В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет15/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   28

§ 4. Актантная деривация


Между залогом и актантной деривацией нет жесткой границы. Часто одни и те же показатели (типа уже известного нам русского -ся) выполняют как ту, так и другую функцию и, более того, часто в таких случаях корректнее говорить не об омонимии этих показателей, а о некотором едином значении (например таком, которое лежит в основе так называемого «среднего залога», или медия, о котором речь пойдет ниже). Тем не менее, синкретизм залога и актантной деривации имеет место далеко не во всех случаях, и с общетипологической точки зрения полезно указать на различия между этими категориями. Существование данных различий не находится в прямом противоречии с тем фактом, что в конкретных глагольных системах они могут быть морфологически нерелевантны: точно так же, типологически хорошо засвидетельствованное различие между, например, настоящим и будущим временем не отменяет того факта, что во многих глагольных системах оба значения выражаются одним и тем же показателем.

Основное различие между залогом и актантной деривацией состоит в том, что залоговые преобразования изменяют прагматическую интерпретацию ситуации, но никогда не затрагивают ее собственно семантическую интерпретацию. Состав участников ситуации и их семантические роли при переходе от активного к любому другому производному залогу остаются неизменными, причем это верно для залоговой системы любого типа. Даже пассивные конструкции с нулевым агенсом следует рассматривать, как было показано выше, как результат преобразования исходных конструкций с тем же нулевым агенсом, который всего лишь утрачивает позицию подлежащего (во многих языках, впрочем, для него изначально «неудобную»). Напротив, именно изменения в составе и/или референциальных свойствах участников ситуации, т.е. семантические преобразования исходной структуры, являются определяющим признаком актантной деривации (откуда и ее название). При этом перераспределение коммуникативного ранга, составляющее основное содержание залоговых преобразований, как правило, имеет место и при актантной деривации, но оно уже не является единственным изменением, а лишь изменением сопутствующим. В некотором смысле, можно считать, что залог – это частный случай актантной деривации, охватывающей более широкий класс явлений, описываемых как «преобразование актантной структуры»; действительно, такая трактовка нередко встречается в лингвистических работах (только вместо термина «актантная деривация», как было сказано в самом начале главы, чаще используется как раз термин «залог», поэтому всегда следует иметь в виду возможность как «узкого», так и «расширенного» понимания залога конкретным автором).


Термин «актантная деривация» пока еще относительно мало употребителен, но в качестве обобщающего он представляется нам более удачным, чем «залог». Один из первых систематических обзоров актантно-деривационных значений был дан У. Чейфом (1971: 139-161), который, правда, не отделял их от других типов глагольной «деривации». Данное терминологическое разграничение достаточно последовательно проводилось в ряде работ Б. Комри (ср., например, Comrie 1985a, где используются такие обозначения, как «verb-deriving morphology» или «valence-increasing» и «valence-decreasing derivation»); из отечественных лингвистов можно назвать А. И. Коваль (ею предложен термин «актантно-значимые преобразования», используемый, в частности, в тонком и глубоком исследовании актантной деривации в языке пулар-фульфульде – см. Коваль & Нялибули 1997). И. А. Мельчук (1998: 377-378) вводит для обозначения некоторых (но не всех) типов актантной деривации термин «контактные дериватемы», однако рефлексив и имперсонал включаются им в число залоговых граммем59, а реципрок включается в число дериватем, но не «контактных», а «образа действия». Ср. также термин «argument-determined constructions», используемый в Dixon & Aikhenvald 1997 и Dixon & Aikhenvald (eds.) 2000 для обозначения повышающей и понижающей актантной деривации.
Семантические преобразования, составляющие содержание актантной деривации, удобно разделить на три следующих типа:

* «повышающая» деривация (увеличение числа обязательных актантов исходной ситуации);

* «понижающая» деривация (уменьшение числа обязательных актантов исходной ситуации);

* «интерпретирующая» деривация (изменение референциальных характеристик, или типа актанта, исходной ситуации).

Кратко прокомментируем сказанное и проиллюстрируем основные случаи.

4.1. Повышающая деривация


При повышающей деривации у исходной ситуации появляется новый (обязательный) участник, и это изменение ситуации (ведь тем самым, возникает уже другая ситуация) отражается в морфологическом оформлении глагола. Типы повышающей актантной деривации различаются в зависимости от того, участник с какой семантической ролью оказывается добавлен.

Один из самых распространенных случаев – это добавление участника с ролью агенса (и/или причины); в этом случае говорят о производных каузативных глаголах. Возможно также добавление участника с ролью бенефактива / адресата, инструмента и места и нек. др.; такого рода производные особенно характерны для языков Тропической Африки (в том числе для языков банту). Существенно, что добавленный участник ситуации всегда занимает привилегированную синтаксическую позицию: новый агенс при каузативном глаголе оказывается подлежащим (соответственно, прежнее подлежащее понижает свой синтаксический ранг); бенефактив, инструмент и место приобретают статус прямого дополнения. Эта «залоговая» составляющая особенно заметна именно в повышающей актантной деривации; поэтому, например, термин «каузативный залог» достаточно распространен. Мы, однако, как уже было сказано, всё же будем придерживаться другой терминологии. Интересно, что бенефактивно-инструментальная актантная деривация ближе по своей природе к залогам пермутативного, а не пассивного типа (а также к транзитивативам), так как все эти процессы затрагивают дополнения глагола, а не его подлежащее.

Различные виды каузативов многократно описывались (как с синтаксической, так и с семантической точек зрения). В языке могут противопоставляться несколько каузативных показателей: например, со значением непосредственной физической (фактитив) и опосредованной и/или вербальной каузации60; каузативы, выражающие разрешение (пермиссив), просьбу (рогатив), помощь в совершении действия (ассистив), и др. типы; подробнее см., например, Недялков & Сильницкий 1969, Kulikov 2001. В целом каузатив является одним из наиболее часто выражаемых в языках мира словообразовательных значений глагола, хотя существуют языковые ареалы (в частности, славянский), где он почти не представлен. Так, в русском языке морфологический каузатив более или менее продуктивно образуется только от прилагательных – ср. производные типа белить или расширять; в сфере собственно отглагольных каузативов имеются отдельные непродуктивные пары вида сохнуть ~ сушить, тонуть ~ топить или гаснуть ~ гасить и еще менее многочисленные реликтовые пары типа пить ~ поить или гнить ~ гноить (сохраняющие древнее индоевропейское чередование корня, вызываемое каузативным суффиксом). Значение таких производных морфологических каузативов в современном языке часто оказывается идиоматизировано, а в некоторых случаях словообразовательная связь устанавливается только на основе специального этимологического анализа, как, например, в парах дохнуть ~ душить или плыть ~ плавить.

Показатель, выражающий добавление аргумента с ролью бенефактива, адресата или экспериенцера, называется аппликатив (или директив); морфологическое выражение такого значения наиболее типично для нигеро-конголезских языков (в том числе банту), но встречается также в афразийских, австронезийских, юто-ацтекских, абхазо-адыгских, картвельских и др. языках. Ср. пример аппликативной деривации из языка суахили:


(16) a. Baba amejenga nyumba (kwa Musa) ‘Отец построил дом (для Мусы)’

отец построил дом (для Муса)

b. Baba amejeng-e-a Musa nyumba ‘Отец построил Мусе дом’

отец построил-аппл Муса дом


Следует обратить внимание на изменение синтаксического статуса аргумента с ролью бенефактива (тот, для кого строят): если в предложении (16a) он может быть лишь (факультативно) добавлен в качестве косвенного дополнения, вводимого предлогом kwa, то в предложении (16b) он является уже обязательным аргументом высокого коммуникативного ранга, занимающим позицию второго прямого дополнения (а при пассивизации он вполне может занять и позицию подлежащего). Семантика производных аппликативных глаголов может быть очень широкой, так как в ряде языков эта деривация охватывает большое число «дативных» семантических ролей (бенефактив, малефактив, адресат, цель, участник, вместо которого совершается действие, и т.д.); более подробные описания можно найти, например, в Аксёнова 1972 (языки банту) или Коваль & Нялибули 1997 (язык пулар-фульфульде); см. также Shibatani 1996. В более редких случаях, наоборот, формально противопоставляются различные семантические типы аппликативной деривации – так например, в абхазском языке разными показателями выражается бенефактив и малефактив (Тестелец 2001: 433-434).

Добавление других семантических ролей также может оформляться специальными показателями; обычно в языках существует единый морфологический показатель для семантических ролей инструмента, комитатива и места (это формальное неразличение инструментальных и локативных аргументов очень интересно с точки зрения падежной типологии); такие показатели имеются в нигеро-конголезских и австронезийских языках.

Отметим также два важных типа повышающей актантной деривации с несколько менее стандартной семантикой. Показатель ассоциатива маркирует не появление участника с новой ролью, а появление другого участника с той же самой ролью, однако новый и исходный участники обычно оказываются всё же не вполне идентичны: добавленный участник воспринимается как второстепенный или вспомогательный (аналогичная ситуация, напомним, имеет место при выражении падежной роли комитатива, см. Гл. 3, 2.2; не случайно в некоторых языках, как, например, в сонгай, показатель глагольного ассоциатива и именного комитатива совпадает). Ассоциативы, таким образом, описывают совместные действия, в которых, как правило, выделяется «лидер» и «группа сопровождения», ср. ситуации типа ‘петь’ и ‘петь хором; подпевать кому-л.’; ‘идти куда-л.’ и ‘идти куда-л. вместе, сопровождать кого-л.’ В индоевропейских языках ассоциативное значение иногда передается одним из глагольных префиксов, ср. лат. con-clamare ‘кричать вместе’, русск. со-участвовать (в русском языке такие образования считаются калькой с греческого), и т.п.; продуктивный ассоциатив имеется в австронезийских, абхазском и др. языках. По своей семантике ассоциатив занимает промежуточное положение между зоной актантной деривации и зоной глагольной множественности, что сказывается на способах выражения этого значения (ср. также Гл. 4, 1.3 и Гл. 7, 2.2).

Другим показателем повышающей актантной деривации является хорошо известный компаратив, или показатель степени сравнения прилагательных. Хотя традиционно компаратив обычно не описывается таким образом (но ср., впрочем, Чейф 1971, где компаратив рассматривается в одном ряду с каузативами и аппликативами), тем не менее, с синтаксической точки зрения компаративные формы ведут себя как вполне типичные актантные производные. Действительно, показатель сравнительной степени выражает тот факт, что ситуация с одним аргументом (например, ‘быть белым’) получает еще один обязательный аргумент (с ролью основания для сравнения): это аргумент, со степенью проявления свойства у которого сравнивается степень проявления свойства у исходного аргумента: происходит переход от ситуации типа ‘быть белым’ к ситуации типа ‘быть более белым, чем Y’. Трактовка компаративов как особого типа актантной деривации является наиболее важным обоснованием того, почему формы компаратива следует считать словообразовательными (а не словоизменительными) производными от исходных форм прилагательных или наречий; тем самым, и для русского языка предпочтительно анализировать элементы цепочек типа быстрый ~ быстро ~ быстрее как разные лексемы (хотя и связанные друг с другом продуктивными словообразовательными отношениями). О семантике сравнения см. подробнее в Князев 2003 и 2007: 179-257, а также ниже, Гл. 7, 2.2.


Хотя в центре нашего внимания находятся, естественно, морфологические средства выражения актантной деривации, следует сказать несколько слов и о существующих в языках мира аналитических показателях этих значений. Такие показатели особенно типичны как раз для повышающей деривации. Различные типы повышающей деривации очень часто выражаются вспомогательными глаголами, развивающимися в результате грамматикализации из небольшого набора полнозначных глаголов. Так, каузативное значение в основном выражается глаголами с исходной семантикой ‘делать’ (фактитивный каузатив) или ‘давать’ / ‘пускать’ (пермиссивный каузатив): таковы, в частности, и аналитические каузативные конструкции современных романских и германских языков. Пермиссивная каузативная конструкция с глаголом дать имеется и в русском языке (дайте ему спокойно поработать; см. подробнее Подлесская 2004 и 2005). Глагол ‘давать’ является основным источником и для аппликативных показателей: его грамматикализация в этой функции широко засвидетельствована в языках Юго-Восточной Азии, Океании и Западной Африки (о различных путях грамматикализации этого глагола см. подробнее J. Newman 1996 и J. Newman (ed.) 1997). В языках этих же ареалов мы находим примеры грамматикализации других глаголов для выражения значений повышающей актантной деривации: ‘взять’ вводит актант с ролью инструмента, ‘превзойти’ или ‘перейти’ – актант с ролью основания для сравнения (так, конструкция, буквально выглядящая как ‘брат молод превосходит сестру’, означает ‘брат моложе сестры’), и т.п. Аналогичная техника используется и для введения участников с локативными ролями (см. Гл. 3, 2.4 и Гл. 6, 3.2): исходный пункт вводится с помощью глагола ‘выйти’ или ‘покинуть’, конечный пункт – с помощью глагола ‘прийти’ (так, смысл ‘змея выползла из норы’ передается как ‘змея ползла покинула нору’).

Синтаксически такие конструкции могут оформляться по-разному: глагол, вводящий дополнительный аргумент, может синтаксически подчинять главный глагол или подчиняться ему (такая техника наиболее типична для алтайских, дравидийских, индоарийских языков); в языках с грамматикой изолирующего типа более распространены так наз. сериальные глагольные конструкции, в которых оба глагола оформляются одинаково по типу бессоюзных сочинительных конструкций, но образуют более тесное синтаксическое единство. По мнению многих исследователей, выражение повышающей актантной деривации – одна из основных функций сериальных глагольных конструкций в языках мира, о которых см. подробнее, в частности, Foley & Olson 1985, Sebba 1987, Givón 1991, Lord 1993, Crowley 2002, Aikhenvald & Dixon (eds.) 2005 и мн. др.


4.2. Понижающая деривация


В отличие от повышающей деривации, добавляющей в ситуацию нового участника, понижающая деривация, напротив, связана с исключением из ситуации одного из ее исходных актантов; тем самым, также возникает новая ситуация, но с меньшим числом участников, чем исходная. Самый распространенный тип такой деривации – декаузативный61, при котором происходит процесс, обратный каузативизации: ситуация, исходно представлявшаяся как агентивная, т.е. каузированная волей некоторого лица или активной силой, преобразуется в «некаузированную» ситуацию, которая не имеет внешнего агенса (или эффектора) и происходит как бы «сама по себе»; иначе говоря, исходный пациенс каузированной ситуации становится единственным участником ситуации, ответственным за происходящее.

В отличие от морфологического каузатива, морфологический декаузатив в индоевропейских (и, в частности, славянских) языках представлен очень широко. В русском языке он выражается показателем -ся (причем это, по-видимому, самое распространенное значение русских «возвратных» глаголов). Ср. следующие пары:


(17) a. Прохожий обидел Ивана.

b. Иван обиделся.

(18) a. Ветер растрепал волосы.

b. Волосы растрепались.


Предложения (17a) и (18a) содержат эксплицитное указание на некоторого активно действующего участника ситуации, каузирующего изменение состояния пациенса (эмоционального состояния в 17 и физического в 18); в примере (17) этот каузатор – одушевленный агенс, в примере (18) – неодушевленный эффектор. Предложения (17b) и (18b) такого указания не содержат; они описывают ситуации, основная ответственность за возникновение которых лежит на их единственном актанте-пациенсе. При этом существенно, что у таких ситуаций, вообще говоря, может иметься некоторая причина (как и у практически всех ситуаций в реальном мире), ср. вполне приемлемые конструкции типа От легкомысленного ответа прохожего Иван обиделся или Волосы растрепались от ветра. Но эта причина не агентивна; такие ситуации не концептуализуются как эксплицитно каузированные некоторой другой ситуацией или деятелем. Как легко заметить, в словообразовательном отношении декаузативы «обратны» каузативам (ср. каузативные пары типа сохнуть ~ сушить, с одной стороны, и декаузативные пары типа сушить ~ сушиться, с другой); однако и в том, и в другом случае словообразовательный показатель, добавляемый к производному глаголу, несет некоторую информацию о произошедшем преобразовании актантной структуры.
В свое время (русские) декаузативные производные послужили одним из наиболее важных источников для серии известных статей И. А. Мельчука по теории словообразования (ср. Мельчук 1967, 1968 и 1969; см. также Мельчук 1995: 425-474). В этих работах, в частности, утверждалось, что существует особый тип «обратных» словообразовательных отношений, при котором производная лексема является «семантически более сложной», а «формально менее сложной», чем исходная; в качестве основного примера как раз и приводились пары вида плавить ~ плавиться (по И. А. Мельчуку, плавить = ‘каузировать плавиться’, и смысл плавиться [ ‘начинать быть жидким’] целиком входит в смысл плавить). Тем самым, значение суффикса -ся в подобных примерах объявлялось «чисто отрицательным», поскольку утверждалось, что оно сводится просто к «вычеркиванию» агенса из ситуации62.

В общем контексте того, что было сказано выше, это утверждение не кажется бесспорным. Действительно, у декаузатива вполне можно выделить отчетливое «положительное» значение: это такое изменение интерпретации исходной ситуации, которое локализует причину события в том участнике ситуации, который, как правило, занимает позицию подлежащего (и который в исходной ситуации таким свойством не обладал и позиции подлежащего не занимал). Данное значение близко к тому, которым обладает, например, русская лексема сам (ср.: Стакан никто не ронял, он сам упал и Стакан никто не опрокидывал, он сам опрокинулся); здесь ронять – лексический каузатив к падать, а опрокидываться – морфологический декаузатив к опрокидывать. То, что носители языка хорошо осознают эту семантическую доминанту декаузатива, показывает следующий пример из Ф. М. Достоевского, творчество которого, как известно, вообще весьма чувствительно к разного рода проявлениям «стихийности» и «спонтанности» человеческой психики (см. подробнее также Арутюнова 1999):


(19) Надо жертвовать именно так, чтоб отдавать всё и даже желать, чтоб тебе ничего не было выдано за это обратно, чтоб на тебя никто ни в чём не изубыточился. Как же это сделать? Ведь это всё равно, что не вспоминать о белом медведе. Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться. Как же сделать? Сделать никак нельзя, а надо, чтоб оно само собой сделалось, чтоб оно было в натуре, бессознательно в природе всего племени заключалось, одним словом: чтоб было братское, любящее начало – надо любить. («Зимние заметки о летних впечатлениях»)
При такой интерпретации отпадает необходимость и в постулировании «весьма парадоксального» класса отрицательных языковых значений: глаголы типа плавить оказываются обычными словообразовательными производными от глаголов типа плавиться. Не может к тому же не настораживать, что это «весьма парадоксальное» значение необычайно частотно: практически все языки со сколько-нибудь развитой системой актантной деривации имеют декаузативные показатели. При этом декаузативы не обязательно являются морфологически производными от каузативов (как в русском языке, где продуктивного морфологического каузатива, как мы видели, практически не существует). В частности, в языке могут иметься одновременно и каузативный, и декаузативный показатель, как, например, в догон (где существуют многочисленные пары вида tuŋ i- ‘вставать на колени’ [декауз] ~ tuŋ-Or- ‘ставить <кого-л.> на колени’ [кауз], оба образованные от стативного глагола tuŋ- ‘стоять на коленях’; сходные примеры из чувашского и венгерского языков см. в Мельчук 1998: 394-395). Языки мира существенно различаются в отношении того, предпочитают ли они «каузативную» деривацию (как многие алтайские языки, языки банту, кечуа), «декаузативную» деривацию (как славянские или балтийские языки) или имеют обе дериватемы приблизительно в равном объеме (как многие тюркские и уральские языки, армянский язык или язык догон). Подробнее о соотношении каузативных и декаузативных показателей в языках мира см. Haspelmath 1993b.
Из приведенного описания декаузатива очевидна его тесная связь с пассивным залогом: и в том, и в другом случае исходный пациенс, как правило, становится подлежащим. Неудивительно поэтому, что в языках мира показатели пассива часто развиваются из показателей декаузатива и/или демонстрируют синхронную полисемию (как это, собственно, имеет место и в большинстве индоевропейских языков, включая древние). Однако между декаузативом и пассивом имеется и важное различие: если пассив по-прежнему описывает ситуацию, имеющую агенса (пусть даже и не выраженного в предложении), то декаузатив описывает уже другую ситуацию, которая, в отличие от исходной, имеет на одного участника меньше. Именно поэтому, например, внешне сходные русские глагольные формы продаваться (Здесь продаются книги по общей морфологии) и разбиваться (Чашка разобьётся, если ставить её на край стола) выражают первая – пассивное, а вторая – декаузативное значение: ситуация продажи не может осуществляться без участия продавца, тогда как ситуация разрушения физической целостности может мыслиться и с одним только пациенсом.

С декаузативом сходен и другой тип понижающей деривации – так называемый автокаузатив. В отличие от декаузатива, обозначающего «пациентную» ситуацию, лишенную внешнего агенса, автокаузатив обозначает «агентивную» ситуацию, но также лишенную внешнего агенса. Иными словами, если декаузатив является результатом устранения агенса из структуры вида каузатор + пациенс, то автокаузатив является результатом устранения агенса из структуры каузатор + агенс. Получившаяся в результате такого преобразования ситуация по-прежнему является агентивной, однако ее единственный участник, как и в случае декаузатива, действует уже «сам по себе», а не под влиянием какого-либо внешнего источника. В русском языке многочисленны примеры автокаузативов, образованные с помощью того же показателя -ся: ср., например, такие производные глаголы (обозначающие контролируемую деятельность человека), как наклоняться, подниматься, передвигаться, укрываться, прятаться и многие другие.

Особенностью автокаузативов является то, что соответствующие глаголы часто многозначны, и их «автокаузативная» семантика отчетливо проявляется только в соответствующем контексте. Они агентивны в том случае, если описывают контролируемую целенаправленную деятельность человека – чаще всего, перемещение в пространстве или изменение положения тела. Однако если их первый актант не является лицом, то данные глаголы интерпретируются уже не агентивно, и соответствующая ситуация оказывается не автокаузативной, а декаузативной: ср. дирижёр наклонился к оркестру vs. ветка наклонилась; гость поднялся по лестнице vs. поднялся шум, и т.п. Показатели автокаузатива и декаузатива в языках мира, как правило, совпадают, их различие имеет семантическую природу. Иногда термин «декаузатив» используется для обозначения любой понижающей деривации в целом.

4.3. Интерпретирующая деривация


Наконец, случаи «интерпретирующей» актантной деривации представляют собой самый сложный тип; в его трактовке у лингвистов в настоящее время наибольшее количество разногласий, и то, что будет изложено ниже, отражает во многом нашу собственную точку зрения.

Интерпретирующая актантная деривация связана с тем обстоятельством, что количество участников ситуации может не меняться, однако на их, так сказать, референциальную природу могут накладываться некоторые ограничения, специальным образом маркируемые в языке. Собственно, и лексическая семантика почти любого глагола такие ограничения тоже предполагает (глагол лаять должен иметь в качестве агенса животное, прежде всего собаку; глагол шить в качестве пациенса – одежду или другое изделие из ткани, и т.д., и т.п.); но появление некоторых типов ограничений (в исходной структуре актантам глагола не свойственных) оказывается регулярным для целых классов глаголов и может получать морфологическое выражение.

Нам известны два основных типа таких грамматикализуемых ограничений: это кореферентность одного участника ситуации другому и неопределенность участника ситуации.
Отношение кореферентности предполагает, что какие-то два участника ситуации соотносятся с одним и тем же объектом (т.е., на более техническом языке, имеют один и тот же референт). Например, в ситуации Иван увидел себя в зеркале кореферентны экспериенцер (тот, кто видит) и стимул (тот, кто виден). В приведенном предложении это отношение кореферентности выражено с помощью особой лексемы себя, но не выражено никаким показателем в составе глагола. Напротив, в предложении Иван посмотрелся в зеркало именно глагол берет на себя выражение кореферентности двух участников ситуации (как нетрудно заметить, глагольный и местоименный показатели этимологически связаны, что типично далеко не только для русского языка). Глагольные показатели, выражающие кореферентность каких-либо двух аргументов глагола (один из них при этом должен быть подлежащим), называются рефлексивными. Различается, в частности, прямообъектный рефлексив (подлежащее кореферентно прямому дополнению, ср. Иван одевается) и косвеннообъектный рефлексив (подлежащее кореферентно непрямому или косвенному дополнению, ср. Иван строится [ ‘строит себе дом’]63, а также Иван запасается товаром / задается вопросом); в русском языке косвеннообъектный рефлексив маргинален, но в других славянских, а также, например, в балтийских языках достаточно широко распространен; имелся он и в древнегреческом языке.

Конечно, предложенное описание рефлексива является достаточно схематичным; в действительности содержание отношения кореферентности может быть более сложным, и общая идея тождества двух актантов может принимать весьма нетривиальные воплощения (достаточно сравнить между собой такие русские рефлексивные глаголы, как застегнуться и побриться; ср. также сноску 104). Не вполне четкой является и граница между рефлексивом и декаузативом (что и объясняет необычайно широко распространенную – почти универсальную – полисемию рефлексивно-декаузативных показателей). Рефлексивная интерпретация имеет место в том случае, когда подлежащее и дополнение глагола (не следует забывать, что это на самом деле одно и то же лицо!) могут рассматриваться как два разных объекта, один из которых воздействует на другой; таковы прежде всего глаголы физического воздействия, которые допускают достаточно отчетливое «расщепление» агенса ситуации на, так сказать, активную и пассивную составляющую (ср. глаголы типа бриться, умываться или застегиваться). Не случайно этимологически многие рефлексивные показатели восходят к соматическим лексемам типа ‘тело’ или, как в грузинском, ‘голова’ (подробнее см. Amiridze & Leuschner 2002). Чем ближе друг к другу две «ипостаси» агенса, тем более вероятна декаузативная (или автокаузативная) интерпретация того же показателя; так, для глагола сдерживаться более предпочтительна рефлексивная интерпретация (поскольку его семантика предполагает сознательные усилия по контролю над собой), глагол подготовиться можно понимать и рефлексивно (‘привести себя в состояние готовности’), и автокаузативно (‘прийти в состояние готовности’), а глаголы наклониться и обрадоваться уже полностью исключают рефлексивное понимание (‘обрадоваться’ и ‘обрадовать себя’ – принципиально разные ситуации). Эта неуловимая градация дает некоторым лингвистам основание говорить о единой категории медия, в состав которой входят рефлексивные и декаузативные показатели, часто имеющие и другие значения (например, пассивное и взаимное, о котором речь непосредственно ниже). При таком подходе остается открытым вопрос, может ли вообще быть глагольной категорией «чистый» рефлексив (который иллюстрируют примеры типа Иван увидел себя в зеркале)64.

Интересный случай частичной грамматикализации рефлексива представлен в картвельских языках, где (косвенно-объектные) рефлексивные показатели образуют морфологические оппозиции не только с простыми (нерефлексивными) глаголами, но и с глаголами, выражающими два типа повышающей актантной деривации: бенефактивный аппликатив и локатив. Иными словами, могут противопоставляться ряды форм со значением ‘делать для себя’, ‘делать для кого-л.’, ‘делать на чем-л.’, и т.п.; в картвелистике такие ряды принято рассматривать как выражающие значения грамматической категории, называемой версией (с различением субъектной, объектной и локативной версии соответственно). Несмотря на тенденцию к парадигматической организации таких противопоставлений, они в значительной степени сохраняют словообразовательный характер (что подтверждается и распространенной идиоматизацией форм «версии»; о версии в картвельских языках см. подробнее также A. Harris 1981, Aronson 1982, Бергельсон 1999 и 2008). Следует учесть, что некоторые исследователи называют версией любое бенефактивное преобразование (ср. Тестелец 2001: 432-434), но такое словоупотребление, на наш взгляд, является менее точным: версия – это не столько особый тип актантной деривации, сколько особая конкретно-языковая категория, противопоставляющая несколько взаимоисключающих показателей бенефактивного и косвенно-рефлексивного типа.

Особый случай отношения между участниками ситуации выражают показатели реципрока (ср. русск. Миша и Маша целуются / ругаются / переписываются). В случае реципрокальных (или «взаимных») ситуаций число участников физически не редуцируется до одного (в отличие от рефлексивных ситуаций, которые требуют ролевого раздвоения физически единого участника). Однако каждый участник при этом берет на себя роль другого участника, причем выполняет свою и чужую роль одновременно; так, глагол целоваться описывает ситуацию, в которой (выражаясь сухо и технически) агенс и пациенс поцелуя является одним и тем же лицом; а поскольку это так, то в данной ситуации, как легко понять, возникают как бы два агенса и два пациенса одновременно. Ролевое «раздвоение» участников ситуации происходит и здесь, и это объясняет, почему в языках мира часто (хотя далеко не всегда) рефлексивные и взаимные показатели совпадают (подробнее см. статью Lichtenberk 1985; ср. также Князев 1996 и Nedjalkov 2007c).

Особые показатели реципрока типичны, например, для тюркских языков и языков банту; все индоевропейские языки, напротив, имеют реципрок, совмещенный с рефлексивом, причем взаимные глаголы во многих из них представлены в большем объеме, чем в русском языке (ср., например, французские глаголы s’aimer ‘любить друг друга’ или se regarder ‘смотреть друг на друга’). С другой стороны, реципрок, не совмещенный с рефлексивом, обнаруживает тенденцию к полисемии с ассоциативом (ср. выше, 4.1) или, реже, с простым итеративом. Иными словами, если в едином рефлексивно-взаимном показателе подчеркивается главным образом «расщепленный» характер глагольных аргументов, т.е. то, что им приписывается одновременно две различных роли (число же этих аргументов уточняется контекстом), то единый совместно-взаимный показатель выдвигает на первый план множественность самих участников ситуации (а контекст уточняет как раз их роли в ситуации). Полностью моносемичные глагольные показатели реципрока (не совмещенные ни с рефлексивом, ни с ассоциативом или итеративом) сравнительно редки и сконцентрированы, по данным в Nedjalkov et al. (eds.) 2007, в основном в языках дальневосточного ареала – таких, как эвенкийский, эвенский, чукотский, юкагирский, ительменский, нивхский, айнский и нек. др.
Теперь от выражения отношений кореферентности мы переходим к описанию последней разновидности интерпретирующей актантной деривации – той, которая выражает неопределенность актанта. Действительно, говорящим на естественных языках часто бывает важно (как мы уже убедились, анализируя пассивный залог) ничего не сообщать о том, кем конкретно является некоторый участник ситуации (т.е. каков его референт): это может быть неизвестно, несущественно, или, напротив, слишком явно подразумеваться контекстом и потому не требовать эксплицитного выражения. Конструкции с таким типом актанта называются (традиционно и не очень удачно) безличными, или имперсональными; мы будем придерживаться этого термина, несмотря на то, что речь в этом случае идет не о простом «отсутствии лица» (и, более того, не обязательно «лица»), а именно о нежелании или неспособности говорящего конкретизировать некоторый не называемый им аргумент65.

Так же, как и в случае с рефлексивами и реципроками, в языке может быть много способов выразить неопределенность актанта, не отражающихся непосредственно в глагольной морфологии. Так, в следующих двух русских примерах (20) и (21) применяется простейшая стратегия «нулевого актанта»: отсутствие актанта при глаголах, которые его нормально предполагают (во втором случае используется и особая согласовательная модель), как раз и приводит к семантическому эффекту, описанному выше.


(20) Он много читает (неопределенность объекта:  ‘читает всё, что пригодно для чтения’).

(21) Ваш роман прочитали (неопределенность субъекта:  ‘прочло лицо или лица, называть которых не входит в намерения говорящего’).


Следует обратить внимание на то, что семантика имперсональных конструкций в (20) и (21) не вполне тождественна: в первом случае речь идет о «генерализующей» интерпретации, во втором случае – скорее, о неопределенности. В данном случае мы отвлекаемся от этих и других тонких различий, возможных между имперсональными показателями в разных языках и даже внутри одного и того же языка – ср., например, семантические эффекты, представленные в часто обсуждаемых парах типа с начальством не спорят (‘всякий человек и, вероятно, говорящий и/или слушающий’) ~ с тобой не поспоришь (‘говорящий и, вероятно, всякий другой человек’). Подробнее о семантике русских «безличных» конструкций см. Мельчук 1974 и Mel’čuk 1979, Булыгина 1977: 163-175, Булыгина & Шмелёв 1997a, Князев 2008.
Существуют, однако, языки, в которых наличие неопределенного актанта (субъекта или объекта) систематически маркируется в составе глагольной словоформы; в этом случае перед нами еще одна разновидность актантной деривации – субъектный или объектный имперсонал. В русском языке (для которого морфологический имперсонал не вполне типичен) он, тем не менее, может быть представлен следующими примерами (объектный имперсонал):
(22) a. Отец бранится ( ‘бранит окружающих’).

b. Собака кусается ( ‘имеет свойство кусать людей’).


Ср. также болгарский пример субъектного имперсонала:
(23) c. Тук не се пуши ‘Здесь не курят’ (букв. ‘Здесь не курится’).
К тому же типу конструкций принадлежит и испанский пример (2d), приведенный в самом начале главы. В испанском употребление субъектного имперсонала во всех типах текстов распространено очень широко; в качестве характерного примера приведем объявление из современной испанской газеты (имперсональные глагольные конструкции, выраженные начинающей предложения формой 3 ед. с клитикой se, выделены):
(24) Se regala cobaya, blanca con manchas, 6 meses de edad. Se vende jaula: 10 euros.

‘Подарю морскую свинку (букв.: ‘дарится морскую-свинку’), белую с пятнышками, возраст 6 месяцев. Продам клетку (букв.: ‘продается клетку’): цена 10 евро’.


Пример (24) интересен, в частности, тем, что в нем, как и в целом ряде пассивных конструкций с невыраженным агенсом наподобие рассматривавшихся выше в (5), агенс не является в строгом смысле неопределенным – ситуация скорее противоположная, так как адресатам объявления хорошо понятно, что агенсом (24) является сам говорящий (или группа лиц, от имени которых выступает говорящий). Употребление имперсональной конструкции вызывает тот же эффект «деперсонализации», что и в случае (5a), т.е. основное внимание переключается с производителя действия на само действия. Заметим, что русский язык в данном контексте не допускает ни имперсональной, ни пассивной стратегии: в переводе примера (24) необходимо употребить личную форму глагола. Единственный морфосинтаксический механизм русского языка, который может быть использован для создания сходного эффекта – это опущение личного местоимения при глаголе; действительно, в текстах русских объявлений слова я или мы практически никогда не употребляются.

Имперсонал, указывающий на неопределенность участника ситуации, как и другие виды актантной деривации, не является в строгом смысле залогом (вопреки тому, что часто утверждается в лингвистических работах), поскольку его значение явным образом не сводится к прагматическому перераспределению коммуникативного ранга, а касается более существенных характеристик ситуации в целом; вместе с тем, при переходе от исходной конструкции к имперсональной такое перераспределение, в силу понятных причин, обязательно происходит. Отсюда – тесная связь имперсонала с залогом (особенно с пассивом) и частое в языках мира совпадение пассивной и имперсональной глагольной морфологии. Это можно наблюдать и в примерах (22)-(23), которые, как и аналогичные испанские примеры (2c-d) и (24), демонстрируют не менее тесную связь имперсонала с рефлексивом-декаузативом (т.е. с медием); эта связь также основана на уменьшении агентивности имперсональных ситуаций (в которых, правда, в отличие от декаузативных ситуаций, агенс всё же присутствует, но выведен из фокуса внимания).

Тем не менее, существуют и такие языки, в которых имперсональный показатель и не совпадает с пассивным (если последний также присутствует в языке), и не допускает пассивных употреблений (с синтаксическим повышением исходного пациенса и выраженным агентивным дополнением). К языкам со специализированным глагольным показателем субъектного имперсонала, не тождественным пассивному, относятся, в частности, некоторые прибалтийско-финские (прежде всего финский, см. Ванхала-Анишевски 1992, Томмола 1998, Holvoet 2001) и современные кельтские (см. Lambert 1998b, Крюкова 1999, Hewitt 2002), а также польский (см. ниже).

Обратим еще раз особое внимание на возможность (и необходимость) терминологически разграничить несколько очень близких явлений в сфере залога и актантной деривации:

(i) пассив с нулевым агенсом типа дорога была построена / дорога строится (теперь мы можем назвать его и «имперсональный пассив», поскольку нулевой агенс является референциально неопределенным), в том числе и «ленивый» имперсональный пассив типа дорогу было построено, – и субъектный имперсонал типа построили дорогу, с морфосинтаксической точки зрения не являющийся пассивом,

а также, аналогично:

(ii) антипассив с нулевым пациенсом в эргативных языках типа ‘рабочиеном строятантипасс’ (он же «имперсональный антипассив») и объектный имперсонал типа собака кусается, не являющийся антипассивом.

Для выражения всей указанной гаммы значений в естественных языках, конечно, может использоваться один и тот же показатель (типа рефлексивно-медиальной морфемы), но существенно, что могут использоваться и разные. Более того, при совмещении в одном показателе нескольких функций возможны различные дополнительные ограничения на их реализацию. Так, мы видели, что во многих языках субъектный имперсонал может быть только (или преимущественно) пассивным и, наоборот, пассив может быть только (или преимущественно) имперсональным; с другой стороны, морфологически пассивный показатель при непереходных глаголах может выражать только (или преимущественно) субъектный имперсонал – последнее совершенно естественно, так как продвигать в позицию подлежащего в таких случаях нечего. Такова, скорее всего, ситуация в немецком языке, где морфологически пассивные формы непереходных глаголов (типа Hier wurde viel getanzt ‘Здесь много танцевали’, букв. ‘было танцовано’) практически не допускают выражения агенса и, тем самым, содержательно являются скорее имперсональными, чем пассивными. Точно так же, имперсональными, а не пассивными являются польские конструкции следующего типа:


(25) a. Zapukano do drzwi ‘В дверь постучали / Кто-то постучал в дверь’

b. W kociołkach bigos grzano ‘В котелках грели бигос’ (А. Мицкевич).


В этих конструкциях все актанты (в том числе прямое дополнение, как в 25b) сохраняют свое исходное синтаксическое оформление, и только субъект получает имперсональную интерпретацию (‘неопределенное лицо’). Более того, конструкции типа (25) не относятся к пассивам даже формально (хотя такая трактовка и встречается, ср., например, Тестелец 2001: 415), потому что польские пассивные причастия (которые мы ожидаем увидеть в случае «настоящего» пассива) имеют в среднем роде окончание -e, а не -o, так что польский использует здесь – так же, как, например, финский или ирландский языки – особый имперсональный показатель (прошедшего времени) -no/-to, не совпадающий ни с какими другими показателями залога и актантной деривации. (Но исторически он, конечно, восходит к суффиксу пассивных причастий.)
Следует отметить, что в языках мира для выражения значений имперсонального типа – главным образом, объектного имперсонала – иногда используются конструкции с инкорпорацией объекта (в тех случаях, когда инкорпорированное имя подвергается десемантизации и начинает обозначать не просто нереферентный, а неопределенный объект, ср. Гл. 4, § 2), а также некоторые другие специфические синтаксические конструкции, альтернативные конструкциям с простым опущением аргументов. К ним относятся в особенности конструкции с так называемым «внутренним объектом» типа петь песню, делать дело, разговоры разговаривать и др. или «пустым объектом» типа ‘вещь’, распространенные во многих языках мира, а также некоторые конструкции с так называемым «эксплетивным дополнением» типа англ. carry it ‘одержать верх, победить’ (букв. ‘вывезти это’) или разг. франц. en vouloir ‘быть честолюбивым, лезть из кожи вон’ (букв. ‘хотеть этого / хотеть кое-чего’) или en sortir ‘освободиться из заключения’ (букв. ‘выйти оттуда / выйти кое-откуда’). Во всех таких конструкциях, как легко видеть, выражается (часто с дальнейшей идиоматизацией) неопределенный, обобщенный или, напротив, хорошо известный, но не называемый объект, т.е. происходит именно то семантическое преобразование, которое составляет основное содержание и имперсональной актантной деривации.

§ 5. Диахронические факторы


Всё сказанное является только самым общим очерком необычайно сложных синтаксических, семантических и прагматических явлений, связанных с изменениями актантной структуры глагола. Частая полисемия глагольных показателей данного типа не случайна: это свидетельствует о том, что их близость очевидна и для носителей языка; вместе с тем, и для теории, и для типологии полезно разграничивать эти явления постольку, поскольку они разграничиваются самими же языковыми системами. Несводимость понятия «залог» к тому, что имеется в индоевропейских языках, – еще один важный вывод, который следует сделать из анализа всего известного лингвистам к настоящему времени материала.

Так же, как разные залоговые и деривационные значения связаны друг с другом синхронно, они связаны и диахронически, поскольку одни значения с течением времени развиваются из других. Исследования показывают, что обычно это развитие происходит в строго определенном направлении; так, неоднократно засвидетельствована следующая цепочка: рефлексивное местоимение  глагольный рефлексив ( реципрок)  декаузатив  имперсонал  пассив; характерно, что пассивное значение (как наименее «семантичное») возникает последним66. Такого рода показатели обычно представляют собой глагольные аффиксы, достаточно тесно интегрированные в состав глагольной словоформы (и даже, как в классических индоевропейских языках, особенно в древнегреческом, кумулятивно выражающие лицо/число субъекта, время и наклонение).

Другой диахронический источник пассивов – различные отглагольные образования, прежде всего причастия; тем самым, в составе собственно глагольной словоформы пассив не выражается, а выражается только в отглагольных образованиях. Это «морфологическое вытеснение» пассива из глагола в сферу аналитических причастных конструкций очень характерно для новых индоевропейских языков (но и для многих других языков мира). Этому явлению тоже можно предложить функциональное объяснение: пассивные и имперсональные формы в большей степени склонны к описанию состояний (приписываемых объекту или субъекту), чем динамических изменений; в силу этого они менее «глагольны», поскольку выражение состояния для глагола менее типично, чем, например, для отглагольного прилагательного (т.е. причастия). В языках мира не только имперсональный пассив более частотен, чем «персональный», но и пассив состояния («статальный пассив», или результатив, о котором см. Гл. 7, 1.2) более частотен, чем «динамический» пассив. При этом в некоторых языках имеются оба вида пассива, морфологически различных – «статальный» (выступающий в конструкциях типа дверь сейчас открыта) и «акциональный» (выступающий в конструкциях типа дверь была сразу же открыта). Примеры противопоставления этих двух форм уже приводились для испанского языка – ср. (2a-b)67; аналогичное противопоставление в той или иной степени проявляется в немецком, датском, итальянском и др. языках (см. подробнее Thieroff 1994). Вспомогательным глаголом в таких аналитических конструкциях обычно является бытийная связка, но засвидетельствован и ряд других лексем – например, глаголы изменения состояния типа ‘становиться’ (как в немецком или латышском), реципиентные глаголы типа ‘получать’ (ср. английские пассивные конструкции с get или немецкие с kriegen; часто такие конструкции имеют дополнительный адверсативный оттенок, обозначая негативное воздействие на пациенса), глаголы перемещения типа ‘приходить’ (как в хинди). Особая склонность пассива к передаче стативной семантики объясняет и существование таких распространенных явлений, как потенциальный пассив, обозначающий лишь способность (или неспособность) пациенса подвергаться соответствующему действию – как в русских конструкциях вида сушёная рыба долго хранится (≈ ‘может быть сохранена долго’).

С другой стороны, на основе грамматических конструкций, предназначенных для выражения пассива, может в некоторых случаях, как это уже упоминалось выше, возникать эргативный тип выражения главных синтаксических ролей: показатель, оформлявший агентивное дополнение в полной пассивной конструкции, начинает функционировать как (обязательный) показатель эргативного падежа, и происходит полный или частичный переход от аккузативного типа к эргативному. Такое преобразование имело место, например, в истории части полинезийских языков (с постепенной утратой пассивной морфологии у глаголов и образованием многих переходных явлений, см., например, Chung 1978, Tchekhoff 1979, Paul & Travis 2006). Так называемая «расщепленная эргативность» картвельских, части индоарийских и ряда других языков имеет, по-видимому, такое же происхождение: эргативные конструкции возникают в этих языках на основе генерализации перфектно-результативной пассивной конструкции (вида у меня сделаны уроки), благоприятствующей повышению коммуникативного статуса пациенса и понижению статуса агенса. В остальных видо-временных формах глагола сохраняется аккузативное маркирование (см. подробнее DeLancey 1981, Dixon 1994b, Lazard 1994, Plank 1995). Как считается, эргативные конструкции могут возникать и на основе инверсивного залога (ср. Siewierska 1998b).



Ключевые понятия


Залог как изменение исходной коммуникативной структуры предложения. «Синтаксический» залог как изменение синтаксических ролей аргументов глагола и их коммуникативного ранга. Виды синтаксического залога: пассив (исходное подлежащее понижается в ранге; исходное дополнение, возможно, повышается в ранге) и пермутативы (перераспределяются ранги исходных дополнений); антипассив (исходное дополнение/пациенс понижается в ранге; исходное подлежащее/агенс повышается в ранге – при исходной эргативной модели). Пассив с продвижением дополнений (прямого или косвенного) в позицию подлежащего («полный пассив»); пассив без продвижения дополнений («ленивый пассив»); пассив от одноместных глаголов. Потенциальный (модальный) пассив. Пассив с нулевым агенсом («имперсональный пассив»). Транзитиватив и детранзитиватив как повышение (resp., понижение) в ранге только одного из дополнений.

«Прагматический» залог как изменение исходной коммуникативной структуры, не отражаемое механизмом синтаксических ролей (но отражаемое в морфологической структуре глагола). «Адверсативный пассив». Залог «филиппинского типа»; инверсивный залог.

Актантная деривация как изменение состава или референциальных характеристик участников ситуации. Типы актантной деривации: «повышающая», «понижающая» и «интерпретирующая».

«Повышающая» актантная деривация: добавление новых аргументов к исходному глаголу. Каузатив (добавление аргумента с ролью агенса или причины); аппликатив (добавление аргумента с ролью бенефактива, адресата или экспериенцера); инструментально-локативная деривация. Ассоциатив (добавление второстепенного участника с той же ролью). Компаратив как разновидность актантной деривации (с добавлением роли «основания для сравнения»).

«Понижающая» актантная деривация как устранение одного из аргументов. Декаузатив и автокаузатив как устранение агенса/причины из исходной ситуации; декаузативная деривация как обозначение «самопроизвольных» неконтролируемых действий, автокаузативная – как обозначение «самостоятельных» контролируемых действий.

«Интерпретирующая» актантная деривация: изменение референциальных характеристик аргументов глагола. Рефлексив как «расщепление» единого агенса (и выделение из него пациенса или бенефактива); реципрок как «раздвоение» ролевых характеристик каждого из аргументов (агенс становится также и пациенсом, а пациенс – агенсом, и т.п.); имперсонал как запрет на точное определение аргумента («неизвестно или неважно кто/что»; «любое лицо/объект», и т.п.).

Связи между разными типами актантной деривации друг с другом и между актантной деривацией и залогом. Медий («средний залог») как совмещение рефлексива, декаузатива, реципрока и пассива. «Версия» как частично грамматикализованная актантная деривация (рефлексив vs. аппликатив, и др.). Имперсонал и синтаксический залог: две стратегии понижения коммуникативной значимости аргументов.

Диахронические источники пассива: рефлексив-декаузатив, аналитические конструкции с результативным значением. Возникновение эргативной конструкции на основе пассивной.



Основная библиография


Литература по залогу (даже если мы ограничимся работами последних 20-25 лет) очень велика; исследования продолжают появляться, вводя в оборот всё новые данные и концепции. Тем, кто хочет заниматься проблемами залога, следует быть готовым к тому, что это очень подвижная и быстро меняющаяся область теории грамматики и грамматической типологии. Мы, разумеется, сможем перечислить лишь избранные работы – преимущественно содержащие общетеоретические рассуждения, большой эмпирический материал и/или сыгравшие важную роль в истории изучения этой проблематики.

Первые исследования по залогу были сосредоточены на свойствах «синтаксического» залога – языки с иными характеристиками были известны хуже или их особенности не принимались во внимание. Классические работы, содержащие определение «синтаксического» залога (хотя этот термин в них и не используется), принадлежат И. А. Мельчуку и А. А. Холодовичу (см. Мельчук & Холодович 1970; Холодович 1979, а также более поздние версии в Mel’čuk 1993 и Мельчук 1998: 163-195, где основные положения этой теории воспроизведены с некоторыми модификациями; ср. также Мельчук 2004). Авторы опираются на понятие диатезы, семантического и синтаксического актанта и предпринимают попытку исчисления всех возможных типов залога. Полезные критические замечания и предложения по уточнению этой концепции раннего периода можно также найти в работах Успенский 1977 и Падучева 1974 (глава X). Современный синтез этой теории (со специальным анализом залоговых противопоставлений в русском языке) предложен в очерке Храковский 1991; важные уточнения и модификации содержатся также в статьях Храковский 2000 и 2004.

Следует иметь в виду, что трактовка Мельчука-Холодовича (помимо того, что она ориентирована только на «синтаксический» залог) расходится с предложенной в данной главе и в целом ряде других вопросов. Так, она предполагает описание рефлексива и имперсонала в рамках той же системы семантико-синтаксических понятий, что и описание пассива (хотя ни каузатив, ни реципрок, например, залоговыми граммемами не считаются); в ряде случаев такая трактовка затушевывает различия между этими явлениями – различия, которые, как мы надеемся, были в какой-то степени продемонстрированы в данной главе.

Несколько позже Мельчука и Холодовича близкое по духу понимание залога как преобразования в системе синтаксических ролей было сформулировано в рамках так называемой «реляционной грамматики» (см. Perlmutter & Postal 1977, Perlmutter 1978 и другие более поздние работы тех же авторов; полезен также обзор Keenan 1985).

Следует иметь в виду, что работы Перлмуттера и Постала возникли не в изоляции, а были написаны во многом в полемике с ранними генеративными подходами к залогу; литература, посвященная проблемам описания залога в рамках генеративной и близких к ней формальных синтаксических моделей тоже достаточно велика, но мы здесь ее касаться не будем, так как семантическая и морфологическая проблематика в этих исследованиях практически отсутствует. Подход Перлмуттера и других авторов, писавших под влиянием реляционной грамматики (это прежде всего Э. Кинен, в значительной степени также Б. Комри и Э. Хэррис) во многом разделяет особенности подхода Мельчука-Холодовича; в частности, это касается подчеркивания «синтаксического» аспекта залога в ущерб прагматическому и трактовки имперсонала как разновидности пассива (ср. в особенности Comrie 1977; убедительные контраргументы предложены в статье Frajzyngier 1982). Более полное представление об идеологии реляционной грамматики (ныне уже во многом забытой) можно получить из статьи Кибрик 1982; ср. также Тестелец 2001: 358-359.

Богатый эмпирический материал по типологии пассивных конструкций можно найти в книге Siewierska 1984 и в сборнике Abraham & Leisiö (eds.) 2006; специально об истории и семантике пассивных конструкций в балтийских и ряде славянских языков (включая русский) см. Wiemer 2004.

Дальнейшие исследования в этой области (особенно интенсивные с середины 1980-х гг.) были направлены на расширение эмпирической базы и поиск «функциональных», а не чисто формальных описаний механизма залоговых преобразований.

Одним из активных пропагандистов функционального понимания залога является известный американский типолог Т. Гивон; из его многочисленных работ можно рекомендовать большой (почти 100-страничный) раздел, посвященный залогу и смежным явлениям, в его обобщающей монографии Givón 1990, где подводятся итоги и более ранним исследованиям. Важную роль в обосновании «функционального» подхода к залогу и расширению эмпирической базы сыграли также работы японского типолога М. Сибатани, в особенности статья Shibatani 1985, где основной функцией пассива было впервые названо «дефокусирование агенса» (об этом понятии см. также Langacker 2006) и обращено внимание на связь пассива с другими типами преобразований аргументной структуры; см. также Shibatani 1994 и 1998. В русле данного подхода были в дальнейшем выполнены многочисленные типологические исследования залога, принадлежащие как самому М. Сибатани, так и его последователям – ср., в частности, сборники Shibatani (ed.) 1988, Fox & Hopper (eds.) 1994, Tsunoda & Kageyama (eds.) 2006; во всех названных работах, в частности, интенсивно исследуется феномен имперсонала, антипассива и залогов «прагматического» типа. Прагматическая природа залога также анализируется во многих исследованиях Р. Ван Валина, являющегося автором так называемой «референциально-ролевой грамматики» (см. Van Valin 1993, Van Valin & LaPolla 1997: 242-308); залог справедливо сближается им с такими синтактико-прагматическими категориями, как фокус и контрастивность. Весьма ясная и разумная функциональная трактовка залога, основанная на большом количестве фактов разных языков, представлена также в работах французского типолога Д. Крессельса (ср., например, Creissels 2001a и 2006).

Важную роль в формировании современных взглядов на залог сыграл интерес к комплексной категории «медия», позволяющей рассматривать явления, связанные с залогом и актантной деривацией, совместно. Первые шаги в этом направлении были сделаны в пионерской работе Barber 1975; важный этап в изучении медия связан с публикацией книги Kemmer 1993a (см. также ее статью и статьи других авторов в сборнике Fox & Hopper (eds.) 1994). Концепция С. Кеммер ориентирована на комплексное, синхронное и диахроническое когнитивное описание медия как самостоятельного значения, в основе которого лежит своего рода стирание границ между агенсом и пациенсом. Эта концепция представляет значительный интерес, хотя со стремлением видеть в медии некоторое единое значение и отказом рассматривать его как типологический кластер связаны и некоторые спорные моменты; так, с нашей точки зрения, «декаузативная» составляющая медия в описании С. Кеммер – в отличие, например, от работ петербургской школы – явно подавляет рефлексивную, что не всегда оправдано. В рамках этой последней детальное диахроническое и типологическое исследование древнегреческого медия было осуществлено И. А. Перельмутером (1995).

Типологии инверсивных залоговых систем посвящен, в частности, сборник под редакцией Т. Гивона: Givón (ed.) 1994.

Наконец, интересной попыткой синтеза современных концепций залога, с учетом всего многообразия языковых явлений в этой области (с особым акцентом на медиальных, прагматических и инверсивных системах) является книга Klaiman 1991, часть результатов которой использована и в настоящей главе. Укажем также статью Dixon & Aikhenvald 1997 и сборник Dixon & Aikhenvald (eds.) 2000, где на разнообразном языковом материале предлагается типологическая классификация преобразований аргументной структуры глагола (в значительной степени совпадающих с нашей областью «актантной деривации»). Важным терминологическим отличием подхода А. Ю. Айхенвальд и Р. Диксона от излагаемого здесь является выделение только двух типов актантной деривации: повышающей и понижающей; явления, относимые нами к интерпретирующей деривации, в основном описываются этими авторами как разновидности понижающей деривации (главным образом, на основании того, что многие типы интерпретирующей деривации с чисто синтаксической точки зрения уменьшают число валентностей исходного глагола).

Диахронические аспекты возникновения и развития залоговых и деривационных показателей рассмотрены отчасти в книге Kemmer 1993a, а также в очень содержательной статье Haspelmath 1990, специально посвященной этому вопросу; некоторые полезные дополнительные данные см. в Creissels 2001a.

Ранние исследования в сфере актантной деривации коснулись прежде всего каузативов, которые изучены наиболее полно; им посвящен знаменитый ныне сборник Холодович (ред.) 1969, до сих пор не утративший своего значения; в англоязычном мире аналогичные исследования были осуществлены значительно позже, ср. Shibatani (ed.) 1976. Работы «петербургской школы» по теории и типологии актантной деривации достаточно многочисленны; отметим прежде всего сборники Холодович (ред.) 1974, а также Храковский (ред.) 1978 и 1981 (последние два посвящены специально проблемам рефлексива и реципрока); обобщающая монография о типологии рефлексива, написанная в рамках этого же подхода, принадлежит Э. Ш. Генюшене (Geniušienė 1987; см. также Генюшене & Недялков 1991, Недялков 1991 и 2004). На английском материале написана монография Долинина 1989. Обзор богатого материала языков банту можно найти в работах Аксёнова 1990: 157-197 (ср. также Аксёнова 1972) и Maslova 2007, более разнородный типологический материал – в сборниках Frajzyngier & Curl (eds.) 2000a и 2000b. В изучении реципрока важную роль сыграла статья Холодович 1978. Фундаментальное и чрезвычайно подробное описание реципрока практически во всех языковых ареалах мира, где он представлен, содержится в пятитомной монографии под редакцией В. П. Недялкова: Nedjalkov et al. (eds.) 2007 (ср. в особенности вступительные статьи Nedjalkov 2007a-c). О выражении рефлексива и реципрока в русском языке см. также Князев 2007: 258-368.

Понятие актантной деривации, как мы уже отмечали, разделяется далеко не всеми лингвистами; во многих влиятельных концепциях такое разграничение не проводится или проводится непоследовательно. Вариант «синтетического» описания данных феноменов развивался в 1970-х гг. в работах американского слависта Л. Бэбби, не утративших интереса, хотя и носящих сильный отпечаток ранне-генеративистской идеологии; ср. Babby & Brecht 1975, а также Babby 1983. Попытка формально-синтаксического анализа этого круга явлений в духе более поздних генеративистских концепций середины 1980-х гг. содержится в Baker 1988 (хотя монография Бейкера и носит название «Инкорпорация», посвящена она в основном формальному описанию именно повышающей деривации и смежных явлений). Подход, наиболее близкий к тому, что был представлен здесь, изложен в компактном и ясном очерке Comrie 1985a; ср. также Коваль & Нялибули 1997. Более современные исследования каузативов и смежных явлений собраны в книге Comrie et al. (eds.) 1993 и Shibatani (ed.) 2002; см. также обзор в Dixon 2000 и Kulikov 2001; о других типах повышающей деривации см. в особенности Shibatani 1996. О связях между каузативами и декаузативами см., в частности, Haspelmath 1993b и Падучева 2001. Интересная попытка типологии имперсональных форм глагола предлагается в статье Томмола 1998. Одной из немногочисленных работ, в которых обращается внимание на связи между разными значениями актантной деривации и устойчивые типы полисемии глагольных показателей, является статья Lichtenberk 1985 (посвященная типологии реципрока, ассоциатива и рефлексива); материал по полисемии показателей актантной деривации приведен также в Недялков 1991 и 2004. Подробнее о полисемии показателей реципрока см. Nedjalkov 2007c, а также Князев 1996 и 2007: 258-368 (на русском материале).




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет