В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет11/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   28

§ 2. Детерминация


Категория детерминации также связана с некоторыми специфическими особенностями существительного – а именно, с его способностью обозначать конкретного носителя свойства (или совокупности свойств). Напомним, что имя само по себе лишь выделяет некоторый класс объектов, но элементы этого класса остаются недифференцированными, лишенными индивидуальности: на странице словаря слово камень обозначает любой (или все) камни. Между тем, в реальной ситуации использования языка постоянно возникает потребность как-то отличить один из элементов данного класса от других, иначе говоря – соотнести название свойства с одним или несколькими его конкретными носителями. Именно эту двойную функцию и выполняют в языке значения, входящие в семантическую зону детерминации: они «привязывают» свойство к его носителям (эта операция часто называется в лингвистике референцией) и «индивидуализируют» конкретных носителей данного свойства (эта операция называется актуализацией). Показатели детерминации при именной группе X облегчают адресату сообщения задачу установить, какой или какие из объектов, способных иметь имя ‘X’, имелся в виду говорящим.

Из сказанного следует, что значения детерминации являются абсолютно необходимыми для успешного общения и они должны присутствовать в любом языке. По-видимому, это так и есть; но, естественно, не в любом языке эти значения грамматикализованы: не в любом языке говорящий обязан, употребляя именную группу, сопровождать ее каким-то одним из небольшого закрытого списка показателей детерминации (они обычно называются артиклями). В языке с неграмматикализованной детерминацией в распоряжении говорящего имеется целый набор разнородных средств (лексических, синтаксических, морфологических), которыми он может пользоваться по своему усмотрению. Ср., например, противопоставление, выражаемое в следующей паре русских предложений:


(1) a. Работает солярий

b. Солярий работает


Предположим, что каждое из этих предложений является объявлением, висящим на стене здания. В случае (1a) адресату сообщается, что в здании имеется солярий (о существовании которого, как предполагается, адресат ничего не знает) и что этот солярий к тому же работает. В случае (1b), напротив, предполагается, что адресат знает о существовании солярия, и сообщается лишь то, что этот известный ему солярий (наконец) работает. Как можно видеть, говорящий по-разному оценивает возможность адресата отождествить объект, называемый словом солярий, и отражает результаты своей оценки с помощью различного порядка слов в предложении. В языке типа английского (где, в отличие от русского, детерминация грамматикализована) эти предложения различались бы в первую очередь артиклем (и, скорее всего, только им): в предложении типа (1a) был бы употреблен так наз. «неопределенный артикль», в предложении типа (1b) – «определенный артикль». И в русском, и в английском языке, конечно, те же значения детерминации могли бы быть выражены и не столь лаконично – например, с помощью дополнительных лексем, конкретизирующих инструкции, которые говорящий дает адресату для правильного отождествления объекта; в частности, предложение (1b) могло бы выглядеть как Наш солярий опять работает, где и наш, и (отчасти) опять являются лексическими указателями единственности и предполагаемой известности объекта солярий. Напротив, предложение (1a) при его распространении должно было бы выглядеть как У нас работает солярий: в случае предполагаемой неизвестности объекта в русском языке употребление притяжательных местоимений избегается.

Перейдем теперь к обсуждению тех значений детерминации, которые могут становиться грамматикализованными в языках мира. Одним из самых важных противопоставлений внутри этой семантической зоны является противопоставление двух типов употреблений существительных. При употреблениях первого типа существительное обозначает один или несколько конкретных объектов (в данном случае не имеет значения, известны ли эти объекты участникам речевого акта или нет). При употреблениях второго типа существительное X вообще не обозначает никакой конкретный объект: оно обозначает в целом класс объектов с именем X, не производя никакой внутренней «индивидуализации».

Первый тип употреблений обычно обозначается в литературе как референтные (наиболее распространенным английским термином является specific); второй тип употреблений – как нереферентные (англ. generic или non-specific).

Ниже в примерах из (2) слово человек употреблено референтно, в примерах из (3) – нереферентно.


(2) a. Я хочу видеть этого человека

b. Из дома вышел человек с веревкой и мешком

c. К вам приходил какой-то человек, пока вас не было дома

(3) a. Писателей интересует внутренний мир человека

b. Человек не может долгое время обходиться без воды и пищи

c. Будь человеком, верни мне второй том Мельчука


Принципиальное отличие употреблений типа (3) от употреблений типа (2) состоит в том, что первые не предполагают (и даже запрещают) для своей интерпретации использовать отличия одного человека от другого: они апеллируют к свойствам человека «вообще», любого (или эталонного) человека; именно поэтому ни к одному из случаев употребления слова человек в (3) нельзя задать вопрос какой? Это проявляется особенно ярко в употреблениях типа (3c), где человек выступает в предикативной функции, т.е. является чистым обозначением свойства (будь человеком обозначает, грубо говоря, ‘начни иметь свойства <настоящих> представителей класса людей’); употребления типа (3a-b) обычно называют родовыми (это понятие уже обсуждалось выше применительно к категории числа). Родовые и предикативные употребления составляют наиболее типичные контексты нереферентных употреблений.

Что касается референтных употреблений, то все они соотносятся с конкретными представителями данного класса объектов и предполагают апелляцию к каким-то индивидуальным свойствам этих представителей, позволяющим отличить их от всех остальных. Существенно, что ни адресат, ни даже говорящий не обязаны уметь абсолютно точно указать объект, который они называют с помощью референтно употребленного существительного; главное – что такой объект в принципе существует. Иными словами, по поводу референтного употребления всегда можно задать вопрос какой X? – но среди ответов на этот вопрос вполне допустим и «не знаю».

Дальнейшая классификация референтных употреблений как раз и производится на основе того, что знает говорящий о референте существительного X и как он оценивает аналогичные знания адресата. Если говорящий предполагает, что адресат не в состоянии правильно отождествить объект, то такие именные группы называются неопределенными; в противном случае они являются определенными. Показатель неопределенности предупреждает адресата о неизвестности референта – и часто является сигналом того, что следует ожидать от говорящего пояснений, ср. типичное начало текста: Вчера ко мне приходил один человек [неопределенность: ‘я знаю, а ты, я думаю, не знаешь, о ком идет речь’]. Этот человек... [определенность: ‘ты должен понять, что это тот человек, о котором только что шла речь’; как ни мало адресат пока о нем знает, но существенно, что этот тот же самый человек, а не какой-то еще].

Возможна и более детальная классификация типов определенности и неопределенности. Так, внутри неопределенности можно различать, например, так наз. слабую неопределенность (‘я знаю, а ты, думаю, не знаешь’ – ср. вчера один человек сказал мне, что...) и сильную неопределенность (‘я не знаю, и ты, думаю, не знаешь’ – ср. вчера какой-то человек подошел ко мне и сказал, что...; см. подробнее, в частности, Carlson 2003). Такие дополнительные различия, однако, чаще выражаются с помощью лексических или словообразовательных средств, чем с помощью граммем детерминации. Так, русские неопределенные местоимения с кое- обычно выражают слабую неопределенность (ср. Мне нужно еще кое-что сделать  ‘я знаю, что именно, но не считаю нужным сообщать’), а местоимения с  нибудь – сильную неопределенность (сделайте же что-нибудь!  ‘я не знаю, что, и мне безразлично, что именно’).

С другой стороны, внутри определенности полезным является различие так наз. текстовой (или прагматической) и ситуативной (или семантической) определенности. Определенность первого типа предполагает, что возможность правильно отождествить референт именной группы возникает у адресата непосредственно на основе сведений из предшествующего текста, сообщенных ему ранее говорящим (как в приведенном выше примере). Определенность второго типа основана на предположении о том, что адресат может правильно отождествить референт, и просто исходя из своих (общих с говорящим) знаний об устройстве мира. Семантически определенными считаются все уникальные объекты, т.е. имеющиеся в мире данного языкового коллектива в единственном экземпляре (например, солнце, луна, вселенная, столица, король и т.д., и т.п.); кроме того, семантически определенным оказывается объект, существование и единственность которого вытекает из соответствующей ситуации – так, при описании некоторого определенного дома семантическую определенность приобретают и такие типичные части этого дома, как крыша, дверь, крыльцо, веранда и т.п. – даже если они ни разу не были упомянуты в предшествующем тексте. Хотя текстовая и ситуативная определенность, как правило, выражается одним и тем же показателем (т.е. одним и тем же определенным артиклем), тем не менее возможны и случаи их формального различения. Особенно интересны в этом плане некоторые фризские и немецкие диалекты, где устойчиво функционируют два разных типа показателей определенности (Hartmann 1982; Breu 2008; указания на этот счет в Мельчук 1998: 141 не вполне точны). Наличие грамматического маркирования ситуативной определенности отражает, как считается, более высокую степень грамматикализованности определенного артикля. В системах, где грамматические средства выражения определенности находятся в начальной стадии формирования, ситуативная определенность, как правило, получает нулевое выражение (ср. характерные наблюдения в Breu 2008 по поводу верхнелужицкого языка).

Системы грамматического выражения детерминации в языках мира в целом можно разделить на два типа. В системах первого типа (они, пожалуй, наиболее распространены) основным является противопоставление референтных и нереферентных употреблений. Именно такие системы имеются в тюркских, иранских и многих африканских языках. В системах этого типа не всегда имеются специализированные морфологические показатели референтности и нереферентности; часто референтность передается с помощью других граммем (например, только у референтных существительных маркируются падежные роли или граммемы числа).

Интересный способ выражения референтности встречается в некоторых языках банту, где нереферентные существительные имеют особую форму префиксального (классно-)числового показателя – с так называемым аугментом, или дополнительной начальной гласной (ср. бемба i-ci-tabo ‘книга вообще [нереф]’ vs. ci-tabo ‘конкретная известная или неизвестная книга’ [реф]; см. Givón 1984: 61)41.

Другой тип грамматикализации детерминации менее распространен, зато гораздо лучше представлен в западноевропейских языках. «Западноевропейские» системы различают преимущественно определенность и неопределенность, с тенденцией трактовать и нереферентные употребления – в зависимости от контекста – как определенные либо неопределенные, не выделяя их в специальный формальный класс. Впрочем, иногда для выражения нереферентности используется «нулевой артикль»42, т.е. семиотически значимое отсутствие показателей определенности и неопределенности; эта стратегия особенно характерна для английского языка, но встречается и в других языках. Ср., в частности, в итальянском типичное и для других романских языков противопоставление двух объектных конструкций с сильно десемантизированным глаголом fare ‘делать’: например, с существительным camera ‘комната’ имеется «артиклевая» конструкция far la camera ‘убирать (свою) комнату; прибираться’ и «безартиклевая» far ca­mera ‘снимать комнату’. Во втором сочетании существительное употреблено нереферентно, обозначая не конкретный объект, а, так сказать, способ проживания в городе (в съемной комнате, а не в собственном доме и т.п.). Характерным примером нереферентной безартиклевой конструкции может служить также немецкое Zeitung lesen ‘читать газеты; заниматься чтением газет’, которое обозначает скорее тип занятия и требует родовой интерпретации объекта: в немецком эта интерпретация достигается отсутствием артикля, а в русском переводе – скорее, множественным числом существительного (в немецкой конструкции употребляется форма единственного числа).


Следует отметить, что в языках мира имеется особое морфосинтаксическое средство, часто используемое для выражения нереферентности имени, но не относящееся к области именной морфологии в узком смысле и поэтому обычно не рассматриваемое в ряду показателей детерминации. Речь идет о конструкциях с инкорпорацией глагольного аргумента. Как известно, при инкорпорации глагол и именная группа образуют единую в морфологическом отношении словоформу (т.е. сложное слово) – или, другими словами, именной аргумент глагола полностью или в значительной степени утрачивает синтаксическую автономность. Этот процесс может сопровождаться либо буквальным «внедрением» именной основы в морфологическую структуру глагольной словоформы, либо просто образованием тесного морфосинтаксического единства имени и глагола, при котором имя плотно примыкает к глаголу и утрачивает все или многие словоизменительные показатели. Первый тип обычно описывается под названием «сильная» инкорпорация и представлен, главным образом, в чукотско-камчатских, юто-ацтекских и ряде других языков43. Второй тип известен как «слабая» инкорпорация, называемая также «noun stripping» или «конструкцией с неоформленным именем» («bare noun»); это явление представлено гораздо более широко – в частности, в иранских, алтайских, австронезийских и многих других языках; приведенные выше немецкий и итальянский примеры близки именно к этому второму типу конструкций. По мнению большинства исследователей, занимавшихся этим своеобразным морфосинтаксическим феноменом, основная семантическая функция именной инкорпорации и близких к ней конструкций – это как раз превращение референтного аргумента в нереферентный: отличие конструкций вида мы пасём оленей от инкорпорированных конструкций вида мы оленепасём (≈ ‘мы – оленьи пастухи’) состоит в том, что вторые обозначают только типичное занятие, предполагающее родовой объект и не позволяющее конкретизацию его свойств. Нередко семантика инкорпорированного имени претерпевает и более сильное преобразование – так что фактически происходит семантическое опустошение имени и оно превращается, например, просто в показатель неопределенного объекта, примыкая, тем самым, к средствам выражения имперсонала (см. Гл. 5, 4.3).

Подробнее о семантике именной инкорпорации в разных языках (одно из первых описаний которой было предложено еще Вильгельмом фон Гумбольдтом; ср. также классическую работу Сепир 1911) см., в частности, Недялков 1977, Mithun 1984 и 1986, Kozinsky et al. 1988, Муравьёва 1994b и 2008, McGregor 1997, Gerdts 1998, Mithun 1999: 44-47, Mithun & Corbett 1999, Nedergaard Thomsen & Herslund (eds.) 2002, Dobrovie-Sorin et al. 2006 и мн. др.


Из всего сказанного следует, что частое в лингвистической литературе отождествление детерминации с противопоставлением по определенности / неопределенности не совсем точно и происходит под имплицитным влиянием западноевропейской модели. С универсально-типологической точки зрения как определенность, так и неопределенность являются частным случаем референтности, а иерархически доминирующее противопоставление по референтности / нереферентности имеет гораздо более важное значение.
Показатели детерминации (артикли) часто выступают в виде клитик, а не аффиксов, т.е. являются аналитическими; аналитичность показателей детерминации может сопровождаться их неполной грамматикализованностью – в частности, контекстной вытеснимостью разного типа (Гл. 1, 3.4). Аналитические артикли бывают как проклитическими, так и энклитическими. Проклитические артикли характерны для большинства европейских языков: итальянского, французского, иберо-романских, английского, немецкого, нидерландского, греческого, венгерского и др. Энклитические определенные артикли свойственны прежде всего болгарскому и македонскому, где показатель определенности существительного присоединяется либо непосредственно к существительному (если у него нет левых модификаторов), либо к самому первому элементу именной группы из числа модификаторов существительного. Ср. пример (4) из македонского языка, где представлены все эти возможности:
(4) Таа jа споредува македонската ситуациjа со ситуациjата во другите словенски jазични заедници ‘Она сравнивает македонскую ситуацию [опр] с ситуацией [опр] в других славянских языковых общностях [опр]’
В предложении (4) все существительные являются определенными, но энклитический определенный артикль (в македонском тексте всюду выделен полужирным, а в русском переводы тех слов, к которым присоединяется артикль, подчеркнуты) они принимают только в том случае, если перед ними нет адъективного модификатора; какой бы длины ни была именная группа, артикль употребляется только один раз – при первом модификаторе44.
С энклитическими южнославянскими артиклями часто сопоставляют энклитическую частицу -то севернорусских говоров (неизменяемую, как в литературном языке, или обладающую тем или иным набором согласуемых форм, ср., например, берег-от, робята-ти и т.п.). Однако артиклевых функций показателя детерминации эта частица, по-видимому, ни в каком из говоров не выражает: ее семантику следует описывать в терминах коммуникативного (или тематического) выделения, т.е. в целом примерно так же, как и ее аналог в литературном языке. Это подтверждается и формальными особенностями ее поведения – прежде всего, способностью присоединяться к любому элементу предложения, вплоть до предлогов. Примеры употребления данной частицы и анализ различных трактовок см. в статье Касаткина 2008 (где для обозначения данных диалектных показателей используется термин «псевдоартикли»); в той же статье отмечается, что слабограмматикализованные показатели определенности в ряде русских говорах есть, но выражаются они в основном «обычными» указательными местоимениями.
В качестве результата дальнейшей грамматикализации энклитического артикля можно рассматривать суффиксальный артикль – морфологический показатель детерминации существительного. Такие суффиксальные показатели (выражающие, главным образом, определеность, часто в кумуляции с другими именными граммемами) представлены в ряде балканских языков (в албанском, румынском и нек. др., см. подробнее, например, Кузьменко 2003), в армянском, в скандинавских языках, а также в мордовских. Неопределенный артикль при этом либо отсутствует, как в исландском или мордовских языках, либо является аналитическим (и препозитивным), как в остальных скандинавских языках, в албанском, румынском и восточноармянском; лишь в западноармянском суффиксальное выражение имеют как определенный, так и неопределенный артикли.
Необычный тип «смещенного» суффиксального показателя детерминации часто усматривают в так называемых «местоименных», «полных» или «членных» формах прилагательных литовского и ряда славянских языков (прежде всего, старославянского и древнерусского, см. Flier 1974, Гиппиус 1993, Крысько (ред.) 2006 и др.). По происхождению эти формы являются результатом грамматикализации местоимения ‘тот; он’ (лит. jìs, др.-слав. jь), превратившегося в суффигированный артикль при прилагательном. Тем самым, в литовском и древних славянских языках специализированное грамматическое выражение определенности именной группы оказывалось возможно, только если в составе этой группы имелось прилагательное. Первоначально морфологическая структура таких «местоименных» прилагательных была в высокой степени прозрачной, что привело к появлению своего рода «двойного склонения» членных форм, практически без изменений сохранившегося в современном литовском, ср. им.ед.м gerasis ‘[этот] хороший’ (< geras + jis), им.ед.ж geroji ‘[эта] хорошая’ (< gera + ji), род.ед.м gerojo ‘[этого] хорошего’ (< gero + jo), род.ед.ж gerosios ‘[этой] хорошей’ (< geros + jos), род.мн gerųjų ‘[этих] хороших’ (< gerų + ), и т.п. Аналогичными по происхождению были старославянские и древнерусские формы типа добрыи (< dobrъ + jь), добрая (< dobra + ja), доброе (< dobro + je), и т.п.; однако в славянских языках, в результате интенсивных процессов фонетических и морфологических преобразований адъективных парадигм (и исчезновения самого местоимения jь), первоначальная «прозрачная» структура членных форм практически не сохранилась. Более того, само морфологическое противопоставление «кратких» и «полных» форм в большинстве славянских языков, как известно, утрачено (хотя многие формы в современных адъективных парадигмах этих языков исторически восходят именно к полным формам); в русском это противопоставление наиболее отчетливо прослеживается только в предикативной функции (в конструкциях вида ночь темна / тёмная; ваш ответ слишком краток / краткий, и т.п.). В семантическом отношении значение «местоименных» форм даже в литовском, как многократно указывалось исследователями, далеко не всегда соответствует прототипической определенности (ср., например, Зинкевичюс 1958, Мустейкис 1972 и др.). Что же касается тех славянских языков, в которых (как в русском) морфологическое противопоставление «кратких» и «полных» форм сохранилось, то в них это противопоставление, каким бы ни было его семантическое наполнение, явным образом, уже не может быть описано в терминах значений, принадлежащих к семантической зоне детерминации45; адекватное описание этого противопоставления вообще является одной из наиболее сложных задач русской грамматики (см. подробнее, в частности, Исаченко 1963, Бэбби 1973, Гаспаров 1996: 222-240, Гиро-Вебер 1996 и мн. др. работы; проблема эта неоднократно привлекала и исследователей-славистов, работающих в рамках формальных синтаксических теорий, хотя они обычно не отваживались на семантический анализ соответствующих конструкций).
В целом, как можно видеть, в языках с противопоставлением определенности и неопределенности показатель определенности оказывается более грамматикализованным. Более того, иногда это единственный грамматикализованный артикль в системе – специализированный неопределенный артикль может отсутствовать, а соответствующие значения передаются либо отсутствием артикля, либо неопределенными местоимениями и числительным ‘один’, выступающим в этом случае в качестве своего рода «протоартикля» («предартикля» в терминологии работы Касаткина 2008), т.е. находящимся на самых ранних стадиях грамматикализации. Таким образом, продвижение по пути грамматикализации определенного и неопределенного артиклей идет неравномерно. Одним из немногих (если не единственным) надежно засвидетельствованных исключений является подробно исследованный В. Броем молизско-славянский язык в Италии (на котором говорят потомки хорватских переселенцев из Далматии, обосновавшиеся в итальянской области Молизе ок. 500 лет назад): в нем – под влиянием итальянского – грамматикализован неопределенный артикль, восходящий к числительному ‘один’, а определенность выражена нулевым показателем. Это объясняется тем необычным обстоятельством, что молизско-славянские указательные местоимения, которые могли бы дать показатель определенности, употребляются по образцу итальянских указательных местоимений типа quello и questo, полностью лишенных в современном итальянском артиклевых функций (см. подробнее Breu 2008).
Как можно видеть из приводимых примеров, основным диахроническим источником неопределенного артикля является числительное ‘один’, тогда как основным диахроническим источником определенного артикля – указательные местоимения сферы дальнего дейксиса (т.е. выражающие отсутствие близости к говорящему и/или к адресату, ср. Vogel 1993): так, в романских языках определенный артикль в основном восходит к континуантам латинского местоимения ille (о некоторых интересных деталях этой эволюции см. Сабанеева 2003), в славянских языках – к местоимениям типа тот, и т.п. Интересным исключением в этом отношении является сардский (малый романский язык, диалекты которого распространены на о. Сардиния): в его диалектах показатели определенности (м.ед su, ж.ед sa и др.) восходят, как считается, к латинскому местоимению ipse ‘сам’. Следует также отметить, что в большинстве русских говоров (как и в литературном языке) «протоартиклевые» употребления свойственны скорее местоимению этот, а не тот, ср. существующие и в литературном языке контексты типа Что за прелесть эти сказки!, где словоформу эти можно рассматривать как довольно точный эквивалент именно показателя определенности; см. подробнее Касаткина 2008.
В заключение мы хотели бы коснуться еще одного аспекта категории детерминации – ее особо тесной связи с некоторыми другими категориями имени и глагола как в плане выражения, так и в плане содержания. На первом месте в списке таких категорий стоит, безусловно, число. Показатели числа и детерминации часто выражаются кумулятивно (как, например, в скандинавских языках); более того, само числовое противопоставление может использоваться для выражения граммем детерминации. Один из вариантов такого использования мы наблюдали в тюркских языках, где количественная неохарактеризованность объекта свидетельствует о его нереферентности, а употребление показателя множественного числа, как правило, коррелирует с референтностью или определенностью имени. Похожая корреляция имеется, по-видимому, в иранских, дагестанских и ряде других языков; ср., например, наблюдения над фактами армянского языка в Donabédian 1993. Другой вариант этой зависимости представлен в русском языке, где имеется устойчивая связь между нереферентностью и множественным числом (см. выше).

Аналогичная связь в русском языке существует в ряде случаев между нереферентностью прямого дополнения / подлежащего и их генитивным оформлением, а также между нереферентностью аргумента и несовершенным видом глагола, так что в противопоставлениях типа Я получил письмо ~ Я не получал писем одно и то же семантическое содержание выражается с помощью трех различных именных и глагольных категорий.

В русском языке имеется также корреляция между неопределенностью объекта и сослагательным наклонением глагола – ср. Он ищет девушку, которая знает язык кечуа [может иметься в виду определенная скрывшаяся девушка] ~ Он ищет секретаршу, которая знала бы язык кечуа [но которой, возможно, не существует в природе]; еще более сильной такая корреляция является в современных романских языках (она была отмечена уже в классической латыни).

О связи между детерминацией и посессивностью (имеющей особенно тесный характер) см. в следующем разделе.


§ 3. Посессивность

3.1. Общие сведения


Одним из наиболее важных типов значений именной сферы является так называемая посессивность (или притяжательность). Данный термин может употребляться как в узком, так и в расширенном понимании; в исследованиях по грамматической типологии встречаются оба варианта. Поэтому начнем с более точного определения объема этого понятия.

Наиболее узким, так сказать, базовым употреблением термина «посессивность» является то, которое относится к выражению отношения обладания, или принадлежности. Это особый тип имущественного отношения, свойственный практически всем культурам и связанный с общественной регламентацией права обладателя, или посессора, свободно распоряжаться обладаемым (по давней формулировке А. Вежбицкой, Я располагаю вещью = ‘Общество хочет, чтобы я мог сделать с вещью всё, что я захочу’, см. Wierzbicka 1972; ср. также Топоров 1986). Для выражения этого отношения в языках мира существует целый ряд специализированных средств, начиная от лексических единиц – предикатов обладания типа русск. иметь, обладать, владеть и др., особых синтаксических конструкций типа русск. у меня есть46, и вплоть до специализированных грамматических средств – показателей посессивного отношения. Последние представляют для нашей проблематики наибольший интерес.

Основная проблема описания семантики грамматических показателей посессивного отношения заключается в том, что, в отличие от лексического, грамматическое маркирование посессивности предполагает глубокие изменения в семантике посессивных показателей. Эти изменения естественны – как и при любом типе грамматикализации (см. Гл. 2, § 1), они в первую очередь являются «ответом» на существенное расширение сочетаемости грамматических единиц и генерализацию их значения. Грамматические показатели посессивности отличаются разветвленной полисемией и, наряду с обозначением базового отношения обладания, обозначают и много других типов отношений, которые трактуются грамматическими системами языков мира как элементы единой семантической зоны. Широкое понимание посессивности включает все типологически возможные элементы этой семантической зоны. В этом смысле полезным представляется терминологическое разграничение собственно обладания («имущественного отношения») и посессивности: если первое является чисто семантическим понятием, то второе – грамматическим. Так, можно говорить о том, что посессивные показатели являются грамматическими средствами для выражения обладания – при том, что отношение обладания может быть выражено и другими, неграмматическими средствами, а посессивные показатели могут выражать и много других значений (вообще, среди грамматических показателей языков мира посессивные относятся к единицам с наиболее развитой многозначностью).

Рассмотрим эти другие возможные значения грамматических показателей посессивности несколько подробнее.


3.2. Семантика посессивного отношения


Прежде всего, семантически близкими к отношению обладания оказываются социальные отношения родства, связывающие в основном кровных родственников: детей и родителей, братьев и сестер; родство по браку также входит в эту сферу, хотя средства выражения этого типа родства в языках мира могут отличаться от показателей кровного родства. Дальнейшим расширением этого «социального» значения принадлежности является распространение средств выражения посессивных отношений на иные типы социальных связей: господина и раба, хозяина и слуги, властителя и подданного, начальника и подчиненного, и т.п.

С другой стороны, показатели посессивности могут в своих употреблениях выходить за пределы социальной сферы, обозначая отношения между частями и целым (или партитивное отношение) и между элементом и множеством (или отношение включения). Это также один из важнейших типов отношений между объектами, и для его выражения во всех языках мира существует разветвленная система средств – так называемых мереологических показателей (мереологией принято называть описание партитивности и включения, в том числе в формальной логике и в теории множеств). Дальнейшим семантическим развитием мереологических показателей является их распространение на сферу выражения предикатно-аргументных отношений, когда актант номинализованного предиката (например, выступление певца) начинает оформляться такими же грамматическими средствами, как часть целого (например, ствол дерева).

В том случае, когда в языке имеет место грамматическое объединение этих четырех больших групп значений – обладания, родства и социальных связей, мереологии и предикатно-аргументных отношений – в рамках одного типа формальных показателей, и можно говорить о существовании в языке грамматической категории посессивности в широком смысле. Такая посессивность становится просто чем-то вроде обозначения максимально общего «отношения одного объекта к другому» (Seiler 1983). Так, с точки зрения, например, грамматической системы русского языка, показатель генитива в конструкциях типа копьё вождя, сын старика, командир отряда, ручка двери, приход весны (и многих других!) выражает именно широкое посессивное отношение. В общем случае его точная семантика не может быть специфицирована. Так сочетание книга полковника может, вообще говоря, иметь множество разных контекстных интерпретаций: книга, написанная полковником; книга, которую полковник в данный момент читает; книга, о которой полковник любит рассуждать; книга, принадлежащая полковнику (или временно у него находящаяся); книга, подаренная полковником, и т.д., и т.п.

3.3. Грамматика посессивности: притяжательность, отчуждаемость и другие


Собственно, поскольку во многих языках мира с развитыми падежными системами в качестве показателя посессивности выступает именно специализированный генитивный падеж, то посессивное отношение в широком смысле часто также называют «генитивным». Такая терминология несколько менее предпочтительна, поскольку всё же выражение широкого посессивного отношения грамматическими средствами в языках мира далеко не ограничивается возможностями падежных показателей (подробнее о семантике генитива с типологической точки зрения см. Nikiforidou 1991 и Lander 2009).

Действительно, грамматическое выражение посессивного отношения может брать на себя не только показатель падежа. В языках могут существовать специализированные аналитические средства – посессивные частицы или прилоги, широко распространенные в самых разных ареалах – от языков банту и языков Океании до романских и германских языков. Одним из частых средств выражения посессивного отношения является, как мы видели, изафетная конструкция. Не следует забывать также, что посессивное отношение может выражаться простым синтаксическим соположением обладателя и обладаемого, без морфологического маркирования того и другого, либо с помощью словосложения. Распространенным грамматическим средством выражения посессивности является и адъективная конструкция, в которой обладатель приобретает специальную адъективную морфему и становится так наз. относительным прилагательным (как русск. детская одежда) или притяжательным прилагательным (как русск. дядин сосед). Частным случаем притяжательных прилагательных являются адъективные притяжательные местоимения типа мой или ваш, обозначающие принадлежность обладателю-локутору (см. Гл. 6, § 1).


В языках типа русского, где сосуществует генитивная и адъективная стратегия кодирования посессора, непростой проблемой является описание семантического различия между обеими конструкциями. Обычно считается, что относительное прилагательное с посессивным значением обозначает нереферентного обладателя: так, сочетание детская одежда может, в частности, обозначать тип одежды, свойственной или подходящей детям вообще (по размеру, фасону и т.п.), а одежда детей скорее будет соотноситься с конкретной одеждой конкретных детей, хотя это лишь тенденция, а не жесткое правило. В то же время в русском языке существует небольшой класс так наз. притяжательных прилагательных на -ин/-ов, которые образуются от названий родственников и от имен собственных – в основном, традиционного 1 склонения, т.е. женского морфологического рода (дядин, папин, мамин, Мишин, Машин и т.п.; притяжательные прилагательные, образованные от слов другой семантики и/или других морфологических типов, либо устарели, как отцов или материн, либо утратили непосредственную связь со сферой посессивности, как фамилии типа Петров, Рыбаков, Ильин, Выдрин и т.п., по происхождению являющиеся древнерусскими притяжательными прилагательными47). Эти притяжательные прилагательные во всех посессивных контекстах употребляются по крайней мере не реже (а то и чаще), чем формы генитива, ср. Машины глаза и ?глаза Маши, мамин борщ ‘сваренный мамой’ и ?борщ мамы, и т.п. По-видимому, такое употребление отражает более архаичную ситуацию, когда древнерусская притяжательная форма фактически играла роль дополнительного элемента падежной парадигмы имени48; в современном языке эти функции оказались постепенно переданы генитиву. Более подробный анализ русского материала на фоне общих проблем описания посессивного отношения см. в содержательной статье Копчевская-Тамм & Шмелёв 1994; ср. также Babyonyshev 1997 и Шмелёва 2008 (в последней статье, в частности, приводятся многочисленные примеры актуализации архаичных употреблений притяжательных прилагательных в языке современной публицистики и художественной литературы).
Наконец, в языках мира может существовать особая морфологическая категория притяжательности, или личной принадлежности, граммемы которой, наряду с выражением отношения посессивности как такового, различают и ряд дополнительных значений. Чаще всего в роли таких значений оказывается лицо и число обладателя (а возможно также и обладаемого). Тем самым, в языке возникает компактная парадигма существительного, различающего так называемые лично-притяжательные формы вида ‘моя лодка’, ‘твоя лодка’, ‘мои лодки’, ‘наши лодки’ и т.п. (некоторые примеры таких парадигм см. в Мельчук 1998: 232-237).

Морфологические показатели притяжательности (чаще всего суффиксальные) широко представлены во многих языковых семьях мира – в частности, в уральских языках (особенно в самодийских и угорских), в алтайских, иранских, армянском, афразийских, чукотско-камчатских, эскимосских, салишских, юто-ацтекских, австронезийских и мн. др.


Использование показателей притяжательности для выражения широкого спектра грамматических функций, не связанных непосредственно с отношением обладания, особенно наглядно проявляется в феномене так называемых «спрягаемых прилогов», т.е. предлогов и послелогов, к которым могут присоединяться субстантивные морфологические показатели лица/числа обладателя для обозначения местоименных синтаксических актантов прилогов. Иными словами, выражения типа ‘внутри нас’ формально выглядят как лично-притяжательная форма вида ≈ наше внутри. Эта особенность является достаточно распространенной и встречается, в частности, в уральских, семитских и др. языках. Ср., например, армянск. yerexa-s ‘мой ребенок’ (с суффиксальным лично-притяжательным показателем 1ед) и формально симметричное ему vəra-s ‘надо мной’ (где vəra – послелог, управляющий генитивом существительного). Существование таких конструкций обычно объясняется именным происхождением прилогов, восходящих к существительным и частично сохраняющих их грамматические свойства. Реже встречается использование лично-притяжательных форм для выражения местоименных актантов глагола – обычно в аналитических конструкциях с причастиями или деепричастиями (впрочем, более опосредованная диахроническая связь между лично-притяжательными показателями имени и глагольными показателями лица/числа подлежащего и/или дополнения достаточно распространена, ср. замечание о транскатегориальных показателях в Гл. 2, 3.1).

От «спрягаемых прилогов», использующих именные притяжательные показатели, следует отличать внешне похожий случай слияния предлогов и падежных форм личных местоимений в единую словоформу, который имеет место, например, в ирландском и валлийских языках. Трактовка этих форм как притяжательных (ср. Мельчук 1998: 234-235) неправомерна, поскольку существительные в ирландском и валлийском показателями притяжательности не обладают.


При грамматическом выражении притяжательности возможно не только дополнительное различение лица и числа обладателя и обладаемого – интересным свойством этой категории во многих языках мира является также возможность дополнительного различения разных типов обладания. Тем самым, языки мира могут не только создавать обобщенную семантическую зону посессивности, грамматически объединяя выражение самых разных семантических отношений, но и проводить грамматическую дифференциацию разных видов посессивных отношений. Такая грамматическая детализация посессивного отношения встречается, главным образом, в языках Океании и Америки, хотя свойственна и другим ареалам.

Наиболее известное грамматическое противопоставление внутри семантической зоны посессивности является различие между так наз. отчуждаемой, или отторжимой (англ. alienable) и неотчуждаемой, или неотторжимой (англ. inalienable) принадлежностью. В основе этого противопоставления лежит различие между обладанием в собственном смысле и другими видами отношений, входящими в сферу посессивности. Обладание в собственном смысле оформляется как отношение отчуждаемой принадлежности; данное терминологическое обозначение обычно объясняется тем, что этот тип посессивного отношения свободно допускает начало, изменение и прекращение обладания: ср. сочетания типа дом вождя или собака вождя. К неотчуждаемой принадлежности, напротив, обычно относят отношения родства, отношения часть/целое и некоторые другие: сочетания типа брат вождя или голова вождя включают такие имена, семантика которых изначально предполагает существование элемента, входящего с ним в некоторое постоянное отношение. Проще говоря, для слов типа брат верно, что брат – всегда «брат кого-то». В таких случаях говорят о реляционных именах (фактически стоящими ближе к предикатам, чем к именам); именно они и составляют семантическую основу для грамматикализации неотчуждаемой принадлежности. Слово брат, в отличие, например, от слова собака, семантически соотносится с двухместным предикатом (X брат Y), валентности которого в нормальном случае должны быть заполнены.

Таким образом, в языках с грамматикализованным различием по отчуждаемости отношение обладания в узком смысле в большей степени противопоставлено другим видам посессивности, и, тем самым, общая сфера посессивности в них является в грамматическом отношении менее гомогенной, чем в языках европейского типа, с единым посессивным или генитивным показателем.

Отчуждаемость – не единственное дополнительное грамматическое противопоставление, возможное в сфере посессивности. Например, для языков Океании достаточно типично грамматическое маркирование съедобных объектов (точнее, объектов, предназначенных для съедения их посессором): так, сочетание типа его нога в принципе может получать два или даже три разных грамматических оформления со следующими дополнительными значениями: (i) ‘нога, являющаяся частью тела посессора’ [неотчуждаемая принадлежность]; (ii) ‘некая принадлежащая посессору нога (например, деревянный протез)’ [отчуждаемая принадлежность]; (iii) ‘нога животного, являющаяся (актуальной или потенциальной) пищей посессора’ [отчуждаемая принадлежность + обладаемое-пища]. Такое противопоставление с семантической точки зрения близко к тому типу различий, которые в языках мира часто выражаются с помощью классификаторов (см. Гл. 3, 1.5), поэтому данный тип показателей в некоторых описаниях называют «посессивными классификаторами»; подробнее см. Aikhenvald 2000: 125-148 и 257-259.

Помимо «классификационных» различий внутри семантической зоны посессивности, группирующихся вокруг понятия отчуждаемости и ряда близких к нему, в сфере посессивности часто грамматически противопоставляются также показатели актуальной и потенциальной принадлежности. Иными словами, возможно грамматическое различение реально существующего посессивного отношения и того, которое только должно возникнуть в будущем. Последнее обычно описывают не как отношение принадлежности, а как отношение «предназначения», т.е. потенциальной принадлежности. Таким образом, сочетание типа детская одежда в языках с данным различием может оформляться по-разному в зависимости от того, имеется ли в виду одежда, актуально принадлежащая некоторым детям, или одежда, в принципе предназначенная для детей, но никаким детям в момент высказывания не принадлежащая (как в сочетании магазин детской одежды). В случае потенциального предназначения при существительном одежда будет употреблен особый показатель «личного предназначения», т.е. ‘одежда, предназначенная для детей’. Морфологические показатели личного предназначения, противопоставленные обычным («актуальным») посессивным показателям, засвидетельствованы, в частности, в самодийских и тунгусо-манчжурских языках (ср. Болдырев 1976), а также в ряде языков американских индейцев.
Некоторые элементы грамматического маркирования как отчуждаемости, так и личного предназначения можно обнаружить и в русском языке (ср. также Журинская 1979). В некоторых случаях в русском противопоставляются именные посессивные конструкции с родительным и дательным падежом: в то время как родительный падеж является стандартным средством маркирования посессора в именной синтагме, дательный падеж может указывать на особый тип посессивного отношения. Ср. генитивную конструкцию отец солдат, выражающую, скорее всего, обычное отношение родства, и ее дативный коррелят отец солдатам, выражающую, скорее всего, отеческое отношение (но не кровное родство), т.е. отчуждаемую принадлежность. С другой стороны, дативная конструкция может в некоторых случаях выражать и предназначение, а не актуальную посессивность, ср. противопоставление конструкций вида подарок бабушки или бабушкин подарок ‘подарок, сделанный бабушкой’ и подарок бабушке ‘подарок, предназначенный для бабушки’49.

С подобными употреблениями дательного падежа не следует смешивать так наз. дательный «внешнего посессора», возникающий в результате синтаксических процессов особого типа, когда обозначение обладателя синтаксически не зависит от обладаемого, а оказывается аргументом глагола, управляющего обладаемым, ср. конструкции типа выбить ему все зубы. Внешний посессор выражается далеко не только дательным падежом – ср., например, погладить его по голове или у него болит бок. Конструкции с внешним посессором широко распространены в языках мира (ср. Wierzbicka 1988, König & Haspelmath 1998, сборник Payne & Barshi (eds.) 1999); специально о русском материале см. Рахилина 1982, Rakhilina & Podlesskaya 1999, Paykin & Van Peteghem 2003, Кибрик и др. 2006. Подробнее о свойствах русских посессивных конструкций в целом см. также Levine 1980, Борщев & Кнорина 1990, Guiraud-Weber 1996, Mikaélian & Roudet 1999, Van Peteghem 2000, Рахилина 2000 и 2001, Вайс 2004 и др.


3.4. Посессивность и другие категории


Как можно было заметить из предшествующего изложения, из всех грамматических категорий морфологически посессивность теснее всего связана с лицом. Эта связь проявляется как в существовании во многих языках мира особого класса слов – притяжательных местоимений, так и в существовании грамматической категории притяжательности, объединяющей значения лица и принадлежности в особых морфологических показателях имени.

Посессивность (и притяжательность) может также выражаться совместно с согласовательным классом, числом, детерминацией, т.е. всеми основными грамматическими категориями имени. При этом связь между посессивностью и детерминацией заслуживает наибольшего внимания, так как представляется с семантической точки зрения достаточно нетривиальной. С одной стороны, имена в контексте посессивной конструкции имеют тенденцию интерпретироваться как определенные или по крайней мере референтные. В ряде языков это проявляется в том, что показатели определенности оказываются вытеснимыми в контексте посессивных показателей (и особенно притяжательных местоимений). Эта семантическая близость посессивности и определенности объясняет также диахронически частый путь грамматикализации показателей определенности на основе притяжательных местоимений (см. обобщение наблюдений такого рода в статье Fraurud 2001, где приводится материал финно-угорских и тюркских языков, а также майя).



Ключевые понятия


Базовые (= «количественные») значения граммем категории числа: единичность, двойственность, множественность; тройственное и паукальное число. Связь между количественными значениями и дискретностью существительного. Типы недискретных объектов: вещества, совокупности, свойства. Совокупность и понятие собирательности. «Индивидуализация» (сингулятивность) и «деиндивидуализация» (собирательность) объектов; словообразовательное и лексическое выражение собирательности и сингулятивности. Использование граммем числа для выражения собирательности и сингулятивности.

Другие неколичественные значения граммем числа: родовое, видовое, эмфатическое, аппроксимативное, неопределенное. Грамматический статус числовых противопоставлений и проблема «инварианта» числовых граммем.

Выражение количественных значений в глагольных словоформах. Значение множественности актантов; мультисубъектность и мультиобъектность. Значение множественности ситуаций и его разновидности: итератив, рефактив, мультипликатив, дистрибутив.
Детерминация как указание на тип объекта и на возможность отождествить слово с его конкретным референтом («имя» c «вещью»).

Референтные («конкретные») и нереферентные («обобщенные») употребления. Типы референтных употреблений: определенность, сильная и слабая неопределенность. Текстовая и ситуативная определенность. Типы нереферентных употреблений: родовое и предикативное.

Грамматические системы выражения детерминации в языках мира. Системы, ориентированные на противопоставление референтность ~ нереферентность и на противопоставление определенность ~ неопределенность. Способы выражения детерминации в языках мира. Артикли (грамматические показатели детерминации).

Связь детерминации с другими грамматическими категориями. Детерминация и число; связь с падежом существительного; видом и наклонением глагола.


Посессивность и обладание (принадлежность). Посессивность как выражение отношений принадлежности в широком смысле, включая обладание, родственную / социальную связь, мереологию и предикатно-аргу­ментные отношения. Выражение посессивности в именной сфере (генитив, изафет, посессивные классификаторы), в адъективной сфере (притяжательные прилагательные и местоимения), а также с помощью особой именной категории принадлежности. Использование показателей принадлежности для выражения предикатно-аргументных отношений: «спрягаемые прилоги». Отчуждаемая и неотчуждаемая принадлежность; понятие реляционного имени. Категория личного предназначения.

Библиографический комментарий


Существует довольно значительная литература, посвященная проблемам грамматического статуса числовых значений в разных языках, возможности инвариантного описания граммем числа и связанным с этим общим проблемам теории грамматики (для обсуждения которых число всегда было удобным «полигоном»). Одной из первых работ на эту тему является Есперсен 1924; отметим также (применительно к русскому языку) Реформатский 1960, Исаченко 1961, Зализняк 1967: 55-62, Ревзин 1969, Зализняк & Падучева 1974, Булатова 1983. Особое место в этом ряду занимают работы, посвященные описанию слов pluralia tantum и другим проявлениям числовой дефектности; различные взгляды на эту проблему изложены, в частности, в Мельчук 1985, Поливанова 1983 и Wierzbicka 1988 (к анализу и критике концепции Вежбицкой см. также сборник Фрумкина (ред.) 1990). Синтез предшествующих исследований по грамматической семантике русской категории числа содержится в обстоятельной монографии Ляшевская 2004.

Из работ по типологии числа и собирательности отметим Меновщиков 1970, Гузев & Насилов 1975, Смирнова 1981, Гак & Кузнецов 1985 и Кибрик 1985; в статье Dryer 1989 дается интересный обзор аналитических показателей числа в языках мира и их этимологических источников. Выражение множественности аргументов в глаголе анализируется – на разном материале и с разной степенью подробности – в Kinkade 1981, Lichtenberk 1985, Durie 1986, P. Newman 1990, Gil 1993, Kemmer 1993b, Долинина 1996 и 1998, Frajzyngier 1997 (с анализом путей грамматикализации показателей множественности). Выражение множественности ситуаций наиболее полно описано в сборнике Храковский (ред.) 1989; существенна также более ранняя работа Dressler 1968 и более новые обзорные статьи Bonomi 1995 и особенно Шлуинский 2006.

Обобщающей работой по грамматической типологии числа является монография Corbett 2000 (включающая и небольшой раздел по глагольной множественности).
Классической работой по теории и типологии детерминации является Бюлер 1934; ср. также во многом опередившее свое время исследование французского лингвиста Гюстава Гийома (Guillaume 1919), в котором рассуждения о семантике детерминации служат основой для построения весьма своеобразной общей теории (так называемой «психомеханики языка»), которая, как считается, предвосхитила целый ряд идей современной когнитивной лингвистики; подробнее о концепции Гийома см. также Скрелина 1971, Реферовская 1997. Среди более поздних теоретических исследований можно выделить монографии Krámsk‎ý 1972, Hawkins 1978, Sperber & Wilson 1986: 202-217, Heim 1988 и особенно С. Lyons 1999, а также сборники van der Auwera (ed.) 1980 и Stark et al. (eds.) 2007. О выражении детерминации в английском языке см. также Christophersen 1939, Jespersen 1949: 403-543 и Chesterman 1991. Информативный обзор работ до начала 1980-х гг. и подробная библиография проблемы (а также анализ русского материала) содержатся в статье Крылов 1984. Данные различных славянских и балканских языков являются предметом анализа в сборнике Николаева (ред.) 1979 (ср. особенно Иванов 1979 и Ревзина 1979) и в статьях Chvany 1983, Friedman 2003a, Weiss 2004 и Breu 2008; специально о болгарском см. исследования Mayer 1988 и Mladenova 2007. Обсуждение проблем детерминации в контексте как фактов русского языка, так и более общих проблем семантики и теории референции можно найти в Падучева 1985: 79-107 et passim, Гладров 1992, Шмелёв 1992 и 2002. Семантика русских неопределенных местоимений обсуждается в Левин 1973, Селиверстова 1988 и Кузьмина 1989, о неопределенных местоимениях в типологическом аспекте см. Haspelmath 1997a и Татевосов 2002. Специально о противопоставлении по референтности-нереферентности в разных языках см. Givón 1978 и 1984: 387-435, а также Джусти 1982, Аксёнова 1987, Johanson 2006; о связи между нереферентностью и инкорпорацией см. Муравьёва 1994b и 2008, а также сборник Vogeleer & Tasmowski (eds.) 2006.

Взаимодействию категорий числа и детерминации в рамках так называемой «квантификации» имен посвящена довольно большая логико-лингвистическая литература, имеющая отношение в первую очередь к семантике и теории референции (но грамматико-морфологические проблемы в этом круге исследований также затрагиваются). Отметим по крайней мере следующие работы: Кронгауз 1984, Падучева 1985: 79-107 et passim, Bunt 1985, Krifka 1989, Talmy 1985 и 2000, Булыгина & Шмелёв 1988, Bach et al. (eds.) 1995, Татевосов 2002, Coene & D’hulst (eds.) 2003a, Plank (ed.) 2003, Vogeleer & Tasmowski (eds.) 2006.


Существующая литература по посессивности также очень велика. Из обобщающих работ по семантике и типологии посессивного отношения можно назвать Ярцева (ред.) 1977, Ultan 1978b, Seiler 1983, Топоров 1986, Чинчлей 1990, Бондарко (ред.) 1996, Langacker 1995, Taylor 1996, Heine 1997 (в последних двух монографиях посессивное отношение анализируется с точки зрения когнитивной семантики), Koptjevskaja-Tamm 2002, сборник Coene & D’hulst (eds.) 2003b и особенно сборник Baron et al. (eds.) 2001, включающий, в частности, обзорные теоретические статьи Herslund & Baron 2001 и Seiler 2001. Типологические исследования семантики и синтаксиса посессивных конструкций (с привлечением в том числе и русского материала) содержатся в сборнике Kim et al. (eds.) 2004.

Семантика неотчуждаемой принадлежности подробно рассматривается в очень содержательном сборнике Chappell & McGregor (eds.) 1996; см. также Nichols 1988 и 1992, Dahl & Koptjevskaja-Tamm 2001, Mithun 2001 и Stolz et al. 2008 (в последней монографии делается попытка найти корреляты противопоставления по отчуждаемости в языках Европы).

Посессивность в славянских языках на типологическом фоне рассматривается в Иванов (ред.) 1989. Специально о посессивности в языках Океании см. Журинская 1978, W. Wilson 1982, Fischer (ed.) 2000; посессивность в гуарани рассматривается в монографии Velázquez-Castillo 1996, посессивность в майя – в монографии Lehmann 1998.

О связи посессивности и детерминации см. Haspelmath 1999, Fraurud 2001, а также статьи в сборнике Kim et al. (eds.) 2004.

Для общей ориентации в данной проблематике могут быть полезны также следующие статьи из ЛЭС: «Число» и «Собирательность» (В. А. Ви­ноградов), «Референция» (Н. Д. Арутюнова), «Местоимения» (С. А. Кры­лов и Е. В. Падучева), «Определенность» (Т. М. Николаева), «Артикль» (В. А. Виноградов), «Посессивность» (М. А. Журинская).


Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет