В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира


Глава 6. Дейктические и «шифтерные» категории



жүктеу 6.48 Mb.
бет16/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   28

Глава 6. Дейктические и «шифтерные» категории


В данной главе будет рассмотрен особый класс языковых значений, важность которых столь убедительно продемонстрировал еще Р. О. Якобсон: это «шифтерные» значения, так или иначе включающие указание на ситуацию порождения текста («речевой акт») или участников этой ситуации.

§ 1. Характеристики речевого акта


Различаются два главных участника речевого акта: говорящий (тот, кто порождает данный текст) и адресат (тот, для кого говорящий предназначает данный текст). Адресат и говорящий в совокупности называются лицами (лат. personae; соотв., англ. persons, и т.д.); этот традиционный (и не очень удачный) термин может рассматриваться как отражение «антропоцентричного» характера языка (в данном случае, того факта, что порождение и восприятие текстов осуществляются людьми68). В традиционной терминологии, однако, выделяется, как известно, не только «первое лицо» (говорящий) и «второе лицо» (адресат), но еще и «третье лицо», определение которого, так сказать, отрицательно: это лицо, не являющееся ни говорящим, ни адресатом – и, тем самым, не являющееся и прямым участником речевого акта. Таким образом, если понимать термин «лицо» как обозначающий участника речевого акта (= «локутора»), то третье лицо лицом в этом смысле не является – или, по выражению Э. Бенвениста (1946), является «не-лицом». Тем не менее, слова, обозначающие как участников, так и не-участников речевого акта, обычно фигурируют в грамматических описаниях под общим названием личные местоимения.
Если традиционный термин «личные» кажется не вполне удачным по отношению к местоимениям третьего лица, то сам термин «местоимения», напротив, плохо пригоден как раз к обозначению локуторов. Действительно, под местоимениями обычно понимаются «слова-заместители», в значении которых содержится отсылка к предыдущему упоминанию данного референта в тексте (см. ниже, § 2). Но в значении «личных местоимений» 1-го и 2-го лица такой отсылки не содержится: в нормальной ситуации они являются единственно возможными «чистыми» обозначениями вполне определенных референтов (т.е. локуторов). С другой стороны, обозначениями «не-лица» могут быть любые именные группы, и поэтому «личные местоимения» 3-го лица (и только они) являются местоимениями в собственном смысле: слова типа он действительно в большинстве случаев отсылают к некоторому ранее упомянутому в тексте референту. В этом еще одно отсутствие параллелизма между словами типа я и ты и словами типа он.
Другими важными характеристиками речевого акта, используемыми в грамматике, являются место осуществления речевого акта (т.е. то место, где находится говорящий) – так называемый «дейктический центр» и время осуществления речевого акта – так называемый «момент речи».

Примечательной особенностью всех естественных языков является то, что в их грамматических системах информация, связанная с речевым актом и его характеристиками, имеет необычайно высокий удельный вес. Казалось бы, если роль языка состоит только в передаче информации, то все языковые средства должны быть в максимальной степени направлены именно на оптимизацию передачи этой информации. Между тем, картина, которую мы наблюдаем в естественных языках, несколько иная: в передаваемую информацию оказывается в весьма ощутимой степени «встроена» информация о том, кто, когда, где и кому эту информацию передает. Кодирующая система оказывается не безучастной к содержанию сообщения, но оставляет на этом сообщении свой собственный отпечаток. Эта «эгоцентричность», или, как говорил Э. Бенвенист (1958), «субъективность» языковых систем должна всегда приниматься во внимание в лингвистических описаниях.


Центральная роль дейктических элементов в грамматике любого естественного языка многократно отмечалась лингвистами. По-видимому, один из важных и далеко идущих теоретических выводов, который можно сделать из этих наблюдений, состоит в том, что язык является системой, специально приспособленной для взаимодействия говорящего и адресата, т.е. для коммуникации; это его первичная и основная функция с момента возникновения. При всей кажущейся очевидности этого положения не следует забывать, что современная генеративная грамматика его не разделяет: по Хомскому, первичной и основной функцией языка является когнитивная, т.е. мышление и материальное выражение мыслей, а коммуникация – функция вторичная и привходящая (иными словами, язык может использоваться для общения, но он для этого изначально не предназначен). Однако такому взгляду на язык противоречит то обстоятельство, что слишком многое в языке (начиная со звуковой субстанции как основного способа его реализации) наилучшим образом адаптировано именно к коммуникации, причем для выполнения других функций эти особенности устройства языка являются как минимум не оптимальными, а часто и просто излишними. Лексемы, называющие участников и обстоятельства речевого акта, также принадлежат к основным компонентам грамматики и лексики любого естественного языка – и трудно представить себе, чтобы система, уделяющая столь большое внимание столь сложным коммуникативным средствам, была изначально приспособлена для чего-то другого.

§ 2. Лицо и грамматика


Является ли лицо (как характеристика участника речевого акта) грамматической категорией? Ответ на этот вопрос в сильной степени зависит от принимаемого определения грамматической категории, и не удивительно, что взгляды лингвистов по этому поводу расходятся.

Если мы будем рассматривать множество обозначений участников речевого акта (по видимому, во всех языках мира существует особый класс слов, специально предназначенных для выполнения этой функции), то для большинства (если не для всех) языков окажется верно следующее утверждение: обозначение участника речевого акта возможно только с одновременным указанием его роли в речевом акте. Иными словами, называя участника речевого акта, мы тем самым всегда сообщаем и то, является он говорящим или слушающим; нам неизвестны примеры лексем, выражающих обобщенные значения вида ‘произвольный участник речевого акта’. Отсюда следует, что для личных местоимений категория лица обязательна; это явление можно было бы считать ограниченной лексической обязательностью (типа указания пола при выборе названий для кровных родственников в русском языке, ср. Гл. 1, 3.4), если бы не то обстоятельство, что системы личных местоимений играют особенно важную роль в грамматике любого языка. Трактовка личности как грамматической категории удобна еще и потому, что для глагольных форм достаточно характерно согласование с личными местоимениями – прежде всего, именно по категории лица.

Несколько парадоксальным следствием грамматической трактовки значений лица окажется то, что личные местоимения придется признать такими словами, которые выражают только грамматические значения и не выражают никаких лексических значений; иначе говоря, местоимения попадут в класс служебных слов наряду с аналитическими грамматическими показателями. Отличие местоимений от этих последних заключается, однако, в том, что местоимения не являются грамматическими показателями при словах какого-то другого класса (т.е. не являются «модификаторами», как, допустим, аналитические показатели наклонения или времени); они являются автономными полностью грамматикализованными корнями, не содержащими никаких лексических сем (некоторым аналогом такому классу слов были бы существительные, которые выражали бы только значения типа ‘объект среднего рода’ или ‘одушевленный объект’). Но грамматическая теория, вообще говоря, не запрещает появления такого класса слов; более того, подобная специфика местоимений хорошо объясняет их особую роль в любом языке.
Отдельная непростая проблема состоит в том, должна ли грамматическая категория лица считаться у местоимений словоизменительной или словоклассифицирующей. С нашей точки зрения, предпочтительнее вторая трактовка, так при первой трактовке все личные местоимения окажутся словоформами одной-единственной лексемы, которая, к тому же, не будет иметь никакого собственного значения: ведь лексического значения у личных местоимений нет, а все грамматические значения без остатка распределятся по разным местоименным словоформам!
Таким образом, будем считать, что местоимения образуют замкнутый класс особых «полностью грамматикализованных» лексем69. Следует заметить, однако, что в естественных языках число личных местоимений заведомо больше числа граммем у категории лица; а это означает, что наряду с граммемами лица местоимения выражают и другие грамматические противопоставления.

В системах личных местоимений чаще всего оказываются выражены дополнительные значения числа, «клюзивности», согласовательного класса, логофоричности и вежливости70. Кратко рассмотрим их ниже.


2.1. Число и клюзивность у местоимений


Помимо роли, выполняемой данным участником речевого акта, во многих случаях бывает необходимо более точно охарактеризовать его состав: прежде всего, указать, является ли данный участник индивидуальным (‘одно лицо’) или коллективным (‘группа лиц’), и кто именно составляет этот «коллектив». Коллективный характер участника речевого акта обозначается с помощью граммем числа; более точные указания относительно состава локуторов возможны с помощью граммем так называемой клюзивности.

Категория числа различает на множестве локуторов те же две или три граммемы, что свойственны ей и на множестве обычных существительных: ‘единственное число’, ‘двойственное число’, ‘множественное число’. В системах местоимений граммема двойственного числа встречается чаще, чем у существительных, и во многих языках местоимения – единственный класс лексем, различающих двойственное число. Семантика числовых граммем у местоимений имеет некоторую специфику; так, комбинации граммем 1дв соответствует значение ‘говорящий и другое лицо’; комбинации 1мн – значение ‘говорящий и несколько других лиц’; комбинации 2дв – как значение ‘два адресата’, так и значение ‘адресат и другое лицо’, и т.п. Иначе говоря, значение несингулярных личных местоимений может быть (а в первом лице регулярно бывает) несимметричным: оно устроено не по принципу ‘X в количестве n’, а по принципу ‘группа из лица Х и других лиц в количестве n’.


На этом основании многие лингвисты отрицают тождество местоименного и субстантивного числа. Однако такая точка зрения представляется слишком радикальной. Во-первых, значение лексем типа вы может вполне соответствовать стандартному значению множественного числа. Во-вторых, для семантики граммем числа вообще типичны подобные контекстные модификации: в тех ситуациях, когда количественная интерпретация невозможна (а таких ситуаций довольно много, см. подробнее Гл. 4, § 1), выбирается другая интерпретация, в том числе и такая, которую мы наблюдаем в случае личных местоимений: ‘X и другие подобные ему объекты’ (так называемая ассоциативная множественность, ср. Гл. 4, 1.2); более развернутое обоснование этого утверждения см., например, в Барулин 1980b. В третьих, сам способ формального выражения числовых противопоставлений у существительных и местоимений не так уж редко бывает сходным или даже тождественным.
Уточнение состава локуторов с помощью категории клюзивности происходит, главным образом, за счет того, что дополнительно сообщается, входит ли в состав коллективного первого лица также и второе; если клюзивность применяется ко второму лицу (что бывает существенно реже), то уточняется, соответственно, входит ли в состав коллективного второго лица также и третье. Таким образом, обязательное вхождение адресата в коллективное первое лицо называется инклюзивностью (соответствующие местоимения же называются инклюзивными), а его обязательная исключенность из коллективного первого лица называется эксклюзивностью (соответствующие же местоимения – эксклюзивными); аналогично обозначается и коллективное второе лицо с обязательно включенным или невключенным третьим. Теоретически возможными оказываются по крайней мере следующие комбинации (не все из них в настоящее время надежно засвидетельствованы):
(1) граммемы числа и клюзивности у личных местоимений

a. стандартные комбинации:



1дв.инк ‘я и ты (ср. русск. мы с тобой, обозначающее именно двух лиц71!)

1дв.экс ‘я и еще кто-то один, но не ты’

1мн.инк ‘я, ты и кто-то еще’

1мн.экс ‘я и другие люди, но не ты’

b. редкие комбинации:



2дв/мн.инк ‘ты/вы и еще кто-то, кого здесь нет’

2дв/мн.экс ‘вы, с кем я сейчас говорю, и больше никто’
Разумеется, граммемы клюзивности в языке могут выражаться и при отсутствии граммем двойственного числа, равно как и наоборот; в таких случаях возникают более редуцированные системы, различающие лишь пары лексем со значением ‘мы, включая тебя’ vs. ‘мы без тебя’ или ‘мы двое’ vs. ‘мы многие’, и т.п. Противопоставление по клюзивности свойственно очень многим языкам мира; обычно оно характеризует целые языковые ареалы (как это имеет место на Кавказе, в Австралии и на Новой Гвинее, в Южной Америке и др.).
Существует и другая трактовка противопоставления по клюзивности – не как дополнительного параметра в системе лиц (отвечающего прежде всего за включенность адресата в коллективное первое или второе лицо), а как особого лица. При таком понимании инклюзивные местоимения выражают отдельный тип коллективного локутора, в составе которого говорящий и адресат равноправны. Аргументы в пользу такой трактовки приводятся в ряде работ М. А. Даниэля – см., в частности, Даниэль 2002 и Daniel 2005.

2.2. Согласовательный класс


Граммемы согласовательного класса различаются прежде всего в составе местоимений третьего лица (которые, впрочем, по своим свойствам в целом ближе к указательным местоимениям, в том числе и в этом отношении); однако и обозначения локуторов могут различаться в отношении рода (т.е. их естественного пола) – чаще во втором лице (как в арабском), чем в первом. Интересный случай противопоставления местоимений множественного числа по роду имеется в испанском языке (в его европейском варианте): nosotros 1мн.м, vosotros 2мн.м vs. nosotras 1мн.ж, vosotras 1мн.ж; эти местоимения восходят к сочетанию личных местоимений nos и vos с прилагательным otro ‘другой’ (ср. существующие в современном французском языке конструкции типа nous autres  ‘наш брат’, букв. ‘мы другие’, имеющие значение, близкое к эксклюзивному).

Напомним, что если в языке отсутствует категория согласовательного класса, а местоимения 3-го лица всё же различают «родовые» формы (как в современном английском), то выбор таких форм местоимений более корректно описывать с помощью правил конгруэнтности, а не согласования (см. Гл. 3, 1.1).


2.3. Логофорические местоимения


Местоимения этого типа обычно используются при передаче косвенной речи и выражают специализированное синтаксическое значение кореферентности подлежащего придаточного предложения подлежащему главного предложения, вводящего глагол речи (реже глагол мысли, желания и т.п.); иначе говоря, логофорические местоимения употребляются, если тот, кто сообщает P и тот, о ком сообщается в P – одно и то же лицо72. Так, русские предложения вида Он сказал <подумал, узнал и т.п.>, что он пришел первым, вообще говоря, двусмысленны: либо пришел первым тот, кто про это говорит (думает, узнаёт и т.п.), либо другое лицо, не тождественное говорящему; логофорические показатели должны быть употреблены лишь в первом случае. Противопоставление особых логофорических и нелогофорических местоимений третьего лица очень характерно для языков Тропической Африки, где встречается почти повсеместно (см., в частности, Dimmendaal 2001 и Güldemann 2003), но засвидетельствовано и в ряде других ареалов – ср., например, любопытные наблюдения в исследованиях Laitinen 2002 и Nau 2006 о формировании логофорических противопоставлений в финских и латышских диалектах. Но, пожалуй, чаще в этой функции в языках мира используются не специализированные местоимения, а местоимения, имеющие какие-то другие базовые употребления. Так, в латинском языке местоимение ipse ‘сам’ регулярно употреблялось в качестве логофорического (см. подробнее, например, Pompei 2002). Логофорическое использование рефлексивного сам встречается и в других языках (возможно оно и в русском); но для русского языка более характерно для снятия двусмысленности использовать местоимение тот в нелогофорическом значении, ср. Он сказал, что тот пришел первым, где кореферентное понимание исключено.

2.4. Вежливость


Вежливость является одной из самых распространенных категорий, выражаемых в составе систем личных местоимений. Существует целый ряд местоименных систем (свойственных, например, многим австронезийским и австроазиатским языкам), в которых вежливость является единственным (кроме, конечно, лица) семантическим противопоставлением; при этом число выражаемых противопоставлений может быть очень велико и различия между ними весьма тонкими (так, в австронезийском языке ачех местоимения ни во втором, ни в третьем лице не различают граммем числа, зато различают по три степени вежливости).

В общем случае, граммемы вежливости определяют социальную дистанцию между говорящим и адресатом, поэтому очевидно, что названия адресата (в первую очередь), но также и всех остальных лиц должны быть особенно чувствительны к этому типу значений (в более редких случаях вежливость может выражаться и в составе глагольных словоформ, как в японском языке). Языки типа английского, где местоимения полностью нейтральны к этому противопоставлению, представляют собой скорее исключение; в большинстве языков мира различаются по крайней мере две степени вежливости: ‘неформальность’, т.е. социальное равенство говорящего и адресата vs. ‘вежливость’, т.е. адресат иерархически выше говорящего или его положение неизвестно. Разумеется, число градаций может быть и больше – например, может противопоставляться значительная и незначительная социальная дистанция между говорящим и адресатом, или специально маркироваться случай, когда говорящий выше адресата, и т.п. Вежливость может выражаться не только в выборе названия для адресата, но и выборе местоимения, с помощью которого говорящий называет себя сам (особенно, если говорящий ниже адресата), и даже – местоимения, с помощью которого говорящий называет третье лицо73.


2.5. Согласование по лицу с глаголом


Распространенным явлением оказывается также отражение граммем лица в глагольной словоформе: эту ситуацию можно описать как согласование глагола по лицу со своими аргументами. Между согласованием по лицу и таким же согласованием глагола по числу и классу есть несколько существенных различий, которые делают личное согласование одним из самых сложных объектов морфологического анализа.

Прежде всего, лицо может в нормальной ситуации вообще не выражаться в языке с помощью автономной словоформы: в случае субъекта и объекта, являющихся личными местоимениями, их выражение могут брать на себя либо приглагольные клитики, либо глагольные аффиксы (по происхождению обычно также связанные с местоименными клитиками). Так, в латинском языке смысл ‘я пришел’ выражается единой глагольной словоформой vēnī (с суффиксальным показателем, кумулятивно выражающим лицо подлежащего, а также вид и время глагола); выражение независимого местоимения (ēgō vēnī) возможно только в особой контрастивной конструкции со значением  ‘именно я <а не кто-то другой> пришел’. В отношении местоименного объекта в латинском языке такие правила не действуют, но они действуют в арабском, в большинстве языков банту, в языках индонезийской группы, и т.п. (во всех перечисленных языках показатели местоименного объекта не кумулятивны, но это не всегда так). Таким образом, здесь уже имеет место не согласование (поскольку контролер согласования оказывается частью глагольной словоформы), а выражение особой грамматической категории «местоименный субъект» resp. «объект».


Если бы в современном французском языке местоименные клитики окончательно утратили свою автономность (а все прочие правила остались прежними), то во французском языке возникла бы именно категория «местоименного субъекта». В этом случае смыслу, например, ‘я говорю’ соответствовала бы единая словоформа типа jeparle, смыслу ‘ты говоришь’ – словоформа tuparles, смыслу ‘он говорит’ – словоформа ilparle, и т.п., но смысл ‘Пьер говорит’ по-прежнему выражался бы как Pierre parle, а не как *Pierre ilparle (поскольку в последнем случае субъект не местоименный). В лингвистической литературе уже отмечалось, что очень похожая ситуация в действительности имеет место в бретонском языке (ср. Мельчук 1997: 208), где согласование глагола с подлежащим при этом полностью отсутствует; но эта ситуация вовсе не является «совершенно дикой» (как полагает И. А. Мельчук): категории местоименного субъекта и/или объекта довольно часто встречаются в естественных языках. Конечно, трактовка таких категорий как согласовательных (для бретонского ее в свое время пытался предложить и С. Андерсон, ср. S. Anderson 1982) приводит к неоправданному усложнению описания.

В работах по генеративному синтаксису обсуждению этих феноменов уделялось большое (может быть даже, незаслуженно большое) внимание, так как возможность опущения личных местоимений при глагольных формах считалась одним из «параметров» универсальной грамматики – так называемым PRO drop (см. Тестелец 2001: 287-310). Следует, однако, учитывать то обстоятельство, что поведение личных местоимений в подобных контекстах в естественных языках вряд ли может быть адекватно описано с помощью жесткого бинарного параметра, принимающего только значения «да» или «нет». В большинстве случаев употребление личного местоимения при той или иной глагольной форме оказывается связано с целым рядом тонких семантико-прагматических факторов, выходящих далеко за рамки чисто синтаксических явлений. Так, английский язык, в формальных классификациях относимый к языкам с обязательным употреблением личных местоимений, в ряде контекстов допускает и даже предписывает их опущение – например, в эпистолярных формулах типа hope youre well ‘надеюсь, у тебя всё в порядке’ (интересно, что во французском языке, относимом к тому же формальному классу, в соответствующих контекстах местоимение не опускается, зато в контекстах «репортажного настоящего», описывающих быструю смену событий на глазах говорящего, опущение личных местоимений во французском практически обязательно). С другой стороны, русский язык, в формальных классификациях относимый к языкам с опущением местоимений, в действительности обладает весьма нетривиальными правилами в этой зоне (многими славистами относимой к одной из самых сложных в русской грамматике). Эти правила различаются для форм претерита и презенса и, кроме того, связаны с целым рядом дополнительных коммуникативных и прагматических условий (подробнее см., например, Фужерон & Брейар 2004; ср. также комментарии к примеру (24) в Гл. 5, 4.3).


Особенно сложная в морфологическом отношении ситуация возникает в тех случаях, когда в глагольной словоформе выражается субъект и объект одновременно (в исключительно редких случаях добавляется и второй объект – обычно, непрямой; «трехаргументное спряжение» засвидетельствовано, например, в баскском языке). Такие глагольные формы называют полиперсональными. Как ясно из предыдущего, полиперсональные формы могут быть результатом полиперсонального согласования, но могут быть и результатом одновременного выражения в глаголе граммем ‘местоименный субъект’ и ‘местоименный объект’ (последнее встречается чаще).

Полиперсональные глагольные парадигмы свойственны многим языкам мира. Помимо уже названных языков банту, они встречаются в индонезийских, айнском, эскимосско-алеутских, чукотско-камчатских, картвельских, абхазо-адыгских, алгонкинских, атапасских и др. языках; из языков, распространенных на территории Европы, исключительно сложную полиперсональную парадигму имеет мордовский. Особенностью полиперсональных показателей является то, что они редко выражаются аддитивно; обычно комбинации двух граммем (типа ‘я тебя’, ‘они нас’ и т.п.) выражаются с помощью нечленимых показателей, либо выбором таких показателей управляют достаточно сложные правила (опирающиеся на иерархию локуторов и другие коммуникативно-прагматические факторы). Принципы построения полиперсональных парадигм лишь в самое недавнее время стали объектом пристального интереса лингвистов, сумевших увидеть за кажущимся хаосом неупорядоченных алломорфов действие сложных, но вполне отчетливых закономерностей (ср. показательное в этом отношении исследование Кибрик 1997 и 2003: 270-304; ср. также написанные с очень разных теоретических позиций и на разном материале работы А. А. Кибрик 1996, Lemaréchal 1998, Bickel et al. 1999, Nikolaeva 1999a и 2001, Aranovich 2007).



Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет