживаний человека. Ибо, что означает: в первую послеатлантическую эпоху всё человечество находилось в возрасте от пятидесяти шести до сорока девяти лет? Это означает: человек, само собой разумеется, переживает, что ему сначала исполняется один, два, три года; но основа человечества, с которой сживается отдельный человек, которая охватывает человечество в целом, проявляет то, что индивидуальный человек переживает только между сорок девятым и пятьдесят шестым годом жизни. В это время появляется так много изначальных элементарных знаний у человечества, которым мы можем удивляться, появляется потому, что человечество в целом было столь старым и (отдельный) человек врастал в столь старое человечество. Он как молодой, зеленый, двадцатипятилетний юнец вместе с человеческой аурой принимал то, что было исполнено мудрости, как бы исходящей от старого человека. Полнота мудрости была излита над всем человечеством. Человек на моральном уровне оценивал то, во что он врастал как в человеческую ауру, подобно тому, как поседевшую голову ценят потому, что она поседела. Над человеческой культурной жизнью было разлито чувство благоговения и пиетета, это было нечто само собой разумеющееся. Дальнейшим следствием этого было то, что человек со своим индивидуальным развитием дорастал до того, что было общим благом человечества, только после того, как достигал пятидесяти шести лет. Только тогда он мог говорить о своём собственном развитии, только тогда он мог индивидуально выделяться из подоснов того, что притекало к нему извне. Во всяком случае, многие люди тогда не приходили к тому, чтобы в периоде жизни между сорок девятым и пятьдесят шестым годом жизни проделывать соответствующее внутреннее развитее. Тогда они выглядели как дети, чувствовали себя тоже как дети, которые ощущают вокруг себя духовное содержание возраста человечества.

Следующий период, древнеперсидский уже не приносил больше таких высоких откровений и культурных импульсов, которые несли человечеству мудрые отцы в первом послатлантическом периоде благодаря своему общению с духовными существами. Человечество в целом обнаруживало ту степень зрелости, которую можно было бы сравнить с индивидуальным человеческим возрастом между сорок девятым сорок вторым годами жизни. Желая индивидуально вырасти над общей человеческой аурой, человек мог достичь этого только на сорок девятом году жизни. Однако благодаря индивидуальному развитию он вырастал до зрелости, которая могла наступить только на сорок девятом году.

Так было опять-таки и в египетско-халдейскую эпоху. Аура, в которую врастал человек, позволяет сравнить себя с возрастом жизни отдельного человека между сорок вторым и тридцать пятым годами жизни. В греко-латинскую эпоху – с возрастом жизни между тридцатью пятью и двадцатью восемью годами. Замечательным в этой греко-латинской эпохе было то, что индивидуальная середина жизни человека совпадала с серединой жизни всего человечества, только человечество в общем потоке двигалось вниз, тогда как человек поднимался вверх. Поэтому современное человечество слишком мало понимает своеобразную гармонию греческого образования. Если для этого грек достигал тридцати пяти лет, он тогда оставался в некотором смысле средним человеком, человеком середины, он всегда оставался тридцатипятилетним, если не развивал в себе чего-то индивидуального, что выходило бы за пределы общечеловеческой ауры. В древности проявляли заботу о том, чтобы отдельный человек мог развиваться вверх.

Наступила пятая послеатлантическая эпоха, в которой мы живём. Человечество в эту пятую послеатлантическую эпоху переживает возраст жизни, который можно сравнить с индивидуальным возрастом жизни между двадцать восьмым и двадцать первым годом. Это означает: тот человек, который всего лишь отдается всеобщему потоку бытия, отдается тому, что вступает в душевную жизнь просто постольку, поскольку этот человек является человеком, - становится не старше двадцати восьми лет. Если он не заботится о спиритуальном развитии для того, чтобы индивидуально продвинуть свою душу вперед, он всегда остается в возрасте двадцати восьми лет, лучше сказать, он не пройдёт выше двадцать седьмого года. Человечество в целом не может дать нам больше, чем то, что оно приносит нам до двадцать седьмого года жизни. Если в наше время мы не ищем воспламенения и возбуждения индивидуальных душевных сил, которые выносят нас выше потока общечеловеческого бытия, то даже если мы бы прожили сто лет, мы остаёмся не старше двадцати семи лет. Являемся ли мы работником физического труда или профессором, или кем-либо ещё: если мы не ищем спиритуального развития, дающего душе понятия, которые внешнее человечество ей дать не может, мы всегда остаемся в возрасте двадцати семи лет. Конечно, само собой разумеется, мы будем выглядеть старше, время нельзя удержать: но наша душа, без собственного развития достигнет не больше, чем двадцатисемилетней зрелости. Наше время поистине не понимают, если, как следует, не принимают к сведению вышеописанное отличительное свойство. Мне действительно по ходу лет приходилось заниматься многими характерными вопросами нашего времени, вопросами жизни, культурного развития, недостатков человечества, заниматься тем, что радует современное человечество и отчего оно страдает. Ключ к пониманию нашего времени дается только тогда, если обращают внимание на факты, которые я только что изложил. То, чего недостаёт нашему времени, нельзя постичь, если не обращать на это внимание.

Мы переживаем философии, перед которыми мы застываем в удивлении, поскольку они останавливаются на самых общих заявлениях и не имеют ни малейшей способности показать что-либо, погружаясь в конкретную действительность. Почему это происходит? Я ставил перед собой этот вопрос относительно отдельных личностей. Я обнаружил, что носитель ойкеновской философии (то есть сам Ойкен – примеч. перев.) – человек, обладающий всем огнем такого человека, который не может быть старше двадцати семи лет. Конечно, он говорит затем и дальше, - ибо он уже достиг достаточного возраста, - он говорит строгим голосом, при движении имеет другие жесты, он ещё чему-то учится. Но это ничего не значит; весь его тип в целом не старше, чем двадцать семь лет. Этот двадцатисемилетний тип человек проносит через всю жизнь. Это особенно бросается в глаза, если человек должен ввести в мир идеи, если он должен культивировать идеи, посредством которых овладевают жизнью.

Теперь мы подходим к опасной области; но мы сделаем это так, что будем искать по возможности более отдаленные примеры. Я задавал себе вопросы относительно разных личностей современности, имеющих задачу развивать идеи, вторгающиеся в современную жизнь, вторгающихся так, что эти идеи должны подчинять себе события времени; я спрашивал, как обстоит с ними дело. Я приложил много усилий, чтобы не промахнуться в этой области: однако это бесполезно, если не входить в причины этих вещей в их конкретных проявлениях. Разыскивая личность, которая в целом никогда не станет старше двадцати семи лет, и никогда не будет иметь идей более зрелых, чем у двадцатисемилетнего человека, можно удивительным образом обнаружить пример такой особо характерной личности в президенте Соединенных Штатов Америки. Если изучают различные программы, которые он развивал, то они несут (отпечаток) особого типа, который не может стать старше двадцати семи лет, поскольку эта душа никогда, даже в малейшем, не воспринимала ничего из того, что приносится душе не внешним образом, не извне. Конечно, человек может быть более или менее одаренным. – Дарования могут иметь место у данного человека, - но идеи, которые он развивает, в отношении зрелости их воззрений, их пробивной силы, их практического жизненного смысла имеют возраст двадцати семи лет; они не станут старше, пусть даже этот человек проживет сто лет, если только он не начнет спиритуально углубляться, и вносить в эти идеи огненную силу души.

Мы живём сегодня в такую эпоху, когда мы должны изнутри души руководить тем, что исходит от двадцатисемилетнего возраста. В возрасте двадцати семи лет люди еще не обладают жизненной практичностью; они могут считать себя такими, но они не жизненно практичны. В этом состоит причина, почему различные идеи Вильсона так непрактичны и скачкообразны, и почему они так нравятся в широчайших кругах. Они нравятся благодаря той же самой притягательной силе, благодаря которой нравятся юношеские идеи, которые всячески декларируются: о свободе народов и тому подобном. Всё это весьма прекрасно! Однако миром сегодня правят так, что предъявляют требования к пробивной силе идей, делают широкомасштабные заявления о мире, - а затем ещё сильнее развязывают войну!

Мне поистине хотелось бы вызвать ощущение того, чем являются эти внедрённые, вколоченные в действительность идеи, идеи, имеющие пробивную силу, чтобы срастаться с действительностью. Идеи, которые являются чистой декламацией, набором напыщенных слов, - будет появляться много таких прекрасных идей; именно молодые идеи так прекрасны. Однако нам нужны идеи, которые связывают человека с действительностью. Что за прекрасная, удивительная идея, если кто-либо сегодня выступает и говорит: мир должен принять новую ориентацию! – Самое прекрасное в этой идее до сих пор, - это сами слова. Это и есть единственно прекрасное: сами слова, ибо когда некто выступает и говорит об этом, это, конечно прекрасно. Весьма прекрасно также, когда говорят: самые трудолюбивые, усердные должны быть поставлены на подобающее им место. – Чудесная, прекрасная идея! Однако как быть с тем, если самым трудолюбивым оказывается чей-то племянник или зять? С такими прекрасными идеями ничего не поделаешь; нет, дело можно иметь только с реальным познанием действительности, пригодным для того, что реально, что действительно.

Такова одна из точек зрения, о которой идёт речь, если хотят понять глубинный смысл того, что представляет собой культура настоящего времени. Благодаря этим отличительным особенностям времени проникает именно то, что необходимо, чтобы люди углублялись сегодня на душевном уровне, чтобы они старались посредством индивидуального развития достичь более позднего индивидуального возраста жизни, которого человечество в целом больше не имеет. Конечно, легче говорить в духе Ойкена о новом обновлении жизни, усвоении внутренних жизненных сил, о всевозможных делах, при которых человек может весьма прекрасно, по-юношески возноситься, но которые, однако не годятся, ни на что иное, как только в качестве декламации. Конечно, это легче, чем прилагать усилия для серьёзного исследования, для серьёзного углубления в действительность, и проникаться глубинными импульсами жизни.

Если нашему духовному движению суждено иметь по-настоящему глубокий смысл, тогда оно должно, прежде всего, таить в себе волю проникать в конкретные импульсы развития человечества, оно должно существовать для того, чтобы постигать эти великие связи жизни, ибо иначе все в рамках нашей духовной науки останется чистой теорией. Чистая теория не имеет ценности, даже если человек хочет связать с ней чувства, кажущиеся ему возвышенными. Цену имеет одно единственное; то, что в состоянии погрузиться в жизнь, то, что охватывает жизнь. Всякая мистика, когда человек стремится к тому, чтобы найти в себе то или иное, может давать весьма прекрасные результаты, но мы должны уметь отвлекаться от самих себя и смотреть на великие задачи человечества, чтобы, прежде всего, понять, что надо делать, что человек должен понять, что человек обязан понять. В ином случае самые важные вещи в духовной науке просто пройдут мимо ушей. И, в сущности, важные вещи в духовной науки по ходу лет, с тех пор как мы имеем эту антропософски ориентированную духовную науку, в большом масштабе прошли мимо ушей.

Если бы, дорогие друзья, хоть однажды вспомнили, какой ответ всегда давал я в течение многих лет, если меня спрашивали о том, как обстоит дело с реинкарнацией, поскольку человечество всегда увеличивается, возрастает; если бы друзья захотели вспомнить, как на протяжении десятилетий давался стереотипный ответ: может быть, люди очень скоро узнают, какое уменьшение человечества могло бы произойти именно в Европе, - вы взвесите, что имелось в виду, если вы теперь оглянетесь назад, если вы вспомните оттенок речи, тон, которым давался этот ответ. Всегда говорилось, если речь заходила об увеличении населения: возможно, что очень скоро придёт время, когда болезненным образом может наступить сокращение населения. – В духовнонаучной области речь идет не о том, чтобы посредством теорий идти навстречу легковесным потребностям некоторых людей, но для того, чтобы, исходя из импульсов времени, давать ответ на мимоходом поставленные вопросы. При принятии духовной науки речь идет в большей степени о том, чтобы понять весомость того, что должно быть сказано, и заключить её в сердце, нежели об удовлетворении любопытства, даже если оно по видимости носит возвышенный характер.

Это, мои дорогие друзья, хотел я прежде всего предоставить вам в качестве первой части того рассмотрения, которое, при соответствующем внимании, должно вести к пониманию нашего времени, рассмотрения, которое мы в эти дни хотим углубить.

Поскольку истекло время, которое должно было быть использовано для общего рассмотрения, я позволю себе перейти, -избегая упрека в том, что я кое-что сократил от антропософского содержания, - перейти к тому, на что пора указать, хотя бы парой слов. Однако я не хочу переходить к этому, не вспомнив о некоторых душах, ушедших с физического плана в духовную жизнь, душах, некоторые из которых были близки с теми, кто сидит сегодня здесь. Невозможно детально останавливаться на всех именах в отдельности. Наши дорогие друзья настроены на самые искренние чувства по отношению ко всем, кто с физического плана перешел на духовный. Но я не могу не упомянуть имя одного человека, который после различных препятствий столь прекрасным, столь искренним образом принял антропософски ориентированную духовную науку, и который именно в последнее время приложил выдающиеся, значительные усилия для представления этой духовной науки вовне. Я имею в виду нашего дорогого друга Людвига Дейнхарда (1847-1917, автор книги «Мистерия человека в свете психических исследований. Введение в оккультизм -примеч. перев.); когда его физическое тело было передано физическим элементам, а душа перешла в духовный мир, наш дорогой друг Селин (Альбрехт Вильгельм Селин 1841-1933, чиновник – примеч. перев.) сказал прекрасные слова. Людвига Дейнхарта следовало бы оценивать тем выше, поскольку он не в результате слепой веры, слепой приверженности присоединился к нашему движению, но даже после некоторого сопротивления. В последнее время, время, становящееся всё тяжелее, он безоговорочно пошел на то, чтобы от всей души выступать перед широкой общественностью за это духовное движение. Я не боюсь сказать настоятельным образом, что ту форму, в какой Людвиг Дейнхарт выступал перед общественностью за наше движение, я считаю исключительно ценной.

Затем я позволю себе вспомнить скончавшегося на этих днях профессора Сахса (Мельхиор Эрнст Сахс, 1843-1917, дирижер и композитор, с 1881 преподаватель учения о гармонии в Музыкальной Академии Мюнхена – примеч. перев.) , который всю свою жизнь следовал одной великой идее, великой музыкально-технической идее. Он умел постоянно соединять скромные действия, на которые способен один человек, с охватывающей идеей, разговор с которым возвышал, так как то, чего он хотел как человек, всегда сливалось с великой волей искусства. Надо расценивать как счастье то, что такой человек был среди нашего общества.

После такого возвышенного обозрения я всё же вынужден, снова вынужден приступать к обозрению менее возвышенному, поскольку я вследствие того, что происходит, вынужден предпринять решительные меры, в отношении моего участия в духовнонаучном движении, заботиться о котором должно Антропософское Общество. По ходу времени то, что должно было бы быть в высшей степени благом в современном культурном развитии, то есть, антропософское движение, вследствие многих своих проявлений развило в той или иной степени препятствия, по отношению к тому, что я имел в виду под духовнонаучным движением. Бесполезно обманывать себя относительно этих вещей, особенно бесполезно, если существует опасность, что некоторые дела, связанные с Антропософским Обществом, могут стать препятствием для самой антропософски ориентированной духовной науки. Вот почему разрешите мне, - поскольку мы долгое время сотрудничаем друг с другом, так что обсуждать такие вещи несомненно можно, - заняться этими вещами совершенно открыто, так, как это лежит у меня на сердце. Можно сказать: в общем, в рамках Антропософского Общества привычным образом сложилось нечто, что в таком виде не должно существовать дальше, поскольку суждения внешнего мира о том, что хочет антропософия или духовная наука, будут очень сильно помрачены, если дело пойдёт и дальше так, как оно шло до сих пор.

Будем исходить из одной отдельной подробности: часто во внешнем мире, снаружи, говорят, - и это уже вошло в обычай, - что я из-за самих духовнонаучных вещей подвергаюсь атакам, в сущности, меньше, и гораздо больше из-за того, что связано с Обществом. Особенно предъявляется упрёк в том, что в Обществе господствует слепая вера в авторитет, слепая приверженность, что здесь многое делается из подобострастия и тому подобного. Если мне будет позволено выразить моё впечатление, я должен буду сказать: относительно большинства вещей происходит так, что в самую последнюю очередь делается то, что мною рассматривается как верное, правильное, что рассматривается мною как, возможно, наиболее желательное. Я не думаю, что в каком-либо другом, обычном обществе в такой степени отсутствовало бы то, что могло быть специальным желанием кого-либо из действующих в нём. Даже если это и выглядит иначе, это всё же так. На эти вещи никто не должен обижаться, принимать их дурно. Дурно только то, что закрывают глаза и прячут голову в песок.

Мои дорогие друзья, мне приходилось порой слышать о настроениях в местном Антропософском Обществе в эти дни. Сегодня вечером я пришел сюда в вестибюль, и навстречу мне заструился благочестивый фимиам. Не думаете ли вы, что каждый, ориентированный на конкретное, на внутреннее, имеет особое желание, чтобы его выступление в течение всего вечера затруднялось вторжением этой показного благочестивого фимиама, этого запаха ладана? Не думает ли вы, что ему приходится уходить домой с головной болью из-за этого благочестивого фимиама, причём я даже не упоминаю о том, как неправильно понимается истина, если запах фимиама, - извините меня, просачивается в мир профанов. Может быть, неприятно специально упоминать о чём-либо подобном, но такие вещи носят характер симптомов. Спросите, исходила ли от меня когда-нибудь инициатива к таким внешним проявлениям? Нет, только помимо меня, параллельно.

Однако, для меня наиболее важным является то, как ощущается членами Общества связь с тем, что как духовная жизнь проходит через антропософски ориентированное духовнонаучное движение. Видите ли, в последнее время, как вы знаете, в общественных кругах имели место многочисленные, разнообразные атаки отчасти появившиеся в печати, отчасти готовящиеся к печати. Если сегодня против духовной науки со стороны внешнего мира выдвигаются упреки, не следует этому удивляться, не следует особенно болезненно переживать это; это лишь нечто естественное, нечто само собой разумеющееся. Это будет происходить. От конкретной дискуссии духовная наука поистине не должна отвращаться. От того, что поднимается клубами со стороны членов, тоже, возможно не надо отвращаться. Однако, сильнейшим образом, тому, что должно быть силой нашего движения, вредит следующее: уже можно сказать, что в этом движении, в этом Обществе дело в первую очередь обстоит единственно так, что самые благожелательные намерения и мероприятия, самые благожелательные правила поведения по отношению к членам погружаются в яд и желчь, облекаются в одежды клеветы и поношения, подвергаются самым, что ни на есть личностным атакам, что всё нацелено в хорошо известном направлении. Нигде вы не найдете с такой легкостью, как дела, может быть по мистическим соображениям, - я не знаю, - выполняются на основе чистой выдумки, чистой неправдивости. Однако воля относиться к этим делам правильно, культивируется недостаточно энергично. Именно воля, чтобы видеть эти дела только поистине беспристрастно, развивается недостаточно энергично.

Серьёзность, заложенная в нашем духовнонаучном движении, особого рода, с нею вы должны выступать, по крайней мере, изучать. То, что может сделать отдельный человек, зависит, конечно, от жизненных обстоятельств, от самого разного; но надо изучать то, что есть, а не предаваться всяким безумным идеям. Конкретность и безличность особенно необходимы внутри нашего движения, посвящённого чисто духовным вещам, и нет ничего вреднее, если в ряды нашего движения будет вноситься личностные интересы, честолюбие и тщеславие. Конечно, эти вещи выступают завуалировано, замаскировано, но надо смотреть на истинное лицо таких вещей, надо рассматривать их так, чтобы доходить до сути дела. Если кто-либо организует сумму атак и очень хорошо знает, что стоит за этими атаками, очень хорошо знает каким в соответствие с отличительным характером духовной науки должно быть то, что он атакует, то он делает недостаточно, если опровергает фразу за фразой. Утверждать и опровергать можно многое, даже всё, но часто в этих делах речь не о том, чтобы сказать: причина заключается в чём-то другом. Если кто-либо приносит сочинение в Философско-антропософское издательство, но его приходится отклонить, данный человек затем становится врагом, то причины надо искать не где-либо, а в тех тезисах, которые данный человек накрутил.(надворный советник Зейлинг хотел опубликовать в издательстве Общества сочинение о христианстве-примеч перев.) Правды не узнать, если настоящие причины отступают на задний план.

Если кто-либо раскручивает ту или иную атаку по поводу всевозможных глупых эзотерических действий, глупость которых очевидна для каждого, кто не слеп, то он ошибается, если подобные вещи, которые являются чистой выдумкой, он не сводит к общему положению вещей. Может быть, тогда мотивом человека, проживавшего в маленьком местечке Средней Германии, является полученная им внезапно идея стать большим человеком (Эрих Бамлер, см. л от 11 мая 1917 том 174б –примеч перев) . Сначала он искал, как ему стать большим человеком по малому счету: он пишет фрау д-р Штейнер, что он должен что-то сделать, чтобы стать свободным от тесных отношений маленького города. Стоит ли ему ради этого дела жениться, или можно содействовать этому как либо иначе? Когда ему объясняют, что мы не компетентны принимать решение, надо ли ему жениться, или нет, он, возможно, всё ещё не успокоился. Он идёт дальше, доходит до того, что берёт часть произведения, предстаёт перед Обществом, когда идет большое собрание и декламирует с чудовищной силой легких одно стихотворение Шиллера, несмотря на то, что не имеет ни малейшего понятия о декламации. Его высмеяли. Его тщеславие было оскорблено. Тогда он захотел стать великим художником, это стало у него своего рода идеей. Было сделано всё, чтобы поддержать его, чтобы он смог чему-то научиться; ему шли навстречу. Единственно, он хотел стать художником, но изучать что-либо ему было противно. Он, в сущности, не хотел стать художником, но хотел быть им; если же другие по внутреннему убеждению не могли сделать ничего иного, как дать ему совет, чему-либо научиться, он оскорблялся. Ведь он гений, а от него требуют, чтобы он сначала чему-то научился! Хотя они и делали всё, чтобы дать ему возможность чему-то научиться, но именно это оскорбляло его.

В этом направлении можно было бы добавить ещё кое-что. Это и явилось причинами, почему человек должен был стать врагом такого отвратительного Общества. Затем был написан всякий вздор. Но речь в меньшей степени идет о том, что было написано. С таким же успехом могло бы быть написано что-то другое, ибо настоящую причину надо искать совершенно в ином. Так могло продолжаться и дальше, и будет продолжаться дальше, будут появляться совсем другие намерения. Все эти вещи не имеют, однако, ни малейшего отношения к духовной науке. Однако они могут с большой интенсивностью развиваться из Общества вовне. Эти вещи пытаются строить себя не на конкретном базисе, который предоставляет духовная наука как таковая; они используют всяческую групповщину, клику, всевозможные личные социальные отношения. Вы видите, что я указываю лишь на одно или другое. Но всё это не восходит к духовной науке, нет, оно восходит к тому пониманию, которое властно правит тем, что должно происходить в Обществе. Именно те, о ком больше всего заботились, принадлежат к тем, кто больше всего разносит клеветнические поношения и обыкновенные выдумки.

Вот почему я вынужден, мои дорогие друзья, принять решительные меры. Вас я прошу, по крайней мере, о том, чтобы вы всегда называли обе части этих мер, чтобы снова не возникло новой клеветы, если сообщается только об одной части. Если для некоторых такие меры оказываются жесткими, тогда прошу вас вспомнить и о том, что для меня они тоже столь же жестки, как и для другого. Мне неприятно, что эти меры стали необходимы, и вы обращайтесь не ко мне, а к тем, кто эти меры вынудил. Ищите причины там, также ищите там возможность узнать, что произойдёт в будущем, если вы направите своё рассмотрение туда, откуда исходит клевета. Это в большей степени то, что разыгрывается как личное. Конечно, я готов каждого поддержать личным советом: для эзотерических дел эти личные высказывания были довольно бесполезны, что касается эзотерики, то я позабочусь, чтобы была обеспечена хорошая замена. Однако, личное довело до того, что стало необходимо, чтобы в будущем всё это происходило в полном свете открытости, публично. Чтобы каждый при этом мог иметь свои эзотерические права, я позабочусь; но никого из Общества я больше не буду привлекать к так называемым эзотерическим приватным, личным обсуждениям. Эти личные визиты я должен прекратить, - без исключения, - для того, чтобы именно от этих личных визитов не могла исходить клевета. Хотя для того или иного это кажется жестким, но следовало принять эти меры по двум причинам: во-первых, поскольку для создания эзотерической жизни в этом нет необходимости.


Это я очень скоро докажу. В скором времени вы должны будете получить замену, несмотря на то, что должны отпасть те личные разговоры, которые происходили так часто, что сочлены подходили с такими вещами, не имеющими никакого отношения к эзотерической жизни. Во-вторых, по той причине, что я свидетельствую, что было взято с потолка, будто бы не было проявлено заботы об эзотерической жизни того или иного. Вы только прочтите книгу «Как достигнуть познания высших миров?». Ни у кого нет необходимости долгое время так и сяк требовать именно личного импульса. Второе, что относится к этим мерам, и о чём я прошу не забывать вас, это то, что я каждого, кто до сих пор имел приватные обсуждения, личные беседы, освобождаю от каких-либо обещаний. Никогда не давали обещаний, - вообще не было какого-то обычая, - не говорить о таких личных обсуждениях. С моей стороны каждый, насколько он этого хочет, может участвовать в том, о чём я говорил с кем-либо, ибо я ничего не должен скрывать. Кто хочет, может всё сообщать каждому. Даже прошлое может быть полностью освещено публично. Тем самым наилучшим образом будет достигнута возможность отличать неправдивость от правды, будет наилучшим образом определен масштаб, насколько в нашем Обществе врут, пускают пыль в глаза. Но обе меры принадлежат одна к другой. Я ещё раз повторяю, что это дело не будет выставлять в истинном свете тот, кто сообщит лишь о первой части; вторая тоже относится сюда.

Ещё я хочу упомянуть, мои дорогие друзья: если это будет кому-то трудно, то, прошу, обращайтесь в те места, которые особенно легко найти здесь, обращайтесь к тем, кто сделал эти вещи необходимостью. Это не дело, когда то, чем должно быть духовнонаучное движение для мира, становится невозможным вследствие хозяйничанья клики (Cliquenwirtschaft) внутри Антропософского Общества. Из-за этого именно то, что живёт как нерв духовной науки, по большей части подвергается неправильному пониманию со стороны внешнего мира. Разве вы полагаете, что те вещи, которые должны предприниматься в смысле Общества, будут предприняты для моего личного удовольствия? Меня упрекали в том, что я в том или ином направлении лишаю Общество чего-то, поскольку, например, должно быть предпринято строительство здания в Дорнахе. Разве вы полагаете, что лично мне дорнахское здание может импонировать больше, чем какому-либо другому члену, который серьёзно относится к нашему делу? Что я в отношении этого здания имел какие-либо личные честолюбивые притязания? Если бы здание не было возможности завершить, я был бы самым последним, кто не смирился бы с неизбежностью. Никогда не могло было бы случиться так, чтобы нечто из того, что должно быть явлено, представлено, также и столь важное, как дорнахское здание, было бы представлено иначе, нежели из внутренних основ самой вещи.

Решительные, предостерегающие меры должны быть приняты, в конце концов, и по той причине, поскольку, после того, как я в течение десятилетий достаточно говорил о том и о другом, серьёзности моих слов никогда не ощущали. Может быть, эту серьёзность ощутят при проведении этих мер. Существуют также и другие общества, которые не занимаются теми же самыми вещами, которыми занимаются в нашем Обществе.

Это, мои дорогие друзья должно было быть сказано ради нашей дружбы; это не должно было оставаться невысказанным. Кто серьёзно думает об антропософском движении, тот найдёт дорогу и тогда, когда вследствие серьёзности положения дел становятся необходимыми такие мероприятия. Это движение как таковое священно, и оно не должно быть погашено всяческими личными притязаниями, которые уже достаточно многое сделали в этом направлении. Те из наших дорогих сочленов, - а именно таких у нас много, - кто самоотверженно, жертвенно работает в движении, в Обществе, будут последними из тех, кого такие меры введут в затруднения, они сочтут их в высшей степени значительными. Я не думаю, что меня неправильно понимают именно те, кто действительно серьёзно и прямо относится к нашему движению; они будут считать, что я прав. Будут также и те, кто посчитает, что я неправ; я охотно перенесу эту несправедливость.

Время идёт вперёд. Завтра я продолжу рассмотрение, сделанное сегодня и, возможно, добавлю некоторые замечания к тому, что я в конце говорил о происходящем в Обществе. Часто бывает поистине тяжело наблюдать некоторые вещи.

ВОСЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен 20 мая 1917 г
Необходимость раскрытия внутренних душевных сил. Малодушие по отношению к новому, зацикленность на прошедшем, на примере Мориса Барреса. Извращение идей французской революции вследствие чисто теоретического понимания. Правомерность идей братства, свободы и равенства для тела, души и духа. Ликвидация духа вследствие Собора от 869г. (мнимо вселенского 8 собора – примеч. перев.) Ликвидация души посредством некоторых медикаментов. Заблуждения в понимании импульса Христа. Адольф Гарнак. Вынужденное силой посвящение римских императоров. Недостаточность воли в мышлении в наше время. Неверное сравнение между государством и организмом у Кьеллена (шведский политолог и политик, 1864-1922 - примеч. перев.) Вред, приносимый духовной науке вследствие вторжения в Общество личного элемента.

Из того, что было изложено вчера, вы могли видеть, как в наше время человек поставлен внутрь общего развития человечества. Было показано то, что подступает к отдельной личности вследствие самого развития человечества и как это развитие человечества требует, чтобы всё больше пробуждалось стремление возжечь и пробудить внутренний мир души, так, чтобы продвижение вперед у человека все менее носило внешний налет, но чтобы оно возникало из его внутреннего мира. Смысл того, что хочет духовная наука, состоит в следующем: дать человеческой индивидуальности возможность продвигаться дальше, в то время как в древности человек, только вследствие своего рождения в человечестве, обладал известной суммой переживаний, которые до некоторой степени способствовали его созреванию. Вы почувствуете, что знание о таком положении дел, как мы это описывали вчера, имеет огромное значение и основательно освещает то, что необходимо нашему времени и человеку нашего времени.



Входить в эти вещи правильно, как это следует в смысле духовной науки, можно по-настоящему только благодаря тому, что человек хочет открытыми глазами смотреть на то, в какой форме, каким образом люди поставлены в современности по отношению ко всему земному развитию. Тут можно сделать бесконечно значительные открытия. Только эти открытия надо делать так, чтобы быть в состоянии оценить факты. Несомненно, в наше время имеются люди, которые чувствуют, что необходимо нечто для того, чтобы некоторым образом вывести душу из себя, то есть вывести её за пределы двадцать седьмого года. (см. л.7) Однако то мужество, та энергия, которые сегодня во внешней области творят чудеса, эта мужество и энергия действительно приводят к расцвету те душевные силы, которые сегодня встречаются не часто. Всё-таки дело обстоит так, то мы встречаем людей, которые по-своему обладают известным стремлением находить нечто иное, нежели то, что может предложить живущее вокруг в современной культуре, в современных задачах. Но у них нет мужества, чтобы подступиться к тому образу действий и образу мыслей, которые действительно хотят чего-то нового: к духовной науке. Ведь нам известно, что такие люди не говорят себе ясно, но чувствуют: раньше окружающая среда, окружающий мир давали человеку больше, следовательно, мы должны снова искать то, что мир давал человеку раньше, мы должны найти контакт, должны подключиться к тому, что было дано человечеству раньше. Вот причина того, почему именно томящиеся по духу люди, - можно сказать, - вследствие бессилия ищут прибежища во всём том, что в общечеловеческом развитии уже устарело, истлело. Примеры тому вы можете найти всюду. Давайте приведём нечто весьма характерное на примере писателя Мориса Баре (1862-1932, цитата из статьи об Анри Жермене: «Прощание с вождём молодежи» - примеч.перев) который с юношески пылом, можно сказать, хотел штурмовать духовные небеса, однако затем, поскольку у него не нашлось мужества примкнуть к какому-либо новому духовному движению, искал контакта с католицизмом, как и многие в современности. Это, однако, странный образ мыслей: вместо того, чтобы искать пути вперед, он ищет путь назад. Характерны слова, которыми Барре описывает своё стремление к католицизму, ибо эти слова убеждают нас, как душевный порыв, лишенный мужества и энергии, поскольку он не желает искать новое, хватается за старое. Характерно и то, как он хватается. Возьмите слова такого мыслителя, который вырос в целом на основе образования нового времени, который всецело принадлежит своему времени, и, на основе этого образования развивает свою склонность к католицизму. Возьмите следующие слова: «Напрасный труд искать потустороннее. Оно, возможно, совсем не существует!» Представьте себе, после того, как некто искал контакта с католицизмом, он говорит о потустороннем: «Напрасный труд искать потустороннее. Оно, возможно вообще не существует. Приступая к нему, мы не можем ничего узнать о нём. Предоставим это какому-либо оккультизму просветленных и шарлатанов; какую бы форму ни принял мистицизм, он противоречит разуму. Но мы, тем не менее, предадимся церкви» - представьте себе! - «во-первых потому, что она неразрывно связана с традицией Франции. И затем, поскольку она на основе авторитета столетий сформулировала те великие практические познания и правила этики, которые должны изучать народы и дети. И, наконец, поскольку она весьма далека от того, чтобы предоставлять нам какой-либо мистицизм; она прямо защищает нас от него, она заставляет умолкнуть голосам таинственных дубрав, она толкует Евангелие, и жертвует мужественным анархизмом Спасителя ради потребностей современного общества». Вы видите мотивы человека, характерного для современности, который побуждает искать дух по своему примеру: он хватается за то, что человечество приобрело когда-то без человеческих усилий. Он принимает это, не предъявляя каких-либо притязаний ко всему смыслу того, что он принимает. Можно сказать, нечто подобно является циничным или фривольным, если за этим не стоит большая серьёзность стремления. Но именно это подвержено роковой судьбе: серьёзность стремления сама стала фривольной, вследствие условий времени. Не воспринимаёте этих слов легкомысленно! Большой вред для нашего времени коренится в том, что люди склонны воспринимать эти вещи легкомысленно. Примеров, подобных Морису Барре, можно было бы привести бесчисленное множество. В самых разнообразных формах повсюду выступает то, что характерно для нашего времени в смысле только что приведенного.

Мы спрашиваем себя: что лежит в основе этого дела? Мы спрашиваем себя так потому, что для нас важно знать, как мы можем это изменить. Однако в этом мы может достаточно разобраться, если только взглянем на бедственное положение времени, на то, что лежит в основе такого образа мыслей. Надо чуть-чуть оглянуться назад на эволюцию человечества, если хотят понять то, что необходимо понять в современности, если ей предстоит двигаться вперед. Идя назад в развитии европейского человечества и принадлежащей ему азиатской части человечества, - достаточно только вернуться к первой трети послеатантичекой эпохи, - сегодня, даже на внешнем пути исследования, обнаружится, что человек тогда ясно различал три основных составных части человеческого существа. То древнее, смутное, грезящее понимание привело тогда к тому, что человек умел различать эти три основные составные части человеческого существа. Это опять-таки причина того, что я в моей «Теософии» («Духоведении») с особой ясностью подчеркивал, что в основу подразделения человека должны быть положены именно эти три основные составные части. Возвращаясь назад, мы повсюду находим, что люди прозревали то, что человек сводится к телу, душе и духу. Но подумайте о том, какая неясность имеет место сегодня даже у тех, кто ищет ясности в отношении рассмотрения человеческого существа в соответствие с телом, душой и духом! Сегодня вы можете взять в руки одну философию за другой, вы можете старательно исследовать Вундта, известного не только в Германии, но и во всём мире, и вы увидите, что этот господин не в состоянии различить душу и дух, несмотря на то, что сегодня различение души и духа является одной из основополагающих потребностей. Когда же внешне выявилось то, что люди перепутали душу и дух? Как сказано, вы можете это обнаружить повсюду: человек распадается на тело и душу, и к душе примешан без какого-то различия также и дух. Это нашло своё ясное выражение в 869 году на мнимо-вселенском Соборе в Константинополе, где тогда дух был ликвидирован, - извините меня за грубое выражение, - ибо учение, которое тогда было сформулировано, увенчивалось, в сущности, установлением догмы, что человек, якобы, имеет в себе одну мыслящую душу, и одну духовную. Дух, таким образом, был ликвидирован, но немножко духа, который тогда ещё смутно предчувствовался, было примешано к душе, когда говорили: душа имеет мыслительную силу и ещё нечто духовное. Затем пришло средневековье с его во многих отношениях достойным удивления схоластическим исследованием. Однако последнее постоянно находилось всюду под энергичным притеснением со стороны догматики, и так называемая трихотомия была строго осуждена, запрещена. Надо было повсюду выпускать дух. Исходя отсюда, университетские профессора, продвигающие, по их словам, беспредпосылочную науку, приписали себе манеру думать, - или вообще не думать, - о душе и духе. Однако они не знают о тех предпосылках, а именно, о решениях мнимо-вселенского Собора 869. Так обстоят дела, а вы должны слушать и энергично обращать внимание на это; делу не поможет, если закрывать глаза на эти вещи. Ибо если антропософски ориентированная духовная наука должна стать для человека тем, чем она, в сущности, должна быть в соответствие с законами развития человечества, тогда эти вещи должны быть приняты к сведению в первую очередь, и человечество должно снова вернуться к пониманию подразделения человеческого существа на тело, душу и дух. Как с одной стороны тело есть то, что между рождением и смертью или между зачатием и смертью, является посредником сознания, так, с другой стороны дух должен быть познан как духовный посредник того высшего сознания, которое человек должен развивать между смертью и новым рождением. Однако это связано с глубокими внутренними значительными условиями жизни современного человечества.

Возьмем наиболее характерное для нашего времени. Мышление, о котором мы должны сказать, что оно стало абстрактным, в общественной жизни базируется на, - пусть даже тут или там люди отклоняются от этого, - на трёх абстрактных идеях. В наше время особенно видно, как эти три абстрактные идеи во всём мире ведут борьбу против Средней Европы. Однако, эта середина Европы поймёт свою духовную задачу только тогда, если она приспособится к тому, чтобы эти три абстрактные идеи сделать конкретными, пропитанными действительностью идеями. Эти три абстрактные идеи резко, стремительно вторглись в сознание людей в конце 18 века в словах: братство, свобода, равенство. Они почти напоминают нам о трёх действительно конкретных идеях, которые теперь понимаются поистине абстрактно, хотя в своё время, когда они воплотились в сознание человечества, их можно было считать соответствующими действительности. Они напоминают нам о вере, надежде и любви. Но мы остановимся на этих трёх идеях братства, свободы и равенства. Теневой стороной мышления является то, что эти три идеи мысленно пытаются осуществить по всему миру. Всё то, что как усилия предпринимает в этом направлении человеческая душа, основывается на том, что у людей нет склонности, иметь дело с действительностью. С этими тремя великими, тремя кардинальными идеями они делают ни что иное, как и с идеей нового ориентирования: что каждый человек должен находится на подобающем ему месте. Они декламируют прекрасные идеи, делают эти идеи абстрактными понятиями, но не имеют склонности к тому, чтобы входить в действительность. А эта действительность связана с пониманием духовной науки.

Как перемешали друг с другом дух и душу, так перемешали друг с другом свободу, равенство и братство. Идея братства может быть правильным образом понята человечеством только тогда, если уяснят себе, что человек только одним членом своего существа полностью стоит здесь на физическом плане, тем членом, который мы называем телесностью. С этой телесностью человек поставлен здесь на физическом плане; но эта телесность связывает человека со всем человеческим родом посредством крови и других связей. Вспомним о прошлом, о том, каким образом физический человек был поставлен здесь, в мире по отношению к физическим людям. Человек имел в себе не только то, что он наследовал от родителей, но он нёс в себе бессмертную часть, которая проходила через рождения и смерти. Но она выделялась из воплощения в телесность. В древности человек был, - как я изложил это вчера, - был способен, когда он питался, переваривал, дышал, воспринимать, обнаруживать в окружающем мире духовность: он был в состоянии это делать. Вследствие этого в нём в некотором смысле инстинктивно было нечто такое, что мы могли бы назвать суммой чувств, ощущений, представлений и понятий, которые устанавливали порядок в его поведении по отношению к его ближним. Это было в нём на инстинктивном уровне. Мы видим, что в новое время это инстинктивное утеряно; те страшные взрывы ненависти, с которыми мы встречаемся сейчас, могут быть поняты только тогда, если мы поймём, что древние инстинкты прекратились, они отняты. Инстинкты ненависти гораздо более серьёзны, нежели это видно сегодня. И если то, что должно быть достигнуто в смысле истории развития человечества, не сможет быть достигнуто, то инстинкты ненависти станут всё больше и больше. Ведь даже если сегодня, во время свободы от авторитета, во время беспредпосылочной науки, отдельные люди особенно стремятся к тому, чтобы их всё снова и снова водили на помочах, это не препятствует чувствам, вытекающим из подсознания. Такие люди сегодня ищут всевозможных вождей; чем менее естественно они к этому стремятся, тем сильнее они подвергаются опасности, что их, так называемая любовь, перекинется в ненависть. Это не то, что просто подвергается критике, ибо это глубоко обосновано законами развития человечества, и чем больше будет проповедоваться человеческая любовь как абстрактная идея, чем больше в чисто абстрактной форме будет проповедоваться братство, тем больше будет расцветать среди людей обоюдная антипатия. Это тоже истина, которую надо особенно серьёзно и глубоко принимать к сведению, если хотят понять современность. Должно было бы наступить проникновение к ощущению того, что мы называем воззрением о повторных земных жизнях. Одно только то, что придерживаются чистой теории о повторных земных жизнях, ничего не даёт!

Но давайте подытожим, соберем вместе все то, что мы пытались принести в целом, чтобы из законов развития человечества в ходе времени получить то, что проводится перед нашими глазами уже не как абстрактная идея, но как конкретный факт, - то, что в каждом человеке живёт нечто, проходящее через рождения и смерти; тогда эта абстрактная идея преобразится в ощущение, не в инстинкт, как у тех, кто существовал раньше, но в сознательный, осознанный инстинкт, каким образом людям надо контактировать друг с другом. Сегодня ещё существует сильное стремление толковать в эгоистическом смысле то, что воспринимают как идею повторных земных жизней. Сколько раз нам приходилось переживать, как тот или иной стремится в первую очередь точно узнать свою какую-нибудь раннюю инкарнацию! Это не должно быть практическим следствием идеи о повторных воплощениях, идеи о повторных земных жизнях. Нет, настоящим следствием должно было бы быть, чтобы мы всё больше и больше учились рассматривать каждого человека так, как будто бы в нём содержится много больше того, чем он может изжить в одной земной жизни, в которой он именно теперь предстаёт перед нами. Тут, прежде всего, возникает то, что часто называют чувством дистанции, правомерным чувством для того, чтобы правильно вести себя по отношению к другому человеку: не обожествляя его, всегда искать в нём нечто очень глубокое, то, что причастно бессмертию. Это фальшивая мистика, если человек всегда засиживается в себе самом. Мистика, в которой нуждаемся мы такова, что ведёт нас к практическому, но эмоциональному человеческому познанию, так что мы не выступаем навстречу человеку, заранее считая его симпатичным или антипатичным, но выступаем, сознавая: каждая человеческая душа является, в сущности, бесконечной загадкой. Если эта идея воспринимается серьёзно, то из повторных земных жизней вытекает нечто, и, вытекая, изливает в нашу душу то, что в правильном смысле новое человечество должно будет переживать как братство, как братскую любовь. Такая братская любовь не станет, типичным образом всё снова и снова помогать человеку лишь следуя идее, которая нравится нам самим, эта братская любовь будет стремиться войти в человека, чтобы мы могли ему помочь так, как это для него подходит, чтобы мы помогали ему так, как этого требует его глубинное существо. Однако, такая идея удержит нас от скороспелой критики, которая часто, возникнув между нами и другими людьми, именно сегодня направляется лишь на нечто крайне ограниченное, и не позволяет непредвзято смотреть на то, что живёт в другом человеке. Лишь тогда, когда в нашей душе идея повторных земных жизней действует живо и практично, тогда и идея братства, в отношении того, чем являются друг для друга люди в своей телесности, сможет достичь правильной формы.

Второе, что должно занять место в смысле эволюции человечества, есть то, что мы признаём не только телесность человека, которую, единственно, хочет признавать сегодня материализм, но мы признаём также и душу человека, что мы каждому человеку сознательно приписываем душу. Но мы приписываем ему не душу, если мы насильственно рассматриваем эту душу лишь в соответствие с нашим образом мыслей, то есть, если мы считаем, что действительно отдаём должное этой душе, когда навязываем ей наши мысли, а именно форму наших мыслей. Мы должны признать за душой свободу, мы не можем признавать её за телом. Свобода только в общении одной души с другой несет то, в чем тут дело. И основным нервом свободы является свобода мыслей. Если будет правильно понят этот второй член человечества, душевное начало наряду с телесным, тогда больше не будут смешивать друг с другом свободу и братство, но будут говорить: братство необходимо, поскольку люди должны основывать социальный порядок на основе братства. Социальная структура в смысле братства должна появиться, и до тех, пока люди не постигнут истинно практической идеи братства, они никогда не смогут найти государственную структуру, в которой люди могли бы разумно жить совместно друг с другом. Но если люди не признают, что в рамках государственного устройства человек живёт не только как телесность, но и как душа, они никогда не смогут соответствующим образом понять идею свободы. Ибо свобода заключается в отношении одной души к другой, в поведении одной души по отношению к другой, а не в отношении тела к телу. Свобода, в которой нуждается тело, приходит сама собой как необходимое следствие, если душа контактирует с другой душой в смысле мыслительной свободы. Но этим обусловлено в первую очередь то, что мы, в конце концов, научаемся больше не навязывать человеку собственных своих мыслей, но учимся в каждой душе уважать её собственное направление мыслей. Тут мы должны, однако, должны особенным образом усвоить для себя смысл действительности, ибо ни в какой области нельзя погрешить больше, чем в области науки и религии.

Я всегда могу указывать лишь на один пример, который повстречался мне в одном южно-немецком городе. Я читал лекцию о сущности христианства. Это был один южно-немецкий город, так что на моей лекции были даже два католических духовных лица. Они после лекции сказали: да, относительно того, что Вы говорили сегодня, по содержанию против Ваших утверждений мало что можно возразить, но, тем не менее, можно быть несогласным. – Я сказал: почему? - Главное состоит в том, сказали оба господина, Вы говорили обо всех этих вещах по отношению к христианству так, как это может быть понятно только некоторым людям с известной степенью образованности, с определенными запросами и так далее. Однако мы ищем такую форму высказываний, которая была бы пригодна для всех людей; мы формируем наши мысли так, чтобы все могли согласиться. – Я отвечал: господин пастор, как я или вы думаете о том, что полезно всем людям, это дело ваше или моё, об этом мы, вы и я можем составить представление; и если мы составим такое представление, мы будем, само собой разумеется, полностью убеждены, что оно правильно. Мы были бы странными чудаками, если бы строили идеи, не веря в то, что они подходят для всех людей. Но дело не в том, что вы или я думали о нашем особом развитии так, чтобы это подходило для всех людей. В конце концов, это совершенно безразлично, мы должны преодолеть это посредством упорядоченного, активного, практического самопознания. Откуда происходит, что изучая действительность, спрашивают: так что же диктует эта действительность, чему учит нас время и его содержание как необходимому для людей, чему учат нас страстные желания людей? Тут, однако, возникает вопрос, несколько иной, нежели ставите вы, вопрос: разве все люди приходят к вам в церковь? Если уж вы говорили ко всем людям, то все должны были бы придти к вам. - Тут они не смогли не сказать: конечно, теперь не все люди ходят в церковь. - Так что, - сказал я, - видите ли, среди тех, кто сидит тут, имеются по большей части такие, которые не ходят в церковь, но ведь они тоже имеют право найти путь ко Христу; вот для них я и говорю.

Нельзя, в соответствие со своим упрямым мнением строить идеи о том, что надо людям, но только в соответствие с тем, что говорит действительность. Но ведь это неприятно, – изучать действительность. Тут необходимо всё снова и снова соответственным образом использовать наблюдательность, всё снова и снова иметь волю, чтобы спросить: каковы, всё же, потребности времени? Как представить себе то, что необходимо именно в наше время? - И пока этот смысл, этот практический смысл, в основе которого должна лежать мысль о свободе не проникнет в души людей, мы не придём к соответствующему поведению, к соответствующему отношению души к душе. Как социальная структура, к которой должно стремиться человечество, зависит от того, придёт ли человек в смысле духовной науки к пониманию телесности, сможет ли он понять идею братства, так следует учиться достижению понимания души, помогая осуществить идею мыслительной свободы как в области науки и образования, так и в области религиозного образа мыслей.

Третьим является дух. Если действительно удастся снова предоставить духу его права, отодвинув назад то, что на уровне соборного решения признал мнимо-вселенский Собор в Константинополе в 869 г., тогда и к духу подойдёт нечто такое, что в практическом смысле поведет жизнь людей навстречу будущему. Сегодня мы уже имели две тенденции: одна направлена туда же; она движется в том же самом направлении, как и собор в Константинополе, то есть к ликвидации духа. Монистическое мировоззрение стремится к тому, чтобы упразднить ещё и душу, и кто считает, что естественнонаучный монизм настолько толерантен, - как употребляют сегодня это слово, - что он не ведет к тому, чтобы, созвать собор и запретить душу, тот думает ложно. Эта тенденция направлена на то, чтобы с духом также ликвидировать ещё и душу. И те, кто сегодня является монистами малого масштаба, хотят вырасти в совсем крупных монистов, и, поскольку они пренебрегают тем, чтобы проводить соборы, - ведь они свободные мыслители, поскольку они сделались свободны от всякого духа, ведь они пренебрегают соборами, причем это превратилось у них в известную гражданскую традицию. Придет и то, - не принимайте это за шутку! - что и душу ликвидируют. (daß die Seele abgeschafft wird) К различным лекарственным средствам, соматическим лекарственным средствам, которые имеются сегодня, будет добавлен ряд других средств, предназначенных для того, чтобы лечить тех, кто говорит о чём-то фантастическом, как о духе или душе. Таких будут подвергать лечению, им будут давать медикаменты, для того, чтобы они больше не говорили о духе и о душе. Дух им нужно было ликвидировать начисто; душу сумеют изгонять из людей, леча тело посредством медикаментов. Сколь бы гротескно это не выглядело сегодня, эта тенденция движется в определенном направлении к тому, чтобы изобрести средства, с помощью которых детям будут вводить как прививку всякую гадость, всякие вещества, вследствие чего их телесная организация будет настолько надломлена, ослаблена, что материалистический образ мысли вполне будет уживаться в ней. Лечить старую идею о душе и духе надлежит как нечто такое, во что верили в древности, и что выглядит очень забавно.

Разговор о таких вещах очень многие люди расценят сегодня как безумие; но если сегодня у человека нет мужества, чтобы признать эти вещи, у него никогда не будет энергии внести в души духовнонаучную спиритуальность ради расцвета и развития. Поэтому к той тенденции, которую я только что характеризовал, - которая посредством лечение удаляет душу, ибо последняя расценивается как болезнь, - к этой тенденции надо присоединить другую тенденцию: тенденцию снова энергично задействовать то, что человек в дополнение к телу и душе несет в себе также и дух. Для этого, несомненно, было бы необходимым, чтобы познание о духе завоевало себе место, чтобы духовная наука действительно прижилась, чтобы люди познали то, что принадлежит к их существу, если они проходят через врата смерти. Одна из древних народных поговорок, которые часто переносят добрые старые воззрения в новое время, есть следующая: в смерти все равны, - ибо все становятся духами, и поскольку идея равенства соответствует духу. Равенство в духе! Нельзя перепутывать эти три идеи - свободу, братство, равенство – но надо знать конкретно в соответствие с действительностью, чем является человек, что он должен быть свободным в соответствии с душой, быть в братстве в соответствие с телом, и быть равным (другим) людям в соответствие с духом. Ибо неравенство, существующее между людьми, является тем специфическим свойством, которые приносятся посредством тела и души, когда дух специализирует себя в теле и душе. Пневматология, учение о духе, духовные воззрения есть основа для идеи равенства. Таким образом, мы имеем перед собой удивительный факт, что в конце 18 столетия во всём мире хаотически выкрикивались идеи братства, свободы и равенства. Постепенно должны были понять, что идеи братства, свободы и равенства могут осуществиться только тогда, если человек будет в состоянии внести в действительность познание троичности существа человека в соответствие с телом, душой и духом.

Это легло в основу того, что в моей «Теософии» («Духоведении») была предпринята энергичная попытка провести это разделение на тело, душу и дух. Этого разделения требовало наше время и ближайшее будущее. Только благодаря тому, что эти идеи войдут в практику и человек научится смотреть на человечество именно так, единственно благодаря этому он сможет преодолеть двадцатисемилетний возраст; в ином случае он так и останется в этом двадцатисемилетнем возрасте. Представьте себе перспективу: за нашей пятой послеатлантической эпохой последуют шестая и седьмая. В шестой человечеству в целом будет присуще то, что в индивидуальном развитии соответствует периоду до двадцати одного года. Люди не смогут становиться старше двадцати одного года, хотя они не умрут. А в седьмом послеанлантическом периоде люди не будут переступать за возраст, который в индивидуальном развитии соответствует четырнадцатому году жизни. Если благодаря воодушевлению, воспламенению внутреннего мира человек не станет старше, то человечество будет охвачено эпидемическим юношеским слабоумием. Кто имеет уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, кто не проживает жизнь бессмысленно, может, будучи вооружен такими идеями, правильно оценить некоторые явления современности!

Возьмём только одну область: куда завела наша современность представление об импульсе Христа? Как много людей разделяют мысли Мориса Барре, чтобы великодушное мировоззрение Спасителя с помощью церкви приспособить к потребностям современного общества, что именно поэтому с церковью можно было бы обходиться так хорошо? Кто прилагает усилия, - вероятно, кто-то в отдельности, но, в общем, - кто действительно прилагает усилия, чтобы дать восстать, воскреснуть из Евангелий тому, что Христос противопоставлял другому, против чего Он выступал в первую очередь? Самые значительные, самые глубокие вещи в христианстве, как понимаются они сегодня? Я хочу вспомнить только о центральной идее христианства: приходе Царствия Небесного. Сама Блаватская подшучивала, что, мол, было предсказано о приходе Царствия Небесного, однако, в то время, когда оно должно было бы придти, пшеница не цветет как раньше, винограда не становится больше, короче, Царствие Небесное будто бы и не придёт на Землю.

Человек считает себя разумным; но из этой разумности не возникает ничего иного, как эти суждения, а эта разумность не допускает глубокого вопроса: а не может ли быть так, что Христос имел в виду нечто другое? Сегодня уже признают Христа, но так, что, прежде всего, хотят, чтобы их собственные идеи, именно те, которые они себе составили, жили также и у Христа. Социалист делает из Него бравого социалиста, либерал - либерала, член протестантского союза - руководителя протестантского союза, и так далее. Современная школа теологии конструирует Его так, как профессор Гарнак, и люди прислушиваются к тому, как профессор Гарнак говорит о важнейших понятиях Христа Иисуса. Однажды случилось так, что я читал лекцию в одном объединении, чей председатель был человеком, хорошо подкованным в Библии и современной теологии. В ходе этой лекции я сказал, что добрый Гарнак имел, в сущности, странную идею о Воскресении, так как в своей книге «Сущность христианства» стояла замечательная фраза: о том, что могло произойти в Гефсиманском саду, мы сегодня больше судить не можем, поскольку это выше человеческого познания и выше справедливых требований веры. Но из Гефсиманского сада исходит вера в Воскресение, и это особенно ценно для человечества. – Правда ли то, что Христос когда-либо воскресал, дело не в этом! Надо верить в то, что вера в Воскресение происходит из Гефсиманского сада. – Таково учение Гарнака. Тот, кто был председателем этого объединения, сказал: Вы ошибаетесь, ибо Гарнак был бы в этом случае прямым католиком, - этот человек ощущал себя истинным протестантом, - это было бы тогда как у католиков, которые говорят: неважно, откуда происходит кусочек одеяния, которому как священной реликвии молятся в Трире, неважно, откуда взялись те, или иные мощи, дело не в этом, дело только в том, что распространилась вера, что эти вещи происходят от определенных святынь. Но это католический принцип, - считал данный человек, - мы, само собой разумеется, не можем верить в нечто подобное. Это было бы совершенно подобно тому, как если бы Гарнак сказал: дело будто бы не в том, правда ли, что Христос действительно воскрес, но в том, что вера в это происходит из Гефсиманского сада. Итак, сказал он мне, Вы наверняка ошиблись. – Тут я сказал: Вы знаете, но ведь это стоит в книге «Сущность христианства». – Нет, отвечал он, этого там быть не может. Вы читали эту книгу? - О, частенько, сказал я, и завтра я сообщу Вам на карточке страницу и строку из книги «Сущность христианства», где это стоит.

Этот человек, который так хорошо знал теологию и был знатоком Библии, не умел читать так точно, чтобы знать о том, что стоит в книге. Но это там написано. Так обстоит дело с сегодняшним мышлением. С этим сегодняшним мышлением во всех областях дело обстоит странным образом, особенно если стараются сделать его популярным.

Но не только теология обнаруживает огрехи, но и естественные исследования. Есть такая книжечка: «Механика духовной жизни». Я не знаю, есть ли уже книга о деревянном железе. Имя автора Ферворн, - я очень ценю его, как многих, на кого я нападаю. В этой книжечке он занимается сновидениями, и подчеркивает, что при сновидениях имеет место подавленная, ослабленная жизнь головного мозга, что эта жизнь головного мозга активна лишь отчасти. Если кто-либо постучит булавочной головкой по оконному стеклу, - говорит Ферворн, - нам может присниться, что поблизости раздаётся артиллерийская канонада. – Это известный сон. Это Ферворн говорит выше; затем он кое-что говорит в промежутке, и в конце на той же самой странице он говорит дальше: сон имеет собственный своеобразный характер, поскольку головной мозг в своей деятельности подавлен, приглушен. – Подумайте, насколько это разумно: если наш головной мозг задействован полностью, то мы слышим только тихие постукивания, тихие удары булавочной головки; но если головной мозг подавлен, мы слышим артиллерийский гром. – Это объяснение взято, как и кое-что ещё, у Фрейда, и благосклонно принято, поскольку в промежутке стоит пара строк.

Но это вообще заложено в основу нашего времени: в наше время редкостью является воля добираться посредством мышления до всего, что подступает. Поэтому нет ничего особенно непонятного в том, что не желают понимать нечто такое, как приход «Царствия Небесного», поскольку к этому относится ещё нечто другое. Вплоть до Мистерии Голгофы Царствие Небесное подступало к человеку как сон, как грёза. Перед атлантической катастрофой человек даже с пищеварением принимал его. Но теперь оно должно было отступить. Оно отступило, но так, что человек должен в своём духе прилагать усилия, чтобы охватить Царствие Небесное. Имеется в виду не то, чтоб виноград стал больше, что пшеница цветет полнее, но то, что это Царство посреди нас живёт, однако мы посредством подготовки нашего собственного духа должны найти его вокруг нас.

В основе того, что я кратко, эскизно изобразил, лежит грандиозное понимание Христа Иисуса. Несомненно, что это представление требует от нашей души энергии, если мы хотим вчувствоваться в него. И таковы многие христианские представления. С ними Христос выступил навстречу Римской Империи, той Римской Империи, которая была построена в полной противоположности к христианству. Эта Римская Империя перешла в цезаризм, и насильственным путём подчинила древние мистерии своему господству. Август был первым императором, которого ради его внешней власти должны были посвятить в мистерии. И его последователи, Тиберий, Калигула и другие были людьми, посвященными в мистерии. Только они применяли мистериальные воззрения к внешнему миру и не переносили Царство Духа в царство мира, подобно тому, как это делали жрецы египетских храмов. Комод даже выполнял роль инициатора, и когда он должен был ударить другого, инициируемого, он нанес ему «символически» такой удар, что убил его.

Так имели место две мощные противоположности: Римская Империя и христианство. Эта противоположность должна была придти в равновесие. Но равновесия до сих пор не найдено. Мы должны стать способными признавать дух, вводить этот дух в жизнь. Я хочу говорить об этом сегодня лишь постольку, поскольку в нашем мышлении, в нашем чувстве продолжает жить многое из того, что было привито людям как логика, как образ мыслей и чувств, - привито так, как они господствовали в Римской Империи. Наши гимназисты в первую очередь изучают латынь, а тем самым образ мыслей Римской Империи, который продолжает жить дальше. Не знают, сколько от этого составляет самый внутренний нерв нашей жизни. Сегодня ещё не знают, как в правильном смысле искать и находить духовную дорогу ко Христу. Однако, на этом пути надо иметь волю к мышлению, которое особенно отступило в наше время, можно сказать во время интеллектуальности. Наше время, столь гордое интеллектуальностью, в сущности, нуждается в интеллекте, в интеллигенции, ему на почве мышления недостает духовной науки.

Популярна, читаема книжечка, которая занимается вопросом «Христианство в мировоззренческой борьбе современности». Она повторяет лекции, которые были прочитаны тысячам и тысячам людей одним из ведущих мыслителей современности, который, само собой разумеется, изучал философию, теологию. Тут будут развиты идеи, что можно полезть на стену! В конце натыкаешься о прекрасную фразу, которую, якобы, сказал ещё Гёте:


Во внутрь природы

Не проникает сотворенный дух,

Блажен, кому она

Лишь оболочку внешнюю являет!


Куда мы зашли, чтобы признавать нечто подобное! Этот человек так «хорошо» знает Гёте, что цитирует высказывание Галлера как высказывание Гёте, не смотря на то, что Гёте по данному поводу сказал:
Кляну украдкой я такой ответ:

В природе ни ядра, ни оболочки нет,

Оно едина.

Сам себя проверь-ка точно:

Ядро ты, или оболочка?
Так сегодня людям в качестве воззрения Гёте навязывают то, о чём Гёте сказал «Кляну это!» Но эти люди охотно прислушиваются к этому, таково всеобщее мышление в настоящее время. Нет пользы от того, что человек с вожделением смотрит на некоторые идеи, приходящие от духовной науки. Эти идеи должны сначала полностью войти в душевную жизнь, тогда будет создано другое течение, спиритуальное течение, которое современный образ мыслей не пропускает к человечеству; тем не менее, люди развиваются индивидуально, так, что они могут вносить во всеобщее развитие то, что может отделиться от того, что существует само по себе. Однако должно придти ещё многое, перед тем, как такие вещи будут поняты в их настоящем, конкретном смысле, будут поняты так, что люди по-настоящему достигнут мышления, несущего действительное.

Появилась прекрасная книга: «Государство как жизненная форма» Кьеллена, знаменитого шведского политолога, исследователя государства. Я привожу её по той причине, что он является человеком, который с большой охотой идет навстречу нашим и моим делам, так что не следует полагать, будто бы это какие-либо происки с моей стороны. Но именно поэтому я смею сообщать о нём как о характерном явлении известного образа жизни.

В этой книге он пытается достичь такой идеи о государстве, которая может быть выведена из некоторых ошибочных положений. Он, конечно, возвращается к идее государства как организма. Он заходит дальше, чем


Каталог: cat -> Ga Rus
Ga Rus -> Рудольф Штейнер Космическая предыстория человечества
Ga Rus -> Ga 148 Восемнадцать лекций, прочитанных в 1913-1914 г г. В разных городах
Ga Rus -> Рудольф штейнер историческая симптоматология
Ga Rus -> Рудольф Штейнер
Ga Rus -> Рудольф Штайнер Бхагавад Гита и Послания Св
Ga Rus -> Ницше Борец против своего времени ga 5 Перевод с немецкого И. Маханькова
Ga Rus -> Рудольф Штейнер рихард вагнер и мистика из ga 055
Ga Rus -> Рудольф Штейнер
Ga Rus -> Задачи новой экономической науки
Ga Rus -> Рудольф штайнер оккультные истины древних мифов и легенд ga 92 Шестнадцать лекций


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет