Святослав логинов



жүктеу 2.24 Mb.
бет19/20
Дата03.04.2019
өлшемі2.24 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

* * *


   Так и ползли, на судьбу не жалуясь, радуясь, что места пошли сухие, и не думая, что Тверь стоит на окраине огромнейших болот, питающих истоки Волги, а само название «Москва» в переводе со старых угорских языков означает «болотистая речка». И таким манером заехали в Ярославскую область.

   Оно бы и ничего, Ярославль тоже граничит с Москвой, и Волгу удалось форсировать, правда не в Кашине, а в Угличе – криминальной столице русского царства времён богобоязненного Фёдора Иоанновича.

   Места были свои, лесные, только древнеславянский протяжный говор, где до сих пор слыхать отмершие гласные ер и ять, сменился бойкой ярославской скороговоркою с проглатыванием всех, кажется, букв, что отмерших, что живых. И ласковое новгородское «жаланненькой» сменилось на такое же ласковое, но куда более краткое «милок».

   – Далёко, милок, едете?

   – В Москву.

   – Ишь, куда… Токо так вы к Москве не попадёте. Тудой дорога к Ростову.

   – Нам говорили, можно и так…

   – Можно то можно, токо осторожно. Поезда ходят хорошо, а вашей машине неделя ходу.

   – Ладно, разберёмся. Переночевать то у вас есть где?

   – Не знаю, милок, что и сказать. Эт' дело такое, многие боятся. У Нинки можно бы, тока у ей мужик параличный лежит, расслабило его. А сын в запое. Трактор купил, вот и обмывает, месяц уже. Сейчас и вовсе кудой то убрёл, так что Нина вас не пустит. Вот у Васи Фёдорова можно, ён разведённый, живёт один, ему бояться нечего. Жена в Киеве осталась, и дочка взрослая. Прежде то Вася офицером был во флоте. А спился, водка его сборола. Их на Севере как зашлют на дальний остров на всю зиму, то им и делать нечего, как водку пить. Вот и спортился мужик. А так ён добрый, вы ему бутылочку поставьте, и ён пустит.

   – Не е, мы сами не пьём и бутылочки у нас нет.

   – Тогда и не знаю…

   – А у вас то можно?

   – Ой, что вы! Я боюсь, да и места в избе нету…

   Юра хотел сказать, что уж их то бояться не надо, но потом вспомнил про досрочно освобождённого Саню Голубева (сбитые костяшки на кулаке ещё не вполне зажили) и не стал настаивать. Народ по деревням живёт пуганый, незачем пугать его сильней.

   – Нам бы хоть на сене пристроиться, – попросил Богородица.

   – Так эт', милки, сколько угодно! – сразу оживилась старушка. – Вона сараи за деревней – выбирай любой. И тоголетнее сено есть, и свежее… И хорошо там, никто не потревожит!

   – Поехали, – обречённо сказал Юра, которому очень не хотелось ночевать на улице. Ночи уже были прохладные, хотя если зарыться в сено как следует, то утренник пройдёт незамеченным.

   Подъехали к сараям, выбрали тот, что с сеголетним сеном. С виду сено было одинаковым, но запах сразу сказался.

   – Ты на бабку то не серчай, – сказал Богородица. – Откуда ей знать, что мы за люди?

   – Я и не серчаю, но всё равно обидно. Кинули куртки на сено, достали немудрящую снедь, приготовились ужинать. Почему то вдруг подумалось, что поприелся за последние два месяца копчёный сыр и частик в томате. А спецовка и цивильный костюм, такие жаркие в июне, даже в первые августовские ночи уже не кажутся надёжной защитой.

   Нет, решимость доехать и повидать Москву ничуть не уменьшилась, просто тоска взяла, что опять никто не пустил переночевать. В прошлые века народ как то ходил по земле и не пропадал подчистую. Конечно, тогда всяких постоялых дворов было побольше, чем сегодня колхозных гостиниц, но ведь и в избы пускали. И куда растратилось знаменитое русское гостеприимство? Каждый сам по себе, каждый сам за себя, один Богородица за всех. Потому и бродит по миру бомжом.

   – Эй, милки? – раздался снаружи голос давешней негостеприимной бабки. – Как вы там, живы? Нате, я вам покушать принесла.

   Всё таки мало надо для счастья! Горячая картошка, зелёный лук и благоухающее жареными семечками подсолнечное масло. Самые прекрасные русские ароматы. Навязшую в зубах рекламу: «Запах еды, а не масла!» – иначе как вражеской диверсией нельзя назвать. Какой может быть запах еды без масла? Тогда уж лучше касторкой картошку поливать, тоже пахнуть не будет.

   Когда сидишь над миской, источающей картофельный пар, совершенно невозможно поверить, что каких то двести лет назад ничего этого на Руси не было. Лопали пареную репу, гороховую и ячную кашу с конопляным маслицем. Крестьянин Бокарёв, что первым среди людей отжал масло из семян подсолнечника, двести лет назад уже родился, но бегал без порток, в одной рубашонке. А впереди ещё были картофельные бунты и злое прозвище «чёртово яблоко», данное административно вводимой картошке. Недаром сказано: «Насильно мил не будешь». И в то же время тот же народ объявил: «Стерпится – слюбится». Кто то подумает: «Неувязка!» – а на деле никакого противоречия нет, есть правда жизни. Холоп опричных времён в нынешней стране Россию, поди, и не узнал бы, а она та же самая. И сколько бы ни стонали профессиональные плакальщики о гибели русской земли, «Сникерсом» Русь не задавишь – она и не такое видывала.

   Столь возвышенные мысли рождает запах горячей картошки с подсолнечным маслом.

   Отдаривать бабку Нюшу было нечем, так что поблагодарили на словах и устроились на сене, пообещавши, что огня жечь не будут.

   – Мы и не курим, – пояснил Богородица, – прежде случалось, а теперь бросили. И без того на земле дышится трудно.

   – Эт' хорошо, – похвалила хозяйка, – а вот Васенька, сосед мой, с этим беда… Как выпьет, то ляжет в постелю и давай дымить. За два года у него трижды тюфяк горел. Я уж его ругала ругала!.. Сам сгоришь – туда тебе и дорога, так ведь и нас спалишь заодно! А ён смеётся, охальник, ничем его не прошибешь. Ён младшенький в семье был, балованный и потому неслух. Теперь уж от семьи никого не осталось, а баловство осталось. Вот ведь как бывает.

   – Совсем никого? – спросил Богородица.

   – Сестра есть, старшая, в нашей же деревне. Вася то, как его жена выгнала, приехал и в мамином доме поселился. А у Маши, сестры евонной, свой дом на том конце. Только они друг к другу не ходят; пьёт Васенька сильно. Пенсия у него большая, денег девать некуда.

   – А маленькая была бы, так он и пить бы бросил?

   – Ещё больше бы запил! – убеждённо произнесла бабка. – Пьют не от денег, а от баловства. Я ж говорю, пороли его мало. У нас про куряжек такую сказку говорят:

   Поехали старик со взрослым сыном рыбку ловить. Выгребли посредь озера, сидят, ловят, и захотелось им покурить. Отец покурил, на окурочек поплевал и в кисет спрятал, а сын – в воду бросил. Тут от старик как даст ему подзатыльника!

   – За что, папаня? А старик отвечает:

   – Ты что, пожар хочешь устроить?

   – Какой пожар посредь озера ? Я же в воду кинул!

   – Да ? Вот ты так приобыкнешь окурки непогашенными кидать сначала в воду, а там и в сено кинешь. Вот тебе и пожар!

   Слушатели покивали сказке, потом Юра повторил:

   – У нас никаких окурков не будет, некурящие мы.

   – Тогда спите спокойно, – старуха забрала опустевшую миску, распрощалась и уковыляла в свою избу.

   Спать устроились там же, где ужинали: зарылись в сено – и все дела. Только что были люди, и вот уже сарай пуст, лишь глухие голоса доносятся из глубины:

   – А хорошую сказку рассказала хозяйка…

   – Хорошую то хорошую, да кто ж её слушает? Как кидал народ незатушенные хабарики, так и кидает. Особенно в городе.

   – Верно. В городах народ избалованный. Привыкли на мостовую что ни попадя бросать, мол, не загорится. А что сами среди грязи живут, о том они не думают. Когда кругом тебя мусор, то и в душе мусор. А с грязной душой чисто не проживёшь.

   – Можно подумать, асфальт им вместо пепельницы кладут. Ничего не ценят. Свежий асфальт – красивый, гладкий, чистый, прямо душа поёт. А через день глянешь – всё загажено. Одно слово – гады.

   – Не сердись, это они не со зла, просто учили их не тому, что надо. Сейчас детям сказок никто не рассказывает, а только по книжкам читают. «Колобок, колобок, я тебя съем!» – вот они и гоняют всю жизнь за колобками, кто больше съест. Всю землю упаковками усыпали от съеденных колобков. И на душе у них тот же упаковочный мусор, хоть дворника с метлой запускай.

   – Ага! На уме – фантики, в сердце обёртки. Тебя послушать – не люди кругом, а мусорные урны ходят… Не, тут не в грязи дело, а просто народишко пустой. А что грязь кругом, так свинья грязи найдёт. Пороть их надо было больше, а не сказки рассказывать.

   Голоса доносятся неразличимо, а прислушаешься – сразу понятно, кто какие слова сказал.

   Беседа затихла сама собой, спор сменился дружным похрапыванием.

   Сон Юре приснился скверный. Снилось, будто бы спит он на сеновале, но не в далёкой ярославской деревне, а в родной Найдёнке, куда ни с того ни с сего прикатили на иномарках «новые русские» и среди них – битый Саня Баклан. Незваные гости шумят без толку, тревожа старух, которые не спят давно, но света зажечь боятся, чтобы не привлечь ненужного внимания. Дрожат за огороды: а ну как понаехавшие выкопают всю картошку и увезут на своих «мерседесах»? А городским до картошки дела нет, они празднуют что то своё, новорусское. Изоравшись вдоволь, принялись фейерверк пускать; ракеты с сухим треском рвутся в тёмном небе, рассыпая цветные искры. Никак день рождения у кого или очередное досрочное освобождение…

   От злости Юра даже проснулся и с полминуты лежал, прислушиваясь к характерному салютному треску, который и впрямь раздирал ночную тишь.

   Кому понадобилось палить из ракетниц в здешней то тмутаракани?

   С кряхтением Юра выбрался на волю, проваливаясь по колено в свежее, неулежавшееся сено, подошёл к выходу из сарая, выглянул наружу. Пляшущие отсветы играли на верхушках посаженных вдоль деревенской улицы берёз и старых дубов. Горел один из домов – никак тот самый, в котором, по словам вчерашней бабушки, обитал спившийся офицер Северного флота.

   Накаркала, старая!

   Юра метнулся обратно в сарай, принялся на ощупь искать сапоги.

   – Манька, вставай! Пожар!

   Слово это не способно разбудить разве что мёртвого. Богородица взвился из сенных глубин, словно его прижгло пламя близкого пожара. В руке уже светился фонарик, обе пары сапог разом нашлись, путешественники споро обулись (безумие бежать на пожар босиком, без обуви только сам покалечишься и никому не поможешь) и помчались туда, где с весёлым хрустом плясало пламя.

   Легко сказать – помчались… Бежишь, а ноги подкашиваются, в животе противно тянет и хочется повалиться набок, забиться в бурьян. Ведь не смотреть торопишься, не глазеть, любопытствуя, ты здесь единственный человек в силе… Пожарные когда то ещё приедут, и от тебя зависит судьба людей, только что кормивших тебя картошкой с зелёным луком.

   Надо бы кричать всполох, людей будить, а горло перехвачено, и сил едва хватает, чтобы не остановиться, а ковыляющей побежкой через огороды торопиться навстречу беде.

   От деревни наконец донёсся женский крик:

   – Горим!..

   Юра перевалился через плетень и очутился на улице возле погибающего дома. Окна жарко светились, стёкла уже вылетели, и языки пламени торопливо лизали бревна стен. Крыша в одном месте лопнула, взрывающийся шифер с салютным треском разлетался во все стороны.

   А ведь там, в самом полымени, человек… незнакомый спившийся зимовщик Васька, капитан лейтенант Северного флота… Значит, бросаться туда… на верную смерть?..

   Юра подбежал к крыльцу, рванул дверь. Должно быть, именно этого толчка недоставало, чтобы внутренняя дверь, ведущая в сени, сорвалась с петель и изнутри ударило вихрящееся пламя. Юра отшатнулся, как ошпаренный. Хотя почему «как»? Опалило, что свинью паяльной лампой.

   – Назад! – закричал откуда то Богородица. – Сгоришь, дурак! Соседние дома спасай!

   Сам Богородица уже тащил лестницу, приставил её к дому хлебосольной, хотя и негостеприимной бабки и споро полез наверх. Потом сообразил, что без воды на крыше делать нечего, и ринулся на поиски ведра. Юра метнулся ко второй избе, соседствующей с горящим домом. Приставная лестница обнаружилась здесь же, на крюках, вбитых в стену. Пока снимал драбину с крюков, из за угла показалась хозяйка, женщина крепкая, хотя и преклонных годов,

   – Ой, лишенько!.. – голосила она, – Ой, беда!

   Впрочем, в руках у неё было ведро с водой, так что наверх Юра полез во всеоружии. Размахнулся, плеснул на дранковую крышу, уже горячую от близкого пламени. Вода скатилась, смочив ничтожно малую часть кровли.

   – Ковш дай! – закричал Юра. – Из ковша надо плескать, так никакой воды не хватит!

   Спустился, зачерпнул воды из пристенной бочки, снова полез наверх. К тому времени старуха притащила ковш, и Юра уже не тратил воду впустую, а зачерпывал и плескал широкими движениями, стараясь смочить как можно большую поверхность. Горячая дранка курилась паром, осколки шифера, летящие из огня, с тонким визгом ударялись в мокрое. Почему то ещё ни один осколок не клюнул самого Юру.

   Пламя поднималось столбом, уже ничем не сдерживаемое. Треск, хруст… Огненный великан пережёвывал добычу: дом и человека, час назад жившего в этом доме. Близкое пламя прожигало одежду, терпеть становилось невмоготу, и очередной ковш Юра вылил себе за шиворот. Вода оказалась горячей, видимо, хозяйка, исчерпав бочку с дождевой водой, принялась таскать воду из котла топившейся с вечера бани.

   Ещё несколько человек, все как на подбор немощные, показались из темноты. Пожар разбудил уже полдеревни. Разноголосый бабий вой прорывался сквозь хруст пламени.

   – Богородица, пронеси! – голосила какая то старушка, вздымая к ночному небу икону Неопалимой купины.

   – Воду таскай, – орал в ответ Богородица, – тогда и пронесу!

   Крыша погибающего дома рухнула, взвихрив тучу огненных галок. По счастью, ветер понёс их не на дома, а в сторону огородов.

   Вниз Юра старался не глядеть; теперь, когда крыши не было, сверху просматривалась внутренность горящего дома, и Юра боялся увидеть среди пламени человеческую фигуру. Хотя, если хозяин остался в доме, ему уже всё равно. А вот соседний дом надо спасать во что бы то ни стало. Если огонь охватит дранковую крышу, галок и головней вдоль деревни полетит столько, что остальные дома будет уже не спасти никакими силами. К тому же, по рассказам вчерашней бабки, в этом доме, в десяти метрах от полыхающей смерти, лежит парализованный старик, которого, ежели сено на чердаке займётся, живым вытащить не получится.

   Рухнула дворовая крыша, новый столб горящего мусора взвихрился в небо.

   – Трактор, батюшки, трактор сгорит! – закричала хозяйка. – Люди добрые, да помогите же!

   Куда там – помогите… Бросишь оплёскивать крышу, сгорит уже не трактор, а вся деревня, так что и горевать по трактору будет некому.

   Ведро в одной руке, ковш в другой, размах пошире, чтобы вода долетела до самого конька. Внизу занялся штакетный заборчик, идущий вдоль дороги.

   – Забор ломайте! Огонь по забору идёт! – предупреждающе закричал Юрий.

   Богородица, которому достался дом с шиферной крышей да ешё и стоящий за ветром, спрыгнул на землю, подбежал к забору, двумя ударами ноги перебил пряслины, поволок дымящийся с одного краю пролёт на дорогу– Эх, до чего легко ломается, что так трудно строилось!

   – Мишку мово не видали? Мишка пропал! – причитала какая то старуха.

   – Трактор сгорит!.. – голосила другая.

   – Пожарку вызвали? – запоздало вопрошала третья.

   – Вовку разбудите, пусть ток выключит. Ток в огонь идёт – всех поубиват!

   – Нету Вовки, может, и сгорел уже. Они вечор вместе с Васькой пили!

   – Мишка то мой где? Ён ведь тоже вместе с ними пил! Ой, тошнёхонько!

   – Трактор то, трактор отогнать надо!

   Каждый орал о своём, и все вместе суетились по муравьиному, подтаскивая в вёдрах воду, сбивая огонь, вздумавший пройти сухим прошлогодним бурьяном, которым зарос неухоженный Васькин огород… И поваленный заборчик разнесли по штакетинам, и видно было уже, что соседние дома отстоять удастся, а вот дровяной сарай обречён, а значит, обречён и стоящий вплотную к нему трактор, который, как говорят, ещё и обмыть толком, не успели.

   Юра хотел кликнуть Богородицу, чтобы подменил его на дранковой крыше, покуда сам Юра попытается отогнать злосчастный «Беларусь», но тут увидал такое, что и кричать позабыл.

   Белея, словно призрак, к сараю двигалась странная фигура. Сухой высокий старик в одном исподнем деревянно шагал, помогая себе ухватом и длинным печным сковородником.

   – Лёша, ты то куда? – но бабьи визги уже не могли остановить вставшего с постели паралитика. Он дошагал к трактору, отбросил свои удивительные костыли, легко, привычным движением впрыгнул в кабину. Дизель застучал с ходу, словно ждал этого мгновения. Калеча грядки, трактор прокатил по огороду и, отъехав метров на пятьдесят, остановился. Белая фигура в кабине не двигалась.

   – Лёшенька!..

   Со стороны дороги замигали синие огни, завыла сирена, из темноты побежали коренастые фигуры в касках, приехавшие споро развернули брандспойты, толстые струи воды ударили в крыши соседних домов, и Юра со своим ковшиком разом стал не нужен.

   Теперь можно просто бродить, растирать по лицу насевшую сажу, бессмысленно что то говорить и слушать чужие бессмысленные разговоры. Сразу оказалось, что неведомые Мишка и Вовка, которых так не хватало на пожаре, вовсе не сгорели, а преспокойно дрыхли у себя, но не в избах, а на сеновалах, и продрали заплывшие глаза, только услышав вой сирены. Так что отделалась деревня малой кровью: на пожарище предстояло искать одного Васю.

   Заливать догоравший дом пожарные не стали, лишь занявшийся было дровяник окатили в две брандспойтные струи и обрушили внутрь остатки дворовой стены, чтобы огонь не вздумал распространяться дальше.

   Юра и Богородица помогли вытащить из трактора параличного Лёшку. Бывший тракторист пытался что то сказать, но звуки получались нечленораздельные. Сам идти он, разумеется, не мог, в дом его пришлось нести на руках.

   На газике приехал милиционер дознаватель и местная депутатша. Набежали ещё какие то люди; оказывается, на том краю деревни, за пригорком, и не заметили, что соседи горят.

   Теперь все ругали Ваську, чьи косточки дотлевали под слоем жаркого угля.

   – От, всё дрова колол, полный сарай оклал, на два года, грит, хватит! На вот, получи, и без дров огня хватило, никакого крематора не надо!

   – Говорила ему, дураку, не кури в постели. Как же, послушает ён! Ну, уж теперя накурился, дыму наглотался досыта…

   Едва ли не последней приковыляла с того конца Васькина сестра. При ней и разговоры притихли, с Васькой все были в родстве, но Маша то ему родная. Растерянным взором смотрела Маруха на то, что осталось от материного дома.

   – Ой, Васенька, – не произнесла, а словно пропела она, – да что ж ты наделал? С маменькой встретишься, спросит мама: как моим добром распорядился? Ты то ей и скажешь – всё тебе, мама, принёс, ничего людям не оставил…

   – Что ж это они? – шепнул Юра Богородице. – Человек ведь погиб, а они о дровах да о наследстве…

   – Как обучены, так и горюют. Ты не на слова смотри, а в душу. А слова – звук пустой, сотрясение воздуха.

   Бойцы начали наконец заливать и само пожарище. Двое, вооружившись баграми, растаскивали обугленные брёвна, милиционер расспрашивал, где стояла у владельца кровать и где именно следует искать, не осталось ли от погибшего хоть что то, позволяющее документально констатировать смерть. Люди, только что объединённые общей опасностью, разделились на тех, кто занят делом, и зевак.

   – Ехать бы отсюда… – тихо попросил Богородица.

   – Погоди, – остановил напарника Юра. – Следователь ещё опрашивать будет. Нельзя сейчас уезжать. Хорошо хоть не майор Синюхов по тревоге прикатил, а то неприятностей не обобрались бы.

   – Синюхов вроде бы в Новгородской остался.

   – Как же, остался… Он у нас вездесущий и без пяти минут всемогущий.

   – А по моему, так обычный мент…

   – «По моему» да «по твоему» – через чёрточку пишется, а «по евонному» – как ему захочется. Захотел бы к нам докопаться, так и в Ярославской бы достал.

   Народ вокруг коптящего, выгоревшего пятна заволновался, сгрудившись плотнее.

   – Никак нашли беднягу, – сказал Юра. – Пошли, посмотрим.

   – Я такого в жизни насмотрелся, – Богородица покачал головой и присел на выпирающий из земли камень. – А ты иди. Зрелище больное, но поучительное.

   Юра кивнул и пошёл к пожарищу один. Ничего поучительного он там не увидел. Пожарный разгребал штыковой лопатой угли, а остальные высматривали, что он выкопает.

   – Вон вроде кость торчит, – произнёс копавший, остановившись на минуту. Народ подался было вперёд, но когда боец попытался вытащить находку, она немедленно рассыпалась.

   – Вот, Васенька, – констатировала Маруха, – разнесёт тебя ветром, что и хоронить нечего будет.

   – Туда копай, – приказал милиционер, прикинув расположение кости. – Если что и уцелело, то там.

   – Нашёл, – почти сразу отозвался боец. – Вот он куда забился…

   Осторожно поддев лопатой, он поднял чёрный, бесформенный ком. Следователь подставил найденный среди углей покорёженный тазик, находку перевалили туда и склонились над ней.

   – Точно, он! Вот позвонок торчит, а это никак бедренная кость. Жопень нашли, чем думал мужик при жизни, то и уцелело.

   – Ой, Васенька!.. – заныла сестра.

   – Патологоанатому будет в чём покопаться, и ладно, – сказал следователь. – Заливайте, что тут осталось, я покуда показания отберу да поедем.

   Заносить Юру в протокол следователь не стал; человек посторонний, понадобится – где его искать? – а дело чистое, пожар не криминальный. На всякий случай записал данные в книжку, а в протокол внёс только местных жителей.

   Покуда старухи по одной забирались в милицейский газик, остальные продолжай и судачить. Вопрос теперь стоял о похоронах.

   – Гробик попросить маленький сделать, как для младеня. Пахомов сделает, я знаю. Костюмчик у меня есть, Васин и был, токо мал оказался, обувку куплю новую, в гробик сложу аккуратненько, а Васину костку в холстиночку заверну и сверху положу. Так оно и хорошо получится.

   – Костюм то ему зачем? – спросил Юра, перед глазами которого стоял обугленный кусок мяса, оставшийся от бывшего капитан лейтенанта.

   – А как же ён на том свете – голышом будет?

   – Ежели он в рай попадёт, там ему казённое выдадут, а если в ад, то и это отнимут.

   – И пускай отымают, а я всё сделаю как надо.

   Последненький ён у меня, больше братьев не осталось.

   Так вот, всухую, без слезиночки оговаривали посмертную судьбу ушедшего. Депутат объясняла про страховку, а больше никакого наследства от Васи не предвиделось, разве что обрубленный провод, подводивший электричество к сгоревшему дому, кто то из присутствующих свернул в кольцо и вручил новой хозяйке. Вряд ли родная дочь приедет из Киева оспаривать права на десять метров алюминиевой проволоки.

   К огорчению старух, оставшийся от Васи кусок следователь забрал с собой, в криминалистическую лабораторию. Уехали пожарные, укатила депутатша, последним отбыл следователь. Теперь деревне предстояло жить, как будто ничего не случилось. Ещё день пожарище будет куриться тяжёлым паром, а народ ковыряться в горелом, пытаясь сыскать ещё какие останки, а потом и впрямь всё забудется, только Маша будет безуспешно требовать возвращения Васиной костки, которую никто, разумеется, не повезёт из областной криминалистической лаборатории в родную Васину деревню. И заказанный детский гробик останется бесполезно рассыхаться на чердаке Машиного дома.

   Начали собираться и Юра с Богородицей. На прощание их накормили как следует, горячим. Можно было бы и в баню попроситься, смыть гарь и копоть, ради такого дела хозяева спасённых домов наскоро истопили бы не успевшую остыть баньку, но путешественники не стали зря озабочивать хозяев. И без того неловко слушать благодарности и похвалы. Эка заслуга – прибежали на пожар. Тут и впрямь любой поступил бы так же. Уже перед самым отъездом к ним подошла Маруха, протянула скомканную десятку:

   – Милки, если вы всё одно к Ростову едете, в Давыдове на час остановитесь, в церкви свечечку поставьте Николе Угоднику за Васеньку мово. Ён у меня грамотный был, в бога не верил, а всё пусть погорит свечка за грешную душеньку.

   – Мы, вообще то, на Переславль сворачивать хотели, – сказал Юра, – а оттуда к Москве. Там как, по дороге церкви есть?

   – Есть, как не быть, токо там не наш приход. Наша церква в Давыдове.

   – Так ведь бог то один, – сказал Богородица.

   – Бог, может, и один, а попы разные, – поправила старушка. – Помолиться в любую церкву зайти можно, а свечку ставить токо в своей. А хотя, чёрт ли с ней, ставьте в чужой, может, Васе и с неё полегчат. А я на неделе съезжу и в своей поставлю.

   С тем и отбыли, имея поручение поставить свечку за упокой души безбожника Васьки. Когда один безбожник за другого безбожника в чужой церкви свечу ставит, неужто бог мимо такого дива молча пройдёт? Полегчает сгоревшему Васе в горящем аду, не может быть, чтобы не полегчало.

   Отъехали на несколько километров, остановились на берегу речки и принялись мыться диким образом. Ильин день давно позади, вода в речке холодная, но покуда терпимо.

   – Манёк, – позвал Юра, смыв с головы мыло, – глянь, у меня не клещ, часом, за ухом впился? Болит что то…

   – Какой сейчас клещ? Не время клещам, – заключил Богородица, тщательно исследовав Юрино ухо. – Ожог там у тебя.

   Надо же, достал таки его осколок раскалённого шифера! А сперва Юра и не почувствовал ничего, и только теперь пораненное место заболело. Так и деревенька – по настоящему ещё ничего не почувствовала. Не стало Васи Фёдорова – и что с того? Меньше будет на деревне пьяного шума. А что улица зияет ещё одним пустырём, так нам не привыкать. Вот только зияние это и тишина грозят обратиться могильной пустотой и тишью. И картографы завтрашнего дня поперёк всех русских земель сделают краткое примечание: «нежил».

   Простирнули одежду, натянули на себя мокрое, благо что солнышко палит, двинулись в путь.

   – Эх, – произнёс Юра, пристально глядя перед собой, – что ж они делают, дураки? Ведь пропадём за такой жизнью. В городах это ещё не так заметно, а того не понимают, что город без деревни не проживёт, канадцы нас не век кормить будут. Третий месяц еду и всё жду: должна же где то быть настоящая жизнь. А навстречу такое попадается, что глаза бы не смотрели. Может, зря ты, Манёк, по Руси ходишь? Может, тут уже спасать нечего, осталось только страну в морг свезти? Чего молчишь, Манёк, а?..

   Богородица молчал долго, потом ответил:

   – Правильно спрашиваешь. Вот так посмотришь на мир, поневоле нехорошие вопросы рождаются. Я и сам надеюсь, что за каким то поворотом окажется вдруг замечательная жизнь, такая, которой не стыдно. А жизни этой всё никак не встречается.

   – Чего тебе то впустую надеяться, ты же говорил, что всё знаешь.

   – Знаю, а всё равно надеюсь.

   – Что то я не понял… Так есть она или нету?

   – Хороший ты человек, Юра, – произнёс Богородица после нового молчания, – но надежда у тебя всё таки послабже моей. Ты уж не сердись, но я тебе правды не скажу.

   – Ладно тебе, – сказал Юра чуть обиженно. – Это ещё посмотреть надо, кто из нас сильнее на лучшее надеется. А впрочем, не хочешь – не говори, я и без тебя знаю, что если не сейчас, то когда нибудь всё станет как надо. Русский человек до конца никогда не издохнет. Чтобы такую простую штуку понять, всеведущества не нужно. Так что запевай народную!

   – Вот это всегда пожалуйста:

   Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Звёздные огни аэродрома…

   А дом и впрямь далеко, и вернуться к нему можно только неезженой дорогой, если, конечно, хочешь, чтобы когда нибудь всё стало как надо. Главное, не сворачивать с выбранного пути и надеяться на лучшее, даже когда умерла последняя надежда.

   Надежда – мой компас земной, А удача – награда за смелость, А песни – довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось!


   ГЛАВА 11 ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

   Широка страна моя родная Народная песня


   Места пошли не то чтобы голые, просто поля стали пошире и лес посветлей. Это в Новгородских краях можно сутками бродить по чашобе и человечьего жилья не сыскать. Плутают не только приезжие, но и старожилы, которым, кажется, каждая кочка должна быть знакома.

   – У самого дома блудила блудила… Знаю, что рядом, а места не признать! Уж я так наругалась, всех богов оскопила. И где меня чёрт кружил, до сих пор не пойму.

   На юге тоже можно заблудиться, а всё лес уже не тот. Хотя, казалось бы, какие тут юга? Знаменитый чащами Муром, не говоря уже о Тамбове с его волками, поюжнее будет. Увы, посведены заповедные Муромские леса, прорежены так, что не узнать. Иного гринписовца послушаешь, так хоть вешайся; вообще, говорят, ничего не осталось. Впрочем, есть и добрые вести: пьяненький мужичок на рынке рассказывал, будто бы в один прекрасный день бригада лесорубов сдала делянку прям таки идеальную, словно не вырубка это, а полянка лесная. Лесники поморщились и говорят: «Хотите ломаться – дело ваше, но штраф мы оформим на полную катушку». Мужики ругаться не стали, пожали плечами, будто бы так и надо. А через день возле лесничества остановились три навороченных джипа, вылезли оттуда навороченные бритоголовые мальчики и такого наворотили, что не приведи судьба. Доходчиво и очень больно объяснили мелкому лесному начальству, в чём его обязанности состоят. Получать, мол, будете не по сорок пять, а просто по пять рублей с куба, и чтоб к весне на делянках молодые сосенки зеленели. А иначе снова приедем и по второму разу объясним для тех, кто с первого недопонял.

   Разумеется, у простых лесорубов такой крыши не бывает, просто среди лесопромышленников нашёлся вменяемый человек, понявший, что бизнес его может быть прочен, если деревья не только валить, но и сажать. В противном случае в лесокомбинаты средства вкладывать не имеет смысла. Остатки можно и на старых пилорамах докромсать.

   Правда, нет – кто скажет? Пьяненькому мужичку веры не больно много, а где трезвого взять? Русский человек, если пить бросает, немедля хочет правды взыскать, а взыскующему правды веры ещё меньше, чем пьяному. Вот когда увидим на делянках сабанный плуг, а ещё лучше – ряды посаженных сосёнок, тогда и поверим. А покуда хотя бы мечтой потешимся. Где ты, бритоголовый защитник, – не всё ж тебе невинных бить, побей разок и виноватого.

   Так или иначе, асфальтовый каток упрямо двигался на юг, и Москва, казалось, уже за ближайшим холмом. Ещё одно усилие, и вальцы примутся трамбовать брусчатку Красной площади. Простым машинам въезд туда запрещён, а катку почему бы и не проехаться? Это же спецтранспорт, поди определи, зачем его пригнали? Может, власти стоянку для кремлёвских автомобилей вздумали устраивать возле Спасской башни, а для этого нужно заасфальтировать устарелую брусчатку. С них, с властей, станется. Один Синюхов мог бы заподозрить неладное, но непреклонный подполковник, по всему судя, остался в Новгородских краях, а путешественники, чиркнув по краю Ярославщину, въехали во Владимирскую область. До Москвы оставалось меньше двухсот километров.





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет