Сэмюэл Тейлор Колридж



бет1/13
Дата31.03.2019
өлшемі0.97 Mb.
#79471
түріЛитература
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Казанский (Приволжский) федеральный университет
Елабужский институт
Кафедра русского языка и литературы

Быков А.В.


Зарубежная литература ХIХ века. Романтизм

Хрестоматия.

Елабуга 2018

В хрестоматии собраны лучшие стихотворения зарубежных романтиков в лучших переводах, в том числе труднодоступные в книжном виде.
Содержание
1. Немецкий романтизм
Новалис. Гимн. Сказка о Розочке и Гиацинте

Людвиг Тик. Белокурый Экберт

Клеменс Брентано. Лорелей

Людвиг Уланд. Стихотворения

Генрих Гейне. Стихотворения
2. Английский романтизм
Уильям Блейк. Стихотворения

Уильям Вордсворт. Стихотворения

Сэмюэль Кольридж. Сказание старого морехода (полностью)

Роберт Саути. Баллады

Джордж Байрон. Стихотворения. Фрагменты из поэм: Гяур, Корсар, Лара, Паломничество Чайльд-Гарольда. Дон Жуан

Перси Биши Шелли. Стихотворения

Томас Мур. Стихотворения

Джон Китс. Стихотворения

Вальтер Скотт. Баллады
3. Французский романтизм
Марселина Деборд-Вальмор. Стихотворения

Альфред де Виньи. Смерть волка

Альфред де Мюссе. Стихотворения

Жерар де Нерваль. Стихотворения


4. Американский романтизм
Эдгар По. Стихотворения
5. Итальянский романтизм
Джакомо Леопарди. Стихотворения

Немецкий романтизм
Новалис (1772-1801)
ГИМН
Немногие знают

Тайну любви,

И, не насыщены,

Вечно жаждут.

Тайной вечери

Божественный смысл

Для человеческих чувств — загадка;

Но если кто-то когда-то

С горячих любимых губ

Дыхание жизни впивал,

У кого священное пламя

Расплавляло сердце, превращая его, в дрожащие волны,

У кого открывались глаза,

Чтобы мог он небес

Необъятную глубь измерять,

Тот будет вкушать от своего тела

И пригублять свою кровь

Вечно.


Кто земного тела

Высокий смысл угадал?

Кто может сказать,

Что он понимает кровь?

Когда-нибудь станут все тела

Одним телом,

В небесной крови

Будет плыть блаженная чета.

О! Если бы мировой океан

Уже стал багряным,

Если бы благоуханной плотью

Налились скалы!

Никогда не окончится сладкая трапеза;

Никогда не насытится любовь;

Никогда любимый не будет для нее

Достаточно близким, достаточно своим.

Губы, которые все нежнее и нежнее

Превращают испытанное наслаждение

Во все более близкое и родное.

Все более горячее блаженство

Пропитывает душу,

Все более жаждущим и алчущим

Становится сердце;

И так продолжается наслаждение любви

Из вечности в вечность.

Если бы трезвые души

Хоть раз отведали бы блаженство,

Они оставили бы все

И воссели бы с нами

За столом стремлений,

Который никогда не бывает пустым.

Узнали б они любви

Бесконечную полноту

И восхвалили бы трапезу

Тела и крови.

(перевод А. Старостина)

УЧЕНИКИ В САИСЕ (Отрывок)
СКАЗКА О РОЗОЧКЕ И ГИАЦИНТЕ
[...] Давным-давно жил-был, далеко на западе совсем-совсем молодой человек. Он был очень добр, но и чудак, каких мало. Он то и дело огорчался ни за что ни про что, всегда тихо бродил в одиночку, садился в сторону, когда другие играли и веселились, и занимался диковинными вещами. Пещеры и леса были люби­мым его приютом, да еще он только и делал, что говорил со зве­рями и птицами, с деревьями и скалами, конечно, ни одного разумного слова, а сплошной вздор; послушаешь — со смеху по­мрешь. Но сам он всегда оставался насупленным и серьезным, несмотря на то, что белка, мартышка, попугай и снегирь из сил выбивались, чтобы его развлечь и направить на путь истины. Гусь рассказывал сказки, ручей тут же бренчал балладу, большой толстый камень выкидывал потешные коленца, роза потихоньку ласково обвивала его сзади, залезала ему в кудри, а плющ погла­живал ему озабоченное чело. Однако хандра и задумчивость упор­ствовали. Его родители были очень опечалены, они не знали, что делать. Он был здоров и ел хорошо, никогда они ничем, его не обидели, да и немного лет перед этим он был весел и беспечен, как никто. Он был застрельщиком во всех играх и любим всеми девушками. Он был писаным красавцем, не человек, а картинка, и плясал — одно загляденье.

Среди девушек была одна, очаровательная, писаная красавица, лицо словно воск, кудри словно золотой шелк, алые, как вишни, губы, стройная, как куколка, глаза черные, как вороново крыло. Кто ее видел, места себе не находил, так она была мила. В то время Розочка — так звали ее — от всего сердца привязалась к писаному красавцу Гиацинту — так звали его, — и он до смерти её полюбил. Остальная молодежь этого не знала. Впервые сказала им об этом фиалка, домашние же кошечки давно это приметили; дома их родителей стояли близко друг от друга. И вот когда Гиацинт ночью стоял у своего окна, а Розочка — у своего, кошечки, охотясь за мышами, пробегали мимо, видели, как они стоят, и не раз смеялись и хихикали так громко, что те это слышали и сердились. Фиалка рассказала это по секрету землянике, земляника рассказала это своему другу крыжовнику, который не скупился на уколы, когда проходил Гиацинт; так вскоре узнал об этом весь сад и лес, и, когда выходил Гиацинт слышалось со всех сторон: «Розочка, ты моя милочка!». Гиацинт же на это сердился и все-таки тут же не мог не смеяться от всего сердца, когда юркая ящерица, устроившись на теплый камень, поводила хвостиком и пела:

Розочка, ребенок дорогой,

Стала вдруг совсем слепой,

Думает — Гиацинт ее мать

Бросилась его обнимать

Но, заметив чужие черты,

Чтоб испугалась — и не думай ты:

Как ни в чем не бывало опять

Продолжает его целовать.

Ах, как скоро миновало великолепие! Пришел человек из чужой страны, он удивительно много путешествовал, у него была длинная борода, глубокие глаза, страшные брови, на нем было диковинное платье, которое спадало многими складками и на котором были вытканы странные узоры. Он сел перед домом родителей Гиацинта. Гиацинт же был очень любопытен, подсел к нему и вынес ему вина и хлеба. Тогда тот расправил свою белую бороду и стал рассказывать до глубокой ночи, и Гиацинт не отходил от него ни на шаг, и не уставал его слушать. Судя по тому, что об этом узнали потом, он много рассказывал о чужих странах, об удивительных, чудесных вещах, и оставался он три дня; и спускался вместе с Гиацинтом в глубокие шахты. Ну и проклинала же Розочка старого колдуна за то, что Гиацинт был совсем очарован его беседами и ни о чем больше не заботился; он едва принимал ничтожную пищу. Наконец тот исчез, но оставил Гиацинту книжицу, которую ни один человек не мог прочесть. Гиацинт же дал ему еще на дорогу плодов, хлеба и вина и далеко проводил его. После чего он вернулся в глубокой задумчивости и начал вести совсем новый образ жизни. Розочка из себя выходила, сердечная, ибо с той поры он ни во что ее не ставил и всегда оставался сам с собой. Но вот случилось, что он однажды вернулся словно перерожденный. Он бросился на шею к своим родителям и заплакал. «Я должен уйти в чужие страны, — говорил он, — старая чудная женщина в лесу рассказала мне, как мне выздороветь, бросила книгу в огонь и заставила меня идти к вам и спросить у вас вашего благословения. Быть может, я вернусь скоро, быть может, никогда. Кланяйтесь Розочке. Я охотно бы с ней поговорил, но сам не знаю, что со мной, меня что-то гонит прочь; когда я хочу вспомнить старое время, тотчас врываются более властные мысли, покой ушел, а с ним и сердце и любовь, я должен идти их отыскать. Я охотно сказал бы вам куда, я сам не знаю — туда, где живет мать всех вещей, дева под покрывалом. По ней пылает душа моя. Прощайте». Он вырвался и ушел. Его родители сетовали и проливали слезы. Розочка оставалась в своей светелке и горько плакала.

Гиацинт же бежал что было мочи по долинам и чащам, через горы и потоки, направляясь к таинственной стране. Он всюду расспрашивал людей и зверей, скалы и деревья о святой богине [Изиде]. Иные смея­лись, иные молчали, нигде не получал он ответа. Вначале он проходил через суровую, дикую страну, туман и облака бросались ему поперек дороги, буря не прекращалась; потом он попал в необозримые песчаные пустыни, в раскаленную пыль, и, по мере того как он продвигался, менялась и душа его, время стало для него удлиняться, и внутреннее беспокойство улеглось; он сделался мягче, и могучий, бушевавший в нем порыв постепенно превратился, в незаметную, но сильную тягу, в которой растворилось все его существо. Он словно долгие годы оставил позади себя. Меж тем и местность становилась богаче и разнообразней, воздух — теплым и голубым, дорога — ровнее, зеленые кустарники манили его своей приветной тенью, но он не понимал их языка, да они как будто ничего и не говорили, и все же они наполняли, и его сердце зеленым цветом и прохладной тишиной. Все выше вздымалось в нем сладостное томление; и все шире и сочнее становились листья, все голосистей и резвей птицы и звери, плоды благоуханней, небо темнее, воздух теплее и горячей его любовь, время бежало все быстрее, словно приближалось к цели. Однажды он набрел на хрустальный ключ и на множества цветов, которые спускались в долину между черными, подпирающими небо колоннами. Они ласково приветствовали его знако­мыми словами. «Милые земляки, — сказал он, — где бы мне найти священную обитель Изиды? Где-нибудь здесь поблизости должна она быть, и вам, верно, все здесь более знакомо, чем мне». — «Мы тоже здесь только мимоходом, — отвечали цветы, — семья духов отправилась в путь, и мы готовим ей дорогу и пристанище, но мы только что проходили через местности, где называлось ее имя. Пройди наверх, откуда мы идем, и ты, наверное, узнаешь больше». Цветы и ключ улыбнулись, произнося эти слова, предложили ему испить свежей влаги и пошли дальше.

Гиацинт последовал их совету, спрашивал и переспрашивал и дошел наконец до давно искомой обители, скрывавшейся под пальмами и иными редкостными растениями. Сердце его билось в бесконечном томлении, сладчайший трепет пронизывал его насквозь в этом жилище вечных времен года. Овеянный небесными благоуханиями, он уснул, потому что только сон мог ввести его в святая святых. Причудливо, сквозь бесчисленные покои, полные диковинных предметов, нес его сон на крыльях чарующих звуков и в смене аккордов. Все представлялось ему таким знакомым и все же в невиданном великолепии, наконец исчез и последний земной налет, словно растворившийся в воздухе, и он стоял перед небесной девой; вот он поднял легкий блестящий покров, и Розочка упала в его объятия. Далекая музыка окружала тайны любовной встречи, излияния тоски и не допускала ничего чуждого в пределы этого восхитительного приюта. Впоследствии Гиацинт еще долго жил с Розочкой в кругу счастливых родителей и сверстников, и бесчисленные внучата благодарили старую чудную женщину и за ее совет, и за ее огонь; ибо в те времена у людей рождалось столько детей, сколько они хотели. [...]

(Перевод А.Габричевского)




Людвиг Тик (1773-1853)
БЕЛОКУРЫЙ ЭКБЕРТ
В одном из уголков Гарца жил рыцарь, которого обыкновенно звали белокурым Экбертом. Он был лет сорока или около того, невысокого роста, короткие светлые волосы, густые и гладкие, обрамляли его бледное лицо с впалыми щеками. Он жил очень тихо, никогда не вмешивался в распри соседей и редко появлялся за стенами своего небольшого замка. Жена его столь же любила уединение, оба были сердечно привязаны друг к другу и только о том горевали, что бог не благословил их брака детьми.

Гости редко бывали у Экберта, а если и бывали, то ради них не делалось почти никаких изменений в обычном течении его жизни, умеренность господствовала в доме, где, казалось, сама бережливость правила всем. Экберт только тогда бывал весел и бодр, когда оставался один, в иное время в нем замечали какую-то замкнутость, какую-то тихую, сдержанную меланхолию.

Чаще всех приходил в замок Филипп Вальтер, человек, к ко­торому Экберт был душевно привязан, находя образ мыслей его весьма сходным со своим. Вальтер жил по-настоящему во Франконии, но иногда по полгода и более проводил в окрестностях замка Экберта, где собирал травы и камни и приводил их в поря­док; у него было небольшое состояние, и он ни от кого не зависел. Экберт нередко сопровождал Вальтера в его уединенных прогул­ках, и взаимная дружба их крепла с каждым годом. [...]

[...] После ужина, когда слуги убрали со стола и удалились, Экберт взял Вальтера за руку и сказал:



  • Друг мой, не угодно ли вам выслушать рассказ моей жены
    о ее приключениях в молодости, которые довольно странны.

  • Очень рад, — отвечал Вальтер, и все трое придвинулись к камину. [...]

[...] Я родилась в деревне, отец мой был бедный пастух. Хо­зяйство родителей моих было незавидное, часто они не знали даже, где им достать хлеба. Но более всего меня огорчало то, что нужда вызывала частые раздоры между отцом и матерью и была причиной горьких взаимных упреков. Кроме того, они гово­рили беспрестанно, что я простоватое, глупое дитя, неспособное к самой пустячной работе, и точно, я была до крайности неловкой и беспомощной, все у меня валилось из рук, я не училась ни шить, ни прясть, ничем не могла помочь в хозяйстве, и только нужду моих родителей я понимала очень хорошо. [...]

Когда стало заниматься утро, я поднялась и почти безотчетно отворила дверь нашей хижины. Я очутилась, в чистом поле и вскоре затем в лесу, куда едва еще проникали первые лучи солн­ца. Я все, бежала и бежала без оглядки и не чувствовала устало­сти, мне все казалось, что отец нагонит меня и, раздраженный моим побегом, еще суровее накажет. [...]

[...] Наступила ночь, и я, выбрав себе местечко, поросшее мхом, хотела отдохнуть. Но я не могла уснуть, слыша необычные ночные звуки и принимая их то за рев диких зверей, то за жало­бы ветра между скал, то за крик незнакомых птиц. Я молилась и заснула только под утро...

[...] Спустя немного... я собралась с силами и целый день шла, тяжко вздыхая и обливаясь слезами; наконец, я так устала и силы мои до того истощились, что я едва помнила себя; я не хотела жить и все-таки боялась смерти.

[...] И вдруг мне послышался в стороне тихий кашель. Ни­когда не бывала я так неожиданно обрадована, как в эту минуту; я пошла на голос и увидела на краю леса отдыхающую старуху. Почти вся она была одета в черное; черный капор закрывал ей голову и большую часть лица; в руке она держала клюку.

Я подошла ближе к ней и просила о помощи; она посадила меня подле себя и дала мне хлеба и немножко вина; я ела, а она между тем пела пронзительным голосом духовную песнь. Когда же она кончила, то велела мне идти за собой. Как ни странны казались мне и голос, и вся наружность ста­рухи, однако же я чрезвычайно обрадовалась ее предложению. Она шла при помощи своей клюки довольно проворно и на каж­дом шагу так дергала лицом, что я сначала не могла удержаться от смеха. Дикие скалы отходили все далее и далее, мы прошли через красивый луг, а потом через довольно большой лес. В то время, когда мы из него выходили, солнце садилось; никогда не забуду я впечатления, произведенного во мне этим вечером. Все кругом было облито нежнейшим пурпуром и золотом, вер­шины дерев пылали в вечернем зареве, и на полях лежало восхи­тительное сияние; леса и ветви дерев не колыхались, ясное небо подобно было отверстому раю, и в ясной тиши журчание источ­ников и набегавший шелест дерев звучали как бы томной ра­достью.

В первый раз моя юная душа прониклась тогда предчувствием того, что такое мир и его явления. Я забыла и себя, и свою спут­ницу, взоры мои обращались к золотым облакам.

Мы взошли на холм, осененный березами; внизу расстилалась долина, тоже в зелени берез, и среди них маленькая хижина. Веселый лай раздался нам навстречу, и скоро маленькая соба­чонка, виляя хвостом, кинулась к старухе; потом она подбежала ко мне, осмотрела меня со всех сторон и снова возвратилась к старухе, радостно прыгая.

Спускаясь с пригорка, я услыхала чудное пение какой-то птицы, она пела:

Уединенье —

Мне наслажденье.

Сегодня, завтра —

Всегда одно

Мне наслажденье —

Уединенье.

Эти немногие слова повторялись все снова и снова; звуки этой песенки я бы сравнила разве только со сливающимися вдали звуками охотничьего рога и пастушеской свирели.

Любопытство мое было до крайности напряжено; не дожи­даясь приглашения старухи, я вошла вместе с ней в хижину. Несмотря на сумерки, я заметила, что комната была чисто при­брана, на полках стояло несколько чащ, на столе какие-то неви­данные сосуды, а у окна, в блестящей клетке, сидела птица, та самая, что пела песню. Старуха кряхтела, кашляла и, казалось, не могла найти себе покоя; то она гладила собачку, то разгова­ривала с птицей, которая на все ее вопросы отвечала своей обыч­ной песенкой; у нее был такой вид, словно она меня вовсе не за­мечала. Рассматривая ее, я не раз приходила в ужас, потому что лицо ее, было в беспрестанном движении и голова, тряслась, вероятно, от старости, так что я решительно не могла уловить, каков ее вид на самом деле.

Отдохнувши немного, она засветила свечу, накрыла крохотный столик и подала ужин. Тут только вспомнила она обо мне и веле­ла мне взять один из плетеных стульев. Я уселась прямо против нее, между нами стояла свеча. Старушка сложила свои костлявые руки и, громко молясь, продолжала гримасничать, так что я чуть было, не захохотала снова, но удержалась, боясь рассердить ее.

После ужина она опять стала молиться, а затем указала мне постель в низкой узенькой горнице; сама же легла, в большой комнате. […]

[...] Старуха часто уходила и возвращалась не раньше вечера; я выходила с собачкой ей навстречу, и она называла меня своим дитятей и дочкой. Я полюбила ее, наконец, от чистого сердца; известно, как легко человек ко всему привыкает, особенно в детстве.

По вечерам она учила меня читать, и я скоро освоилась с этим искусством, и чтение стало для меня в моем уединении неисчер­паемым источником наслаждения. У старушки было несколько старинных рукописных книг с чудесными сказками.

До сих пор дивлюсь себе, припоминая тогдашний мой образ жизни: не посещаемая никем, я была замкнута в тесном семей­ном кругу, ведь собака и птица казались мне давно знакомыми друзьями. Но впоследствии я никак не могла вспомнить странной клички собаки, как ни часто я называла ее тогда по имени.

Так-то я прожила у старушки четыре года, и мне было уже около двенадцати лет, когда она стала ко мне доверчивее и, нако­нец, открыла мне тайну. Оказалось, что птица каждый день кла­дет по яйцу, в котором находится или жемчужина, или само­цвет. [...]

[...] Из того немногого, что я прочла, я составила себе удиви­тельное понятие о людях и обо всем судила по себе и своим това­рищам; когда дело шло о веселых людях, то я не могла иначе вообразить их как маленькими птицами; пышные дамы казались мне такими, как моя птица, а старые женщины — похожими на мою удивительную старушку. Я читала также о любви и вообра­жала себя героиней странных историй. Мое воображение создало прекраснейшего в мире рыцаря, я наделила его всеми совершен­ствами, хотя и не знала, собственно, каким он должен казаться после всех моих мечтаний; но я душевно сокрушалась, думая, что, может быть, он не станет отвечать мне взаимностью; тогда, чтоб, расположить его к себе, я мысленно, а иногда и вслух про­износила трогательные речи. Вы посмеиваетесь. Для всех нас, конечно, минуло теперь время юности.

С тех пор мне приятно было оставаться одной, я становилась тогда полной госпожой в доме. Собака очень любила меня и во всем исполняла мою волю; птица на все вопросы мои отвечала песней, прялка весело вертелась, и я в глубине души не хотела перемены в моем состоянии. Старушка, возвращаясь из дальних странствий, хвалила меня за прилежание, она говорила, что, с тех пор как я занимаюсь ее хозяйством, оно идет гораздо лучше; любовалась моим ростом и здоровым видом — одним сло­вом, обходилась со мной, как с родной дочерью.

— Ты молодец, дитя, — сказала она мне однажды хриплым голосом, — если и впредь будешь так себя вести, тебе всегда будет хорошо; но худо бывает тем, которые уклоняются от прямого пути, не избежать им наказания, хотя, быть может, и позд­него.

Пока она говорила, я, будучи от природы жива и проворна, не обращала внимания на ее слова; и только ночью я припом­нила их и не могла понять, что же разумела под этим старушка. Я взвешивала каждое слово, я не раз читала о сокровищах, и наконец мне пришло в голову, что, может быть, ее перлы и само­цветы — вещи драгоценные. Скоро мысль эта стала мне еще яснее. Но что разумела она под прямым путем? Я никак не могла понять полного смысла этих слов.

Мне минуло четырнадцать лет, и какое это несчастье для чело­века, что он, приобретая рассудок, теряет вместе с тем душевную невинность. Мне стало ясно, что только в отсутствие старухи я могу унести и птицу, и ее драгоценности и отправиться на поиски того мира, о котором я читала, и тогда я, быть может, смогу найти того прекрасного рыцаря, который не выходил у меня из головы. [...]

[...] Спустя несколько дней после ухода старухи я проснулась с твердым решением бросить хижину и, унеся с собой птицу, пуститься в так называемый свет. Сердце во мне болезненно сжималось, то я думала остаться, то эта мысль становилась мне противной; в душе моей происходила непонятная борьба, словно там состязались два враждебных духа. Мгновениями мое тихое уединение представлялось мне прекрасным, но затем меня снова захватывала мысль о новом мире с его пленительным разнообразием.

Я сама не знала, на что решиться, собака беспрестанно прыгала вокруг меня, солнечные лучи весело простирались по полям, зелень березок сверкала и переливалась. У меня было такое чувство, словно я должна сделать что-то очень спешное, и я вдруг схватила собачку, крепко привязала ее в комнате и взяла под мышку клетку с птицей. Собака, удивленная таким необыкновенным поступком, рвалась и визжала, она смотрела на меня умоляющим взглядом, но я боялась взять ее с собою. Затем я взяла один из сосудов с самоцветами и спрятала его, а остальные оставила.

Птица как-то чудно вертела головой, когда я вышла с ней за двери; собака силилась оторваться и побежать за мной, но поневоле должна была остаться.

Избегая диких скал, я пошла в противоположную сторону. Собака продолжала лаять и визжать, и это глубоко меня трогало; птица не раз собиралась запеть, но, оттого что её несли, ей, верно, было неловко.

Чем далее я шла, тем слабее становился лай собаки, и наконец он совсем замолк. Я плакала и чуть было не возвратилась, но жажда новизны влекла меня вперед. [...]

[...] В красивом городке я наняла себе небольшой домик с садом и взяла служанку. Хотя свет и не казался мне так чудесен, как я некогда воображала, но я понемногу забывала старушку и свое прежнее местопребывание и жила довольно счастливо.

Птица давно уже перестала петь, и я немало была напугана, когда однажды ночью она вдруг снова запела свою песенку, хотя и не совсем ту, что прежде. Она пела:

Уединенье,

Ты в отдаленье.

Жди сожаленья,

О преступленье!

Ах, наслажденье —

В уединенье.

Всю ночь напролет я не могла сомкнуть глаз, в памяти моей встало все минувшее, и я сильнее, нежели когда-либо, чувствовала всю неправоту моего поступка. Когда я проснулась, вид птицы стал мне противен, она не сводила с меня глаз, и ее присутствие беспокоило меня. Она, не умолкая, пела свою песню, звеневшую громче и сильнее, чем в былое время. Чем больше я смотрела на нее, тем страшнее мне становилось; наконец я отперла клетку, всунула руку и, схватив ее за шейку, сильно сдавила, она жалостно взглянула на меня, я выпустила ее, но она была уже мертва. Я похоронила ее в саду.

С этого времени я начала бояться своей служанки; думая о совершённых мной самой проступках, я воображала, что она, в свою очередь, когда-нибудь обокрадет меня или даже убьет. Давно уже знала я молодого рыцаря, который мне чрезвычайно нравился, я отдала ему руку, и тут, господин Вальтер, конец моей истории.

— Если б вы видели ее тогда, — горячо подхватил Экберт,— видели ее красоту, молодость и непостижимую прелесть, сообщенную ей странным её воспитанием. Она казалась мне каким-то чудом, и я любил ее сверх всякой меры. У меня не было никакого состояния, и если я живу теперь в достатке, то всем обязан ее любви; мы здесь поселились и никогда еще не раскаивались в нашем браке.

— Однако же мы заговорились, — сказала Берта, — на дворе глухая ночь — пора спать.

Она встала и направилась в свою комнату. Вальтер, поцеловав у нее руку, пожелал ей доброй ночи и сказал:

— Благодарю вас, сударыня, я живо представляю себе вас со странной птицей и как вы кормите маленького Штромиана.

Вальтер тоже лег спать; один Экберт беспокойно ходил взад и вперед по комнате. «Что за глупое создание человек, — рассуждал он, — я сам настоял, чтобы жена рассказала свою историю, а теперь раскаиваюсь в этой откровенности. Что, если он употре­бит ее во зло? Или сообщит услышанное другим? А не то — ведь такова природа человека — его охватит непреодолимое желание завладеть нашими камнями, и он станет притворяться, обдумывая тем временем свои планы».

Ему пришло на ум, что Вальтер не так сердечно простился с ним, как следовало ожидать после такого откровенного раз­говора. Раз уже в душу запало подозрение, то каждая безделица укрепляет ее в нем. Затем Экберт начал упрекать себя в низости такой недоверчивости к славному своему другу, но не мог все же от нее отделаться. Всю ночь напролет провел он в таком состоя­нии и спал очень мало.

Берта занемогла и не вышла к завтраку; Вальтер, которого это, по-видимому, не слишком, обеспокоило, расстался с рыцарем довольно равнодушно. Экберт не мог понять его поведения; он пошел к жене, она лежала в горячке и говорила, что, верно, ноч­ной рассказ довел ее до такого состояния.

С этого вечера Вальтер редко посещал замок своего друга, он приходил ненадолго и говорил о самых незначащих предметах. Такое отношение как нельзя более мучило Экберта, и хотя он старался скрыть это от Берты и Вальтера, но всякий легко мог заметить его душевное беспокойство.

Болезнь Берты усиливалась; врач был встревожен, у нее пропал румянец, а глаза час от часу становились лихора­дочнее. Однажды утром она позвала к себе мужа и выслала слу­жанок.

— Мой друг, — сказала она, — я должна открыть тебе то, что едва не лишает меня рассудка и разрушает мое здоровье, хотя это и может показаться совершенным пустяком. Ты знаешь, что, когда заходила речь о моем детстве, я, как ни старалась, не могла припомнить имени собачки, за которой я так долго ходила; Валь­тер же, в тот вечер, прощаясь со мною, сказал вдруг: «Я живо представляю себе, как вы кормили маленького Штромиана». Случайно ли это? Угадал ли он имя или знал его прежде и про­изнёс с умыслом? А если так, то какую связь имеет этот человек с моей судьбой? Я не сразу сдалась и хотела уверить себя, что мне это только почудилось, но нет, это так, да, это наверное так. Невероятный ужас овладел мною, когда посторонний человек таким образом восполнил пробел в моей памяти. Что ты на это скажешь, Экберт?

Экберт взволнованно глядел на страждущую жену, он молчал и думал о чем-то, потом произнес несколько утешительных слов и вышел. В неописуемой тревоге ходил он взад и вперед в одной из дальних комнат. В продолжение многих лет Вальтер был его единственным собеседником, и, несмотря на это, теперь это был единственный человек в мире, существование которого тяготило и мучило его. Ему казалось, что на душе у него станет легче и веселее, когда он столкнет его со своей дороги. Он взял свой арбалет, чтобы пойти рассеяться на охоте.

Случилось это в суровый, вьюжный зимний день. Глубокий снег лежал на горах и пригибал к земле ветви деревьев. Экберт бродил по лесу, пот выступал у него на лбу, он не нашел дичи, и это еще больше его расстроило. Вдруг что-то зашевелилось вдали. Это был Вальтер, собиравший древесный мох. Экберт, сам не зная, что делает, приложился, Вальтер оглянулся и молча погрозил ему, но стрела сорвалась, и Вальтер упал.

Экберт почувствовал, что на сердце у него стало легче и покойнее, но ужас погнал его к замку, который был не близко, потому что он, сбившись с дороги, слишком далеко забрел в лес. Когда он вернулся, Берты уже не стало; перед смертью она много еще говорила о Вальтере и старухе.

[...] Молодой рыцарь Гуго привязался к тихому, печальному Экберту и, казалось, питал к нему чувство непритворной дружбы. Обрадованный и удивленный, Экберт тем охотнее готов был раз­делить его чувства, что вовсе их не ожидал. Оба стали часто видеться, рыцарь старался оказывать Экберту всякого рода лю­безности, они не выезжали друг без друга, показывались в обществе всегда вместе — словом, были неразлучны.

Но Экберт бывал весел только на короткое время, чувствуя, что Гуго любит его по неведению; тот ведь не знал его, не знал его истории, и он испытывал снова неодолимое желание открыть­ся ему, чтобы увериться, подлинный ли это друг. Но сомнения и страх возбудить презрение к себе удерживали его. Иногда он был убежден в собственной низости и думал, что ни один человек, хотя немного знающий его, не сможет его уважать. При всем том Экберт не в силах был превозмочь себя; однажды во время про­гулки верхом вдвоем с другом он рассказал ему все и затем спро­сил его, может ли он любить убийцу. Гуго был растроган и пытал­ся утешить его; Экберт вернулся с ним в город с облегченным сердцем.

Но казалось, над ним висит проклятие — как раз в минуты откровенности терзаться подозрениями, потому что едва они вошли в ярко освещенную залу, как выражение лица его друга ему не понравилось. Ему почудилась злобная усмешка, ему пока­залось странным, что Гуго мало с ним разговаривает, много гово­рит с другими, а на него не обращает внимания. В зале находился один старый рыцарь, который был всегдашним его недоброжелателем и часто выпытывал о его жене и богатстве; к нему-то и подошел Гуго и завел с ним тайный разговор, в продолжение которого оба поглядывали на Экберта. А тот увидел в этом под­тверждение своих подозрений, решил, что его предали, и им овладела ужасная ярость. Пристально вглядываясь, он увидел вдруг Вальтерово лицо, все знакомые, слишком знакомые черты его, и, продолжая смотреть, он окончательно уверился, что не кто иной, как Вальтер, разговаривает со старым рыцарем. Ужас его был неописуем; он бросился вне себя из комнаты, в ту же ночь оставил город и, беспрестанно сбиваясь с пути, возвра­тился в замок.

Тут, как беспокойный дух, он метался по комнате, не мог сосредоточиться ни на одной мысли, одно ужасное видение сме­нялось другим, еще более ужасным, и сон не смыкал его глаз. Иногда казалось ему, что он обезумел и что все это плод его разыгравшегося воображения; затем он снова вспоминал черты Вальтера, и с каждым часом все казалось ему загадочнее. Он решил отправиться в путешествие, чтобы привести свои мысли в порядок; он навсегда отказался от своей потребности в дружбе, в обществе людей.

Он ехал, не выбирая определенного пути, и даже мало обра­щал внимания на места, мимо которых проезжал. Проехав таким образом несколько дней сряду во всю рысь, он вдруг заметил, что заблудился в лабиринте скал, откуда не было возможности выбраться. Наконец он повстречался с крестьянином, который указал ему тропинку, пролегавшую мимо водопада; Экберт хотел из благодарности дать ему денег, но крестьянин отказался. «Ну что же, — подумал Экберт, — опять я воображу, что это не кто другой, как Вальтер». И, оглянувшись назад, он увидел, что это не кто другой, как Вальтер. Экберт пришпорил коня и погнал во весь дух через поля и леса и скакал до тех пор, пока лошадь не пала под ним. Не беспокоясь об этом, он продолжал свой путь пешком.

Погруженный в свои мысли, он взошел на пригорок, ему почу­дился близкий веселый лай, шум берез, и оп услыхал чудесные звуки песни:

В уединенье —

Вновь наслажденье,

Здесь нет мучений,

Нет подозрений.

Наслажденье —

В уединенье.

Тут рассудок и чувства Экберта помутились: он не мог разо­браться в загадке, то ли оп теперь грезит, то ли некогда его жена Берта только привиделась ему во сне; чудесное сливалось с обы­денным; окружавший его мир был зачарован, и он не мог овла­деть ни одной мыслью, ни одним воспоминанием.

Согнутая в три погибели старуха, кашляя, поднималась на холм, подпираясь клюкой.

— Принес ли ты мою птицу, мой жемчуг, мою собаку? — кричала, она ему навстречу. — Смотри, как преступление влечет за собой наказание: это я, а не кто другой, была твоим другом Вальтером, твоим Гуго.

— Боже, — прошептал Экберт, — в каком страшном уединении провел я мою жизнь!

— А Берта была сестра твоя.

Экберт упал на землю.

— А зачем она так вероломно покинула меня? Все кончилось бы счастливо и хорошо; конец ее испытания приближался. Она была дочерью рыцаря, отдавшего ее на воспитание пастуху, доче­рью твоего отца.


  • Почему же эта ужасная мысль всегда являлась мне как предчувствие? — воскликнул Экберт.

  • Потому что однажды в раннем детстве ты слыхал, как об этом рассказывал твой отец; в угоду своей жене он не воспитывал при себе дочери, которая была от первого брака.

Лежа на земле, обезумевший Экберт умирал; глухо, смутно слышалось ему, как старуха разговаривала, собака лаяла и птица повторяла свою песню.

(Перевод А. Шишкова)



Клеменс Брентано (1778-1842)
ЛОРЕЛЕЙ

На Рейне, в Бахарахе,


Волшебница жила,
Красой своей чудесной
Сердца к себе влекла —

И многих погубила.


Уйти любви сетей
Нельзя тому уж было,
Кто раз увлекся ей.

Призвал ее епископ,


Он думал осудить,
Но сам красой пленился
И должен был простить.

Растроганный, он молвил:


«Бедняжка, не таись:
Кто колдовать заставил
Тебя? Мне повинись».

«Отец святой, пощады


У вас я не прошу!
Мне жизнь не в жизнь: собою
Я гибель приношу.

Глаза мои — как пламя


И жгут сердца людей,
Сожгите же скорее
Колдунью Лорелей!»

«Нет, дева, не могу я


Тебя на смерть обречь.
Скажи: как ты сумела
Мне в сердце страсть зажечь?

Казнить тебя нет силы,


Красавица моя:
Ведь вместе с этим сердце
Своё разбил бы я».

«Отец святой, не смейтесь


Над бедной сиротой.
Молите лучше бога,
Чтоб дал он мне покой.

Не жить уж мне на свете,


Никто мне здесь не мил,
Молить пришла о смерти,
Терпеть не стало сил.

Обманута я другом:


Покинул он меня,
Уехал на чужбину,
В далекие края.

Румянцем, белизною,


И прелестью очей,
Да кроткими речами
Прельщаю я людей.

А мне самой не легче


Душа моя болит;
Красы моей блистанье
Мне сердце леденит.

Дозвольте христианкой


Покинуть здешний свет!
На что мне жизни бремя?
Его со мною нет!»

Трех рыцарей епископ


Зовёт и им велит
Свезти ее в обитель,
А сам ей говорит:

«Молися богу, дева,


В обители святой,
Черницею готовься
Свершить свой путь земной».

Вот рыцари все трое


Садятся на коней
И едут; с ними рядом
Красотка Лорелей.

«О рыцари! Дозвольте


На тот утес взбежать,
Чтоб милого мне замок
Оттуда увидать

И с Рейном попрощаться;


А там я удалюсь
В обитель, где черницей
От мира схоронюсь».

Утес угрюм, и мрачен,


И гладок, как стена,
Но легче серны дикой
Взбегает вверх она.

Глядит вперед и молвит:


«Вот лодочка летит,
А в этой лодке, вижу,
Мой милый друг сидит.

О, сердце как забилось!


И жизнь мне вновь красна!»
И с этим словом в воду
Вдруг бросилась она.

И рыцари унылы —


Пришлось им умирать...
Не дали им могилы,
Не стали отпевать.

Издалека донесся


Ко мне протяжный звук:
То рыцари с утеса
Отозвались все вдруг:

Лорелей!
Лорелей!


Лорелей!

И нет на свете звуков


Роднее этих, знай!
Перевод О. Брандта и А. Старостина

Людвиг Уланд (1787-1862)

ТРИ ПЕСНИ

«Споет ли мне песню веселую скальд?» —
Спросил, озираясь, могучий Освальд.
И скальд выступает на царскую речь,
Под мышкою арфа, на поясе меч.

«Три песни я знаю: в одной старина!


Тобою, могучий, забыта она?
Ты сам ее в лесе дремучем сложил,
Та песня: отца моего ты убил.

Есть песня другая, ужасна она;


И мною под бурей ночной сложена:
Пою ее ранней и поздней порой,
И песня та: бейся, убийца, со мной!»

Он в сторону арфу и меч наголо,


И бешенство грозные лица зажгло,
Запрыгали искры по звонким мечам,
И рухнул Освальд — голова пополам.

«Раздайся ж, последняя песня моя;


Ту песню и утром и вечером я
Греметь не устану пред девой любви,
Та песня: убийца повержен в крови».
Перевод В. Жуковского
Проклятие певца

Когда-то гордый замок стоял в одном краю,


От моря и до моря простер он власть свою.
Вкруг стен зеленой кущей сады манили взор,
Внутри фонтаны ткали свой радужный узор.

И в замке том воздвигнул один король свой трон.


Он был угрюм и бледен, хоть славен и силён.
Он мыслил только кровью, повелевал мечом,
Предписывал насильем и говорил бичом.

Но два певца явились однажды в замок тот —


Один кудрями тёмен, другой седобород.
И старый ехал с арфой, сутулясь, на коне,
А юный шёл подобен сияющей весне.

И тихо молвил старый: «Готов ли ты, мой друг?


Раскрой всю глубь искусства, насыть богатством звук.
Излей все сердце в песнях — веселье, радость, боль.
Чтобы душою черствой растрогался король».

Уже певцы в чертоге стоят среди гостей.


Король сидит на тропе с супругою своей.
Он страшен, как сиянье полярное в ночи,
Она луне подобна, чьи сладостны лучи.

Старик провел по струнам, и был чудесен звук.


Он рос, он разливался, наполнил все вокруг.
И начал юный голос — то был небесный зов,
И старый влился эхом надмирных голосов.

Они поют и славят высокую мечту,


Достоинство, свободу, любовь и красоту —
Все светлое, что может сердца людей зажечь,
Все лучшее, что может возвысить и увлечь.

Безмолвно внемлют гости преданьям старины,


Упрямые вояки и те покорены.
И королева, чувством захвачена живым,
С груди срывает розу и в дар бросает им.

Но, весь дрожа от злобы, король тогда встает:


«Вы и жену прельстили, не только мой народ!»
Он в ярости пронзает грудь юноши мечом,
И вместо дивных песен кровь хлынула ключом.

Смутясь, исчезли гости, как в бурю листьев рой.


У старика в объятьях скончался молодой.
Старик плащом окутал и вынес тело прочь,
Верхом в седле приладил и с ним пустился в ночь.

Но у ворот высоких он, задержав коня,


Снял арфу, без которой не мог прожить и дня.
Ударом о колонну разбил ее певец,
И вопль его услышан был из конца в конец.

«Будь проклят, пышный замок! Ты в мертвой тишине


Внимать вовек не будешь ни песне, ни струне.
Пусть в этих залах бродит и стонет рабий страх,
Покуда ангел мести не обратит их в прах!

Будь проклят, сад цветущий! Ты видишь мертвеца?


Запомни чистый образ убитого певца.
Твои ключи иссякнут, сгниешь до корня ты,
Сухой бурьян задушит деревья и цветы.

Будь проклят, враг поэтов и песен супостат!


Венцом, достойным славы, тебя не наградят,
Твоя сотрется память, пустым растает сном,
Как тает вздох последний в безмолвии ночном».

Так молвил старый мастер. Его услышал бог.


И стены стали щебнем, и прахом стал чертог.
И лишь одна колонна стоит еще стройна,
Но цоколь покосился, и треснула она.

А где был сад зеленый, там сушь да зной песков,


Ни дерева, ни тени, ни свежих родников.
Король забыт — он призрак без плоти, без лица.
Он вычеркнут из мира проклятием певца.
Перевод В. Левика
Генрих Гейне (1797-1856)


***
Я видел странный, страшный сон,
Меня томит и тешит он.
От этой пагубы ночной
С тех пор я будто сам не свой.

Мне снилось, что зелёный сад


Был полон неги и услад
И, тихо ласково маня,
Цветы глядели на меня.

И птицы в этом странном сне


О нежной страсти пели мне,
И золотое солнце жгло,
И все так весело цвело.

Какой блаженный, дивный сад!


Струится легкий аромат,
И все сияет, все горит,
И все ласкает и манил.

Я вижу чистый водоем.


Вода из чаши бьет ключом,
И девушка вблизи нее
Полощет тонкое белье.

Тиха, как ангел, и стройна,


И волосы светлее льна.
И мнится — девушка моя
Мне и чужая, и своя.

Вода журчит, вода течет.


Девица песенку поет:
«Ты, вода, струей играй,
Полотно мое стирай!»

И подойти я к ней хочу,


И подхожу, и ей шепчу:
«Скажи, девица, почему
Белье стираешь и кому?»

И слышу я ответ такой:


«Так знай же, это саван твой».
И призрак вдруг исчез, и с ним
Исчезло все, как белый дым.

И снова я в стране чудес.


Передо мной дремучий лес.
Деревья к небу вознеслись.
И вот гляжу я молча ввысь.

И слышу вдруг неясный стук,—


Такой бывает слышен звук,
Когда топор вонзают в ствол,—
И я на этот стук пошел.

Там на прогалине один
Стоял зеленый исполин,
Могучий луб. Гляжу кругом,—
II вдруг — девица с топором.

Она разок-другой взмахнет


И тихо песенку ноет:
«Ты, железо, будь острей.
Ты руби, топор, быстрей!»

И подойти я к ней хочу,


И подхожу, и ей шепчу:
«Скажи мне, дева, наконец.
Кому ты мастеришь ларец?»

И слышу: «Правду говорю,—


Я нынче гроб твой мастерю».
И призрак тут исчез, и с ним
Исчезло всё, как белый дым.

Угрюмый и холодный вид!


Равнина голая лежит,
Пред ней, не зная, что со мной,
Стою как будто сам не свой.

Брожу вокруг и вижу вдруг


Вдали неясный белый круг.
И что же? Вновь увидел я —
Стоит красавица моя!

С могильным заступом стоит,


Копает землю и молчит.
Она прекрасна и бледна,
Мне страшной кажется она.

И заступ свой она берет,


И песню странную поет:
«Ты, лопата, широка,
Ты, могила, глубока!»

И подойти я к ней хочу,


И подхожу, и ей шепчу:
«Скажи мне, дева, почему
Копаешь яму и кому?»

И слышу я ответ такой:


«Твоя могила пред тобой».
И сразу после этих слов
Передо мной раскрылся ров.

И ужас душу мне сковал,


И в эту яму я упал,
Могильный мрак меня настиг,—
Я вскрикнул — и проснулся вмиг.
Перевод Т. Сильман
***
Что разъярило кровь во мне?
Клокочет грудь. Душа в огне.
Пылает кровь в горячке злой.
И злой меня снедает зной.

Взбесилась кровь и рвется вон...


Ужасный мне приснился сон:
Властитель тьмы мне подал знак
И за собой увел во мрак.

Вдруг некий дом я увидал;


Горят огни, грохочет бал,
И пир горой, и дым столбом.
И я вступаю в этот дом.

Справляют чью-то свадьбу тут.


Звенят бокалы. Гости пьют.
И я в невесте узнаю —
Кого?! — Любимую мою!

О, боже! То она, она


Теперь с другим обручена...
В оцепененье я притих,
Встав за спиной у молодых.

Вокруг шумели... Я застыл...


Сколь горек этот праздник был!
Сидит невеста — вся огонь.
Жених — он гладит ей ладонь.

Он наполняет кубок, пьет,


Пригубив, ей передает...
Молчу, дыханье затая:
То не вино, то кровь моя!

Невеста яблоко берет:


И жениху передает.
Он режет яблоко... Гляди:
То сердце из моей груди!

В их взорах нега, страсть, призыв...


Любовно стан ее обвив,
Поцеловал ее жених...
И — смерть коснулась губ моих!

И, словно мертвый, я поник.


Свинцом сковало мой язык...
Но снова танцы! Шум и звон!
И вот плывут — она и он.

Я нем... Я мертв... Конец всему.


Он к ней прильнул, она к нему.
Он что-то шепчет ей... Она
Краснеет, томно смущена...
Перевод Л. Гинзбурга
***

Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.

Мне всё не даёт покою

Старинная сказка одна.
Прохладен воздух. Темнеет.

И Рейн уснул во мгле.

Последним лучом пламенеет

Закат на прибрежной скале.


Там девушка, песнь распевая,

Сидит на вершине крутой.

Одежда на ней золотая,

И гребень в руке золотой.


И кос её золото вьётся,

И чешет их гребнем она,

И песня волшебная льётся,

Неведомой силы полна.


Безумной охвачен тоскою,

Гребец не глядит на волну,

Не видит скалы пред собою –

Он смотрит туда, в вышину.


Я знаю, река, свирепея,

Навеки сомкнётся над ним,

И это всё Лорелея

Сделала пеньем своим.


Перевод В. Левика

***
Юноша девушку любит,


А ей полюбился другой.
Но тот — не ее, а другую
Назвал своей дорогой.

За первого встречного замуж


Девушка с горя идет,
А юноша тяжко страдает,
Спасенья нигде не найдет.

История эта — не новость,


Так было во все времена,
Но сердце у вас разобьется,
Коль с вами случится она.
Перевод Л. Гинзбурга
***
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна,
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
Одета, как ризой, она.

И снится ей все, что в пустыне далекой,


В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утесе горючем
Прекрасная пальма растет.
Перевод М.Ю. Лермонтова

***
Хотел бы в единое слово


Я слить мою грусть и печаль
И бросить то слово на ветер,
Чтоб ветер унес его вдаль.

И пусть бы то слово печали


По ветру к тебе донеслось,
И пусть бы всегда и повсюду
Оно тебе в сердце лилось!

И если б усталые очи


Сомкнулись под грезой ночной,
О, пусть бы то слово печали
Звучало во сне над тобой!
Перевод Л. Мея

***
Они меня истерзали


И сделали смерти бледней,—
Одни - своею любовью,
Другие - враждою своей.

Они мне мой хлеб отравили,


Давали мне яду с водой,—
Одни - своею любовью,
Другие - своею враждой.

Но та, от которой всех больше


Душа и доселе больна,
Мне зла никогда но желала,
И меня не любила она.
Перевод А. Григорьева
***

Мне сон старинный приснился опять.

Под липой сидели мы оба,

Ночною порою клялись соблюдать

Друг другу верность до гроба.
Что было тут! Клятва за клятвою вновь

И ласки и смех! Что тут было!

Чтоб вечно я помнил твою любовь,

Ты в руку меня укусила.


О милая! с ясным сияньем очей,

С опасною прелестью взгляда,

Я знаю, что клятвы в порядке вещей,

Но вот кусаться – не надо!

Перевод В. Зоргенфрея

КАПРИЗЫ ВЛЮБЛЕННЫХ


На изгородь сел опечаленный Жук;

В красавицу Муху влюбился он вдруг.


"О Муха, любимая, будь мне женою.

Навеки в супруги ты избрана мною.


Тебя я одну полюбил глубоко,

К тому ж у меня золотое брюшко.


Спина моя - роскошь: и там и тут -

Рубины горят и блестит изумруд".


"Ох, нет, я не дура, я муха пока,

И я никогда не пойду за жука.


Рубины! Богатство! К чему мне оно?

Не в деньгах ведь счастье, я знаю давно.


Верна идеалам своим навсегда,

Я честная муха и этим горда".


Расстроился Жук, и в душе его рана.

А Муха пошла принимать ванну.


"Куда ты пропала, служанка Пчела?

В моем туалете ты б мне помогла:


Намылила спинку, потерла бока.

Ведь все же теперь я невеста Жука.


Прекрасная партия! Знаешь, каков! -

Не видела в жизни приятней жуков.


Спина его - роскошь. И там и тут -

Рубины горят и блестит изумруд.


Вглядишься в черты - благороднейший малый.

Подружки от зависти лопнут, пожалуй.


Скорей зашнуруй меня, Пчелка-сестрица,

Пора причесаться, пора надушиться.


Натри меня розовым маслом, немножко

Пахучей лавандой побрызгай на ножки,


Чтоб не было вони противной от них,

Когда прикоснется ко мне мой жених.


Ты слышишь, уже подлетают стрекозы,

Они мне подарят чудесные розы.


Вплетут флердоранж в мой прекрасный венец,

Девичеству скоро наступит конец.


Придут музыканты - танцуй до упаду! -

Нам песню споют примадонны цикады.


И Шершень, и Овод, и Шмель, и Слепень

Ударят в литавры в мой праздничный день.


Так пусть для моих пестрокрылых гостей

Наш свадебный марш прозвучит поскорей!


Пришла вся родня, оказала мне честь,

Уж всех насекомых на свадьбе не счесть.


Кузнечики, осы и тетки мокрицы,

Встречают их тушем, улыбкой на лицах.


Крот, пастор наш, в черную ризу одет.

Пора начинать. Жениха только нет".


Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!

"Любимый жених мой, ах, где же ты сам?.."


Бим-бом и бим-бам... Но, тоскою томимый,

Жених почему-то проносится мимо.


Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!

"Любимый жених мой, ах, где же ты сам?"


Жених, завершая полет виртуозный,

Тоскуя, уселся на куче навозной


И там просидел бесконечных семь лет,

Невеста меж тем обратилась в скелет.

Перевод В. Левицкого

***
Гляжу в глаза твои, мой друг, -


И гаснет боль сердечных мук,
Прильну к устам твоим – и вновь
Целенье мне дарит любовь.

Склоняюсь на грудь – и, как в раю,


Блаженство трепетное пью.
Но ты шепнёшь: «Люблю, твоя», -
И безутешно плачу я.
Перевод В. Левика
***
К чему мне клятвы? Дай уста!
Ведь клятва женская пуста!
Твои слова — они, как мед,
Но слаще меда нежный рот!
Твой поцелуй — он ощутим,
А что слова? - бесплотный дым.
Перевод А. Ревича

***
Не верую я в небо,


Ни в Новый, ни в Ветхий завет.
Я только в глаза твои верю,
В них мой небесный свет.

Не верю я в господа бога.


Ни в Ветхий, ни в Новый завет.
Я в сердце твое лишь верю,
Иного бога нет.

Не верю я в духа злого,


В геенну и муки ее.
Я только в глаза твои верю,
В злое сердце твое.
Перевод В. Зоргенфрея
***
Отчего весенние розы бледны,
Отчего, скажи мне, дитя?
Отчего фиалки в расцвете весны
Предо мной поникают, грустя?

Почему так скорбно поет соловей,


Разрывая душу мою?
Почему в дыханье лесов и полей
Запах тлена я узнаю?

Почему так сердито солнце весь день,


Так желчно глядит на поля?
Почему на всем угрюмая тень
И мрачнее могилы земля?

Почему, объясни,— я и сам не пойму, -


Так печален и сумрачен я?
Дорогая, скажи мне, скажи, почему,
Почему ты ушла от меня?
Перевод В. Левика

***
Во сне я горько плакал:


Мне снилось, что ты умерла.
Проснулся я, и тихо
Слеза за слезой текла.

Во сне я горько плакал:


Мне снилось, я брошен тобой.
Проснулся я и долго
Плакал в тиши ночной.

Во сне я горько плакал:


Мне снилось, ты снова моя.
Проснулся я — и плачу,
Все еще плачу я...
Перевод Р. Минкус

***
Мне ночь легла на веки,


Мне рот придавил свинец.
Застыв умом и сердцем,
Лежал я в земле — мертвец.

Не знаю, какое время


Лежал я так в забытьи,
Но вдруг, пробудясь, услышал
Горячие речи твои.

— Ужель ты не встанешь, Генрих?


Великий день наступил!
Умершие к новой жизни
Встают из своих могил.

— Любимая, мне не подняться,


Не видеть светлого дня.
Ты знаешь, давно погасли
От слёз глаза у меня.

— Но я поцелуем, Генрих,


От глаз прогоню темноту.
Ты ангелов должен увидеть,
Увидеть небес красоту!

— Любимая, мне не подняться.


Ещё моё сердце болит.
Оно от тебя терпело
Немало кровных обид.

— Тихонько на сердце руку


Ты мне положить позволь.
И кровь перестанет литься,
И сразу утихнет боль.

— Любимая, все напрасно,


Поднять головы нет сил.
Когда тебя украли,
Я пулей её пробил.

— Своими кудрями, Генрих,


Я твой оботру висок.
Зажму глубокую рану,
Чтоб кровью ты не истек.

И ты меня так нежно,


Так ласково стала просить,
Что мне захотелось подняться,
Мне вновь захотелось жить.

И вдруг все раны раскрылись,


Потоком хлынула кровь,
И — чудо! — я встал из мертвых
Навстречу тебе, любовь!
Перевод З. Морозкиной
***
В этой жизни слишком тёмной
Светлый образ был со мной;
Светлый образ помутился.
Поглощен я тьмой ночной.

Трусят маленькие дети,


Если их застигнет ночь;
Дети страхи полуночи
Громкой песней гонят прочь.

Так и я, ребенок странный,


Песнь мою пою впотьмах;
Незатейливая песня.
Но зато разгонит страх.
Перевод А. Блока

***
Печаль, печаль в моем сердце,


А май расцветает кругом!
Стою под липой зеленой
На старом валу крепостном.

Внизу канал обводный


На солнце ярко блестит.
Мальчишка едет в лодке,
Закинул лесу — и свистит.

А там — караульная будка


Под башней стоит у ворот,
И парень в красном мундире
Шагает взад и вперед.

Своим ружьем он играет,


Горит на солнце ружье.
Вот вскинул, вот взял на мушку.
Стреляй же в сердце мое!
Перевод В. Левика

***


Кто впервые в жизни любит,

Пусть несчастен – всё ж он бог.

Но уж кто вторично любит

И несчастен - тот дурак.


Я такой дурак - влюблённый

И, как прежде, нелюбимый.

Солнце, звезды – все смеются.

Сам смеюсь - и умираю.

Перевод В. Левика

***
Душевной горькой муки


Мой вид не выдает?
Ты ждешь, когда слова мольбы
Шепнет упрямый рот?

О, этот рот из гордых ртов!


Он так устроен, что ли:
Насмешкою он ответить готов,
Когда умираю от боли.
Перевод З. Морозкиной
***
Здесь на скале мы возведём
Тот храм, где будем третий,
Да, третий, новый чтить завет.
Нет больше слез на свете!

Умолкли бредни о грехе,


О двойственной природе.
И тело мучить — в наши дни
Уже совсем не в моде.

Ты слышишь божьи голоса


В пучине многопенной?
Ты видишь божьи в вышине
Светильники вселенной?

Во всем живом и сущем бог,


Все им светлей и краше.
Бог — это жизнь, он тьма и свет
И поцелуи наши.
Перевод В. Левика
ГРЕНАДЕРЫ

Во Францию два гренадера


Из русского плена брели,
И оба душой приуныли,
Дойдя до немецкой земли.

Придется им — слышат — увидеть


В позоре родную страну...
И храброе войско разбито,
И сам император в плену!

Печальные слушая вести,


Один из них вымолвил: «Брат!
Болит мое скорбное сердце,
И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ!


И мне умереть бы пора;
Но дома жена, малолетки:
У них ни кола ни двора.

Да что мне? просить Христа ради


Пущу и детей и жену...
Иная на сердце забота:
В плену император! в плену!

Исполни завет мой: коль здесь я


Окончу солдатские дни,
Возьми мое тело, товарищ,
Во Францию! там схорони!

Ты орден на ленточке красной


Положишь на сердце мое,
И шпагой меня опояшешь,
И в руки мне вложишь ружье.

И смирно, и чутко я буду


Лежать, как на страже, в гробу
Заслышу я конское ржанье,
И пушечный гром, и трубу.

То Он над могилою едет!


Знамена победно шумят...
Тут выйдет к тебе, император.
Из гроба твой верный солдат!».
Перевод М. Михайлова
***
Юность кончена. Приходит
Дерзкой зрелости пора,
И рука смелее бродит
Вдоль прелестного бедра.

Не одна, вспылив сначала,


Мне сдавалась, ослабев,
Лесть и дерзость побеждала
Ложный стыд и милый гнев.

Но в блаженствах наслажденья


Прелесть чувства умерла.
Где вы, сладкие томленья,
Робость юного осла?
Перевод В. Левика

ВОТ ПОГОДИТЕ!

Сверкать я молнией умею,
Так вы решили: я — не гром.
Как вы ошиблись! Я владею
И громовержца языком.

И только нужный день настанет


Я должен вас предостеречь:
Раскатом грома голос грянет,
Ударом грозным станет речь.

В часы великой непогоды


Дубы, как щепки, полетят
И рухнут каменные своды
Старинных храмов и палат.
Перевод А. Дейча
ОСЛЫ-ИЗБИРАТЕЛИ
Свобода приелась до тошноты.

В республике конско-ослиной

Решили выбрать себе скоты

Единого властелина.


Собрался с шумом хвостатый сброд

Различного званья и масти.

Интриги и козни пущены в ход,

Кипят партийные страсти.


Здесь Старо-Ослы вершили судьбу,

В ослином комитете.

Кокарды трехцветные на лбу

Носили молодчики эти.


А кони имели жалкий вид

И тихо стояли, ни слова:

Они боялись ослиных копыт,

Но пуще - ослиного рева.


Когда же кто-то осмелился вслух

Коня предложить в кандидаты,

Прервал его криком седой Длинноух:

"Молчи, изменник проклятый!


Ни капли крови осла в тебе нет.

Какой ты осел, помилуй!

Да ты, как видно, рожден на свет

Французскою кобылой!


Иль, может, от зебры род хилый твой.

Ты весь в полосах по-зебрейски.

А впрочем, тебя выдает с головой

Твой выговор еврейский.


А если ты наш, то, прямо сказать,

Хитер ты, брат, да не слишком.

Ослиной души тебе не понять

Своим худосочным умишком.


Вот я познал, хоть с виду и прост,

Ее мистический голос.

Осел я сам, осел мой хвост,

Осел в нем каждый волос.


Я не из римлян, не славянин,

Осел я немецкий, природный.

Я предкам подобен, - они как один

Все были умны и дородны.


Умны и не тешились искони

Альковными грешками,

На мельницу бодро шагали они,

Нагруженные мешками.


Тела их в могиле, но дух не исчез,

Бессмертен ослиный дух их!

Умильно смотрят они с небес

На внуков своих длинноухих.


О славные предки в нимбе святом!

Мы следовать вам не устали

И ни на йоту с пути не сойдем,

Который вы протоптали.


Какое счастье быть сыном ослов,

Родиться в ослином сословье!

Я с каждой крыши кричать готов:

"Смотрите, осел из ослов я!"


Отец мой покойный, что всем знаком,

Осел был немецкий, упрямый.

Ослино-немецким молоком

Вскормила меня моя мама.


Осел я и сын своего отца,

Осел, а не сивый мерин!

И я заветам ослов до конца

И всей ослятине верен.


Я вам предлагаю без лишних слов

Осла посадить на престоле.

И мы создадим державу ослов,

Где будет ослам раздолье.


Мы все здесь ослы! И-а! И-а!

Довольно терзали нас кони!

Да здравствует ныне и присно - ура!

Осел на ослином троне!"


Оратор кончил. И грохнул зал,

Как гром, при последней фразе,

И каждый осел копытом стучал

В национальном экстазе.


Его увенчали дубовым венком

Под общее ликованье.

А он, безмолвно махая хвостом,

Благодарил собранье.

Перевод И. Миримского
ENFANT PERDU1

Как часовой, на рубеже свободы


Лицом к врагу стоял я тридцать лет.
Я знал, что здесь мои промчатся годы,
И я не ждал ни славы, ни побед.

Пока друзья храпели беззаботно,


Я бодрствовал, глаза вперив во мрак.
(В иные дни прилег бы сам охотно,
Но спать не мог под храп лихих вояк.)

Порой от страха сердце холодело


(Ничто не страшно только дураку!).
Для бодрости высвистывал я смело
Сатиры злой звенящую строку.

Ружье в руке, всегда на страже ухо,—


Кто б ни был враг — ему один конец!
Вогнал я многим в мерзостное брюхо
Мой раскаленный, мстительный свинец.

Но что таить! И враг стрелял порою


Без промаха — забыл я ранам счёт.
Теперь — увы! я все равно не скрою,—
Слабеет тело, кровь моя течет...

Свободен пост! Мое слабеет тело...


Один упал — другой сменил бойца!
Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
И только жизнь иссякла до конца.
Перевод В. Левика

***


Брось свои иносказанья

И гипотезы святые!

На проклятые вопросы

Дай ответы нам прямые!


Отчего под ношей крестной,

Весь в крови, влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?


Кто виной? Иль воле бога

На земле не все доступно?

Или он играет нами? -

Это подло и преступно!


Так мы спрашиваем жадно

Целый век, пока безмолвно

Не забьют нам рта землею...

Да ответ ли это, полно?

Перевод М. Михайлова
КРИК СЕРДЦА
Нет, в безверье толку мало:

Если бога вдруг не стало,

Где ж проклятья мы возьмем,-

Разрази вас божий гром!


Без молитвы жить несложно,

Без проклятий - невозможно!

Как тогда нам быть с врагом,-

Разрази вас божий гром!


Не любви, а злобе, братья,

Нужен бог, нужны проклятья,

Или все пойдет вверх дном,-

Разрази вас божий гром!

Перевод В. Левика

***


Завидовать жизни любимцев судьбы

Смешно мне, но я поневоле

Завидовать их смерти стал -

Кончине без муки, без боли.


В роскошных одеждах, с венком на челе

В разгаре веселого пира,

Внезапно скошенные серпом,

Они уходят из мира.


И, мук предсмертных не испытав,

До старости бодры и юны,

С улыбкой покидают жизнь

Все фавориты Фортуны.


Сухотка их не извела,

У мертвых приличная мина.

Достойно вводит их в свой круг

Царевна Прозерпина.


Завидный жребий! А я семь лет,

С недугом тяжким в теле,

Терзаюсь - и не могу умереть,

И корчусь в моей постели.


О господи, пошли мне смерть,

Внемли моим рыданьям!

Ты сам ведь знаешь, у меня

Таланта нет к страданьям.


Прости, но твоя нелогичность, господь,

Приводит в изумленье.

Ты создал поэта-весельчака

И портишь ему настроенье!


От боли веселый мой нрав зачах,

Ведь я уже меланхолик!

Кончай эти шутки, не то из меня

Получится католик!


Тогда я вой подниму до небес,

По обычаю добрых папистов.

Не допусти, чтоб так погиб

Умнейший из юмористов!

Перевод В. Левика
Английский романтизм

Уильям Блейк (1757-1827)

Сборник «Песни невинности и опыта, показывающие два противоположные состояния души» (1794)



Каталог: portal -> docs
docs -> Степанов С. С. Мифы и тупики поп-психологии
docs -> Балалыкина Эмилия Агафоновна (род. 11 1937, Ленинград) Образование
docs -> Учебно-методическое пособие по курсу «Минерагения» Казань 2017 ’79 (47+57) (083. 75) Печатается по решению
docs -> Расшифровка механизмов регуляции генов сериновых протеиназ бацилл 03. 02. 03 микробиология
docs -> Отчет о проделанной работе в рамках программы сотрудничества с компанией вр
docs -> Боос Галина Арведовна (род. 28 1940, г. Маркс Саратовской области) Образование
docs -> Язык документов, связанных с русско-восточными взаимоотношениями XVII века: жанрово-стилистический, историко-лексикологический и лингвографический аспекты 10. 02. 01 русский язык
docs -> В. В. Радлов основоположник российской тюркологической науки
docs -> Пример оформления материалов синорогенные псаммиты: основные черты литохимии


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет