Шолом-Алейхем, Аркадий!



жүктеу 0.78 Mb.
бет1/6
Дата01.05.2019
өлшемі0.78 Mb.
  1   2   3   4   5   6

62

Шолом-Алейхем, Аркадий!

Все-таки хорошо, что есть неожиданные знакомства, дружбы, связи. Хорошо, что верность этим личным отношениям может не зависеть ни от какой конъюнкту­ры, может оказаться выше смут и склок...

Судьбе было угодно поселить меня на одной лестничной площадке с мудрым ста­риком — А. Б. Азархом. Он писал какую-то ерунду для заработка и замечательные пьесы — в стол. Он опекал «молодых», и среди их имен «Аркадий» — слышалось чаще, любезнее, с восхищением. Мы познакомились.

Дружба с Азархом привела меня в подвал Профкома драматургов, где в совершен­но неприспособленном для занятий искусством помещении царил театр Георгия Соко­лова. Из груды предложенных мне для постановки пьес, я сразу ухватился за «Гогена», ухватился, скорее всего, именно по причине личного знакомства с автором.

Театр был, конечно, Соколова: артисты, нравы, темперамент, стиль — все было его. В этом бурно живущем клубке Любовей, дружб, драм мы с Аркадием оказа­лись поначалу чужаками. Потом работа переплела, перепутала все. Поэтому и спек­такль получился как бы общий. Артисты придумывали реплики, Ставицкий тащил из дома мебель... Все делалось неистово и бескорыстно. Пьеса, собственно, и была об этих людях — талантливых, голодных, жадных на настоящее творчество, кото­рое — ущербное и покалеченное — яростно пробивалось сквозь брежневско-анд-роповскую эпоху. Отчаянный прорыв таланта, постигшего физическую невозмож­ность участия в одной, пусть даже вожделенной, выставке с палачом,— тогда «Го­ген», этому прорыву посвященный, казался нам верхом смелости. А еще в пьесе были роли, и артисты играли их с наслаждением...

А потом зашумела Москва вокруг премьеры «Улица Шолом-Алейхема, 40». Кто-то радостно возвещал: «Наконец-то». Кто-то горячо возмущался, что объезжающие в Израиль молодые люди представлены в пьесе с самых что ни на есть «советских» по­зиций и спешил объявить автора «продавшимся». Ну а известный сорт «патриотов» плевался просто потому, что «про евреев». А между тем героиня в исполнении за­мечательной Риммы Быковой была прекрасна, зритель следил за ней, затаив дыхание, и мало кто вспоминал о том, что роль написал драматург Ставицкий. И вдруг — со­всем неожиданный успех в Японии. Японцев спрашивали: «У вас что, тоже есть ев­рейский вопрос? Или проблемы с эмиграцией?» «Да нет,— отвечали японцы,— но ведь в пьесе такой потрясающий образ матери!» Им, японцам, оказалось виднее! Аркадий писал не о тех, кто уезжает,— о драме тех, кто остается. Вновь, как это случилось.с «Обыкновенными атомщиками», где задолго до Чернобыля он предсказал грядущую катастрофу, Ставицкий лет на десять забежал вперед. Как хорошо, что личное знакомство с автором не допустило меня смешаться с когортой осуждавших, как хорошо, что верность человеческим отношениям оказалась важнее «идеологии».

Да, он писал, порой лукавя, страдая от неизбежных уступок. Но — писал! А что остается делать художнику, обреченному на немоту?! Он изворачивался, как подав­ляющее большинство из нас, выкручивался, пробиваясь к публикациям. А как хотелось послать подальше и махнуть куда-нибудь... на Таити.

«Гоген» об этом. Ставицкий как бы пробует на ощупь пределы допустимого. Где тот рубеж, отделяющий компромисс от нравственного падения? Именно по­этому Гоген — грешный и жестокий, наивный и коварный, а не Ван-Гог — полу­святой, почти бесплотный, стал его героем. Гоген - это мы все...

Жизнь закручивает новые сюжеты. Встречаемся все реже, больше на похоронах да на митингах. Но все равно остается что-то существенное, что вне времени и про­странства. Тянутся из прошлого связующие нити.

Шолом-Алейхем тебе, Аркадий! Добрый день, господин Ставицкий!

Петр Попов



Аркадий Ставицкий
Поль Гоген Эмиль Неккер

Анна Жюл ьетта Шарл опен

Папаша Танги М е т т а (М е т т е)


Добрый день, господин Гоген!

Драма и комедия одной судьбы Действующие лица

— непризнанный художник.

— признанный ху­дожник.

— его жена.

— натурщица.

— владелец картин­ной галереи.

— торговец карти­нами.

— жена Гогена.



Париж, 1890 год.


Действие первое

Мастерская художника. Мольберт, столик, кресло-качалка, небольшая софа. Входят Эмиль Неккер и Шарлопен.

Шарлопен. Ну показывайте, Неккер, показывайте.

Эмиль. Прошу... (Жестом приглашает садиться.)

Шарлопен (садится на софу, без осо­бого интереса оглядывает стены и вдруг оживляется, указывает тростью на одну из картин). Это ваша последняя? Эмиль. Да. «Женщина с ребенком». Шарлопен. Милашка. Эмиль. Это мальчик. Шарлопен. При чем тут мальчик — я о мамаше. (Увлеченно.) Какие плечи, бедра! Хм!

Эмиль. Господин Шарлопен, это моя жена.



Шарлопен (уставился на него). Да? Что вы говорите? Хм! Ну, все равно, я беру ее. Триста франков.

Эмиль. Она не продается. Шарлопен (добродушно). Полно, Нек-кер, я ведь не жену у вас покупаю, а картину. Не Бог весть какой шедевр, но посетителям моей галереи нравятся такие вещички. Нравоучительные и в то же время пикантные. Четыреста. Эмиль. Нет.

Шарлопен. Пятьсот! Ну, по рукам? Эмиль. Я сказал нет — значит, нет. И хотя мне нужны деньги, она не про­дается.

Шарлопен. Зачем вам столько денег, Неккер?

Эмиль. Ну, допустим, я помогаю одному моему другу-художнику, который поды­хает с голоду.

Шарлопен. А у него что-нибудь есть? Эмиль. У кого?



Пьесы


64


Шарлопен. У этого, который подыхает с голоду.

Эмиль. С каких это пор вы стали инте­
ресоваться непризнанными, Шарлопен?
Шарлопен. Мне нужна для выставки
клубничка. Что-нибудь крамольненькое,
с душком... Слух о том, что кто-то
против... Чтобы толпа, ажиотаж, поли­
ция... Кто он, я его знаю?
Эмиль (неохотно). Вряд ли. Некто Го­
ген. Поль Гоген. Ему сорок три года.
Был банковским агентом...
Шарлопен. Он, конечно, не выставлял­
ся в приличных салонах?
Эмиль. В таких, как ваш, нет. Не при­
глашали.
Шарлопен. А как его найти?
Эмиль. Не знаю, он сейчас в Бретани.
Шарлопен. Хм! (Неожиданно.) Шесть­
сот? Нет? Ну не хотите — как хотите.
Все равно вы продадите ее мне. Нет
такой картины, которая бы не продава­
лась, равно как и такого художника.
Значит, так: это, это и это (поочередно
указывает на три картины)
пришлете мне
с человеком. Осенью у меня будет
большая выставка. (Пауза.) Скажите,
Неккер, что нужно художнику для
успеха?

Эмиль. Талант.
Шарлопен. Нет.
Эмиль.
Тогда везение?
Шарлопен. Связи, Неккер, связи! А их
лучше всего добывать через женщин.
Вот таких, как эта... (Указывает на
«Женщину с ребенком».)
Семьсот?
Эмиль (оскорбленно). На что вы наме­
каете, сударь? Это ложь! Сплетни!
Шарлопен. А я разве что-нибудь
сказал?

Эмиль (смутившись). Да нет... Шарлопен. Может, у Дега есть что-нибудь новенькое? Не провожайте! (Ухо­дит.)

Эмиль (давая волю чувствам). Скотина!.. Невежда!..

Входит Анна.

Анна. Что случилось, Эмиль?

Эмиль. Ничего, дорогая, успокойся.

Анна. Я-то спокойна, а вот ты... Где

этот господин?



Эмиль. Убрался, слава Богу.

Анна. Вы поссорились?

Эмиль. Да... нет... не имеет значения

Как малыш?



Анна. Луиза кормит его. Что все-таш

произошло, Эмиль?



Эмиль (взрывается). Тупость, дорогая

Повсюду царит самодовольная ограни

ченность и тупость! Полицейский террор

Еще не просохла кровь парижских ком

мунаров, а в Лионе уже расстрели

вают ткачей!



Анна слушает, кивает, но что она дума ет — это пока не ясно.

Ну а что такое наше официально искусство? Сборник картинок из жизни буржуа, на которых они изображаются как герои нашего времени! Разные про ходимцы вроде де Гру — кстати, сотруд ничающего с тайной полицией,— процве тают, а гениальные художники — я не i себе — Винсент Ван-Гог, Поль Гоге] влачат жалкое существование! Винсента впрочем, уже доконали, и неизвестнс что будет дальше с Полем Гогеном Боже, в чьих мы руках, кто верши наши судьбы!



Анна (дослушав и дав ему немног< успокоиться). Милый, а почему ты счита ешь, что этот Гоген нищенствует? Мы ж каждый месяц высылаем ему двест) франков.

Эмиль (снова закипая). Дорогая, я счи таю своей святой обязанностью помо гать несчастному Полю. Анна. Не вижу, почему это така* «святая обязанность». Эмиль. Потому что Поль Гоген — гени альный художник.

Анна. Это еще надо доказать. Эмиль. Для меня это давно доказано Достаточно взглянуть на его «Желтог< Христа»...

Анна. «Желтый Христос»? Безобразна* картина! Почему он сделал Христа жел тым, почему?

Эмиль. Не знаю, но это гениально. Анна. А по-моему, просто кощун ственно.

Эмиль. Нет, гениально, гениально! Анна. Хорошо, гениально. Гениально (После паузы, дав ему поостыть.) Эмиль надеюсь, ты такой храбрый не везде^ Нет, пожалуйста, ораторствуй, ниспровер­гай, мечи громы и молнии в адрес



Пьесы


64


Шарлопен. У этого, который подыхает с голоду.

Эмиль. С каких это пор вы стали инте­ресоваться непризнанными, Шарлопен? Шарлопен. Мне нужна для выставки клубничка. Что-нибудь крамольненькое, с душком... Слух о том, что кто-то против... Чтобы толпа, ажиотаж, поли­ция... Кто он, я его знаю? Эмиль (неохотно). Вряд ли. Некто Го­ген. Поль Гоген. Ему сорок три года. Был банковским агентом... Шарлопен. Он, конечно, не выставлял­ся в приличных салонах? Эмиль. В таких, как ваш, нет. Не при­глашали.

Шарлопен. А как его найти? Эмиль. Не знаю, он сейчас в Бретани. Шарлопен. Хм! (Неожиданно.) Шесть­сот? Нет? Ну не хотите — как хотите. Все равно вы продадите ее мне. Нет такой картины, которая бы не продава­лась, равно как и такого художника. Значит, так: это, это и это (поочередно указывает на три картины) пришлете мне с человеком. Осенью у меня будет большая выставка. (Пауза.) Скажите, Неккер, что нужно художнику для успеха?

Эмиль. Талант.



Шарлопен. Нет.
Эмиль. Тогда везение?
Шарлопен. Связи, Неккер, связи! А их
лучше всего добывать через женщин.
Вот таких, как эта... (Указывает на
«Женщину с ребенком».)
Семьсот?
Эмиль (оскорбленно). На что вы наме­
каете, сударь? Это ложь! Сплетни!
Шарлопен. А я разве что-нибудь
сказал?

Эмиль (смутившись). Да нет... Шарлопен. Может, у Дега есть что-нибудь новенькое? Не провожайте! (Ухо­дит.)

Эмиль (давая волю чувствам). Скотина!.. Невежда!..

Входит Анна.

Анна. Что случилось, Эмиль?

Эмиль. Ничего, дорогая, успокойся.

Анна. Я-то спокойна, а вот ты... Где

этот господин?

Эмиль. Убрался, слава Богу.

Анна. Вы поссорились?

Эмиль. Да... нет... не имеет значения. Как малыш?

Анна. Луиза кормит его. Что все-таки произошло, Эмиль?



Эмиль (взрывается). Тупость, дорогая! Повсюду царит самодовольная ограни­ченность и тупость! Полицейский террор! Еще не просохла кровь парижских ком­мунаров, а в Лионе уже расстрели­вают ткачей!

Анна слушает, кивает, но что она дума­ет — это пока не ясно.

Ну а что такое наше официальное искусство? Сборник картинок из жизни буржуа, на которых они изображаются как герои нашего времени! Разные про­ходимцы вроде де Гру — кстати, сотруд­ничающего с тайной полицией,— процве­тают, а гениальные художники — я не о себе — Винсент Ван-Гог, Поль Гоген влачат жалкое существование! Винсента, впрочем, уже доконали, и неизвестно, что будет дальше с Полем Гогеном! Боже, в чьих мы руках, кто вершит наши судьбы!



Анна (дослушав и дав ему немного успокоиться). Милый, а почему ты счита­ешь, что этот Гоген нищенствует? Мы же каждый месяц высылаем ему двести франков.

Эмиль (снова закипая). Дорогая, я счи­таю своей святой обязанностью помо­гать несчастному Полю. Анна. Не вижу, почему это такая «святая обязанность».

Эмиль. Потому что Поль Гоген — гени­альный художник.

Анна. Это еще надо доказать. Эмиль. Для меня это давно доказано. Достаточно взглянуть на его «Желтого Христа»...

Анна. «Желтый Христос»? Безобразная картина! Почему он сделал Христа жел­тым, почему?

Эмиль. Не знаю, но это гениально. Анна. А по-моему, просто кощун­ственно.

Эмиль. Нет, гениально, гениально! Анна. Хорошо, гениально. Гениально. (После паузы, дав ему поостыть.) Эмиль, надеюсь, ты такой храбрый не везде? Нет, пожалуйста, ораторствуй, ниспровер­гай, мечи громы и молнии в адрес


Е. Ставицкий. Добрый день, господин Гоген!


правительства и официального искусства, но только наедине со мной, мой друг. Ничего, я выдержу. Ты меня понял? Эмиль. Но, Анна, нельзя же так... Анна. Можно... если любишь... или ты уже... Эми ль (пытаясь ее обнять). Дорогая... Анна. Осторожней, сомнешь мне платье. Пойди поиграй с малышом. (Вдогонку ему.) А этому Гогену мы больше посы­лать не будем.

Эмиль (после паузы, переварив это). Кстати о Гогене... Шарлопен взял у меня три картины.

Анна. Художник ты мой. Эмиль. Любовь моя. Анна. Ну иди, иди к малышу.

Эмиль уходит.

(Подходит к окну, тоскливо.) Господи, какой дождь...

Входит Пришелец. Его голова и лицо обмотаны длинным шарфом. В одной руке держит дырявый зонтик, в другой — де­ревянный сундучок, а через плечо у не­го — холщовая сумка, из которой вид­ны картины. Войдя в мастерскую, он с любопытством и не без робости осмат­ривается.

(Не поворачивая головы.) Что надо? Пришелец (открывая бородатое лицо и взлохмаченную голову). Не пугайтесь, это у меня шарф такой. Один старьев­щик в Марселе давал за него целый франк. Надо было отдать, верно, жен­щина?

Анна. Я людей позову. Пришелец. Э... вот этого не надо. (Заискивающе.) У вас тут хорошо, картин­ки славные висят... Особенно эта... (Указы­вает на «Женщину с ребенком».) Только чуть бы больше света. И красок. Жен­щину надо было делать синей, а младенца зеленым. Синий с зеленым дает неж­ность. А вообще, живопись — это обман. Глупейшая иллюзия, достигаемая при помощи манипуляций с красками. Вот скульптура — другое дело. Тут не об­манешь, тут вынь и положь все силы и душу. Верно, женщина? Анна. Позвольте спросить, за кого вы меня принимаете? Пришелец. Как — за кого? Ты же его

натурщица с этой картины! Эмиль, ста­рина, каков хитрец! Какой натурой раз­жился! Какое тело — настоящее чудо природы! Это же как раз то, что я ищу для «Потери невинности»! Ты мне будешь позировать для этой картины, хорошо? Будешь изображать невинную девушку, которая вот-вот... Ну, словом, сама пони­маешь. И, разумеется, без ничего. Э... толь­ко не надо стыдиться. Пойми, женщина, тело — это такая же натура, как все остальное. Одни любят одну натуру, дру­гие — другую. Я, например, люблю тела, женские особенно, а мой друг, покойный Винсент, был влюблен в железную дорогу...



Анна. Ваш друг Винсент? Пришелец. Э... детка, не надо лишних слов. Скинь быстренько платье, я сделаю первый набросок.

Анна. К чему такая спешка, господин Гоген?

Гоген. Да... Я Гоген... А вы?.. Анна. Разрешите представиться — Ан­на Неккер.

Пауза. Они улыбаются: она насмешливо, он растерянно. Но внезапно улыбка сбе­гает с ее лица, уступая место какой-то неясной тревоге.

Эмиль... Эмиль! Эмиль, иди скорее сюда! Входит встревоженный Эмиль.

Эмиль. Что случилось, дорогая?! (За­мечает Гогена.) Поль? Ты? Анна. Они. Господин Гоген прибыли в Париж и желают рисовать нашу натуру. Эмиль (обнимаясь с Гогеном). Поль, ста­рина... Гоген. Э...

Эмиль. Как я рад снова слышать зна­менитое гогеновское «э»! Гоген. Приехал на осеннюю выставку. Что новенького в Париже? Эмиль. В верхах идет страшная борьба за власть.

Гоген. К чертям, к чертям, пусть бо­рются. В искусстве как? Эмиль. Все то же торжество мнимого над подлинным. Разные проходимцы вро­де де Гру... кстати, ты слышал о нем? Гоген (глядя * на Анну, рассеянно). О ком? Э... Эмиль, одолжи мне, пожа­луйста, свою жену. В качестве натуры,








разумеется.

Бросив на него уничтожающий взгляд, Анна уходит.

Эмиль (смущенно). Не шути так, Поль. Я люблю Анну.



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет