В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет17/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   28

§ 3. Пространственный дейксис


Под дейксисом (греч. ‘указание’) в общем случае понимается «шифтерная» ориентация объекта или ситуации, т.е. указание на их положение в пространстве или времени относительно «дейктического центра», связанного с речевым актом.
Иногда встречается и расширенная трактовка дейксиса (восходящая, в частности, к работам известного австрийского лингвиста и психолога Карла Бюлера), согласно которой обозначения локуторов также входят в сферу дейксиса (образуя так называемый «ролевой дейксис»); в этом случае термины «дейктический» и «шифтерный» практически оказываются синонимами. Если придерживаться терминологической прак­тики Есперсена-Якобсона, то специфику дейксиса следует видеть прежде всего в его связи с понятиями локализации и ориентира (о которых см. также Гл. 3, § 2), т.е. в его относительном характере: дейксис локализует объекты и ситуации относительно места и времени актуального высказывания говорящего.
О временно́й ориентации речь пойдет в следующем параграфе, а сейчас мы рассмотрим проблемы, связанные с пространственным дейксисом. Наше изложение будет в основном касаться грамматических особенностей устройства систем местоимений (как главного носителя дейктических противопоставлений), однако в особом разделе мы бегло охарактеризуем также особенности грамматических показателей глагола (вербантов, если воспользоваться терминологией из Гл. 2, 3.1), выражающих дейктические и ориентационные значения в целом; такого рода глагольные грамматические средства достаточно распространены в языках мира, но изучены значительно хуже, чем местоименные и именные.
Необходимо отметить, что в языках мира семантические элементы, связанные с пространственным дейксисом, могут быть частью значения не только специализированных грамматических показателей или закрытого класса местоимений, но и обычных лексических единиц. Это свойство наиболее ярко проявляется у пары так называемых «дейктических глаголов», описывающих перемещение соответственно к говорящему или от говорящего. Подобные лексемы широко распространены: они имеются в германских и романских языках (ср. англ. come ~ go, нем. kommen ~ gehen, лат. venīre ~ īre, итал. venire ~ andare, франц. venir ~ aller, и т.п.), а также в уральских, алтайских, китайско-тибетских, австронезийских, австроазиатских и мн. др. В славянских (и, в частности, в русском) они отсутствуют: такие русские глаголы, как идти, приходить, уходить не имеют в своем значении обязательного дейктического компонента (хотя в некоторых контекстах могут его выражать). Так, русск. приходи завтра! в наиболее обычном контексте понимается дейктически (≈ ‘приходи сюда’), но, поскольку в русском равно возможны сочетания вида приходи сюда и приходи туда, лексическим значением приходить является нечто вроде ‘(в результате перемещения из места X) начинать находиться в месте Y’, а не ‘начинать находиться в том месте, где находится или мыслит себя говорящий’ (как у его дейктических аналогов типа come или venir). Следует иметь в виду, что наше изложение является по необходимости упрощенным, в языках мира употребление дейктических глаголов может подчиняться более сложным правилам, и дейктический компонент в их составе может выделяться с разной степенью отчетливости. О дейктических глаголах подробнее см. Fillmore 1966, 1982 и 1997, Апресян 1986, Ricca 1993, Wilkins & Hill 1995, Goddard 1997, Майсак & Рахилина 1999, Рахилина 2000.

3.1. Системы указательных местоимений


Пространственный дейксис, как уже было сказано, связан с локализацией объекта относительно дейктического центра, т.е. является указанием на расположение объекта относительно говорящего (а во многих случаях – также и относительно адресата). В языках мира обычно существует специальный класс слов, осуществляющих такую локализацию; они называются указательными (или дейктическими) местоимениями. Эти местоимениями могут быть с морфосинтаксической точки зрения существительными (ср. лат. ille и iste ‘он’), прилагательными (ср. русск. тот, этот), наречиями (ср. русск. там, здесь, сюда и т.п.), числительными (как, например, бурятские edii ‘<вот> столько’ и tedii ‘<вон> столько’) и даже глаголами (как, например, бурятские iige- ‘делать так <как это, как здесь>’ и tiige- ‘делать так <как то, как там>’); нас в данном случае интересует не их частеречная принадлежность, а специфика выражаемых ими дейктических оппозиций.

Минимальная дейктическая система состоит из двух граммем: ‘близко от говорящего’ («ближний дейксис») и ‘не близко от говорящего’ («дальний дейксис»)74; именно такая система имеется в русском (этот ~ тот), английском (this ~ that), французском (celui-ci ~ celui-là), бурятском (ene ‘этот’ ~ tere ‘тот; он’) и многих других языках. Она является, по-видимому, самой распространенной в языках мира. При этом языков, в которых бы дейктические противопоставления вовсе не выражались, скорее всего, не существует, хотя в литературе встречаются описания дейктических систем с редуцированными компонентами, внутри которых не противопоставляются даже две степени близости. Примером такой системы является, в частности, разговорная немецкая, где функционирует только одно указательное местоимение dieser ‘этот, тот’, а имеющееся в литературном языке jener ‘тот’ активно не употребляется (по крайней мере, в дейктических контекстах). Заметим, что противопоставления по степени близости могут выражаться в системе указательных местоимений неравномерно: адъективные местоимения обычно реализуют максимальный набор оппозиций, а в местоимениях других морфосинтаксических классов он может быть редуцирован: так, в русском по степени близости противопоставляются только местоименные прилагательные и локативные наречия, а слова типа столько и так (в отличие, например, от бурятского или грузинского) этого противопоставления не выражают – при необходимости используются составные единицы типа вот так ~ вон так, где слово так не является дейктиком в точном смысле.


Конечно, противопоставление по степени близости является далеко не единственным семантическим элементом, управляющим выбором указательных местоимений во всех языках (в том числе и в названных выше); как и всегда в случае сложно организованных грамматических категорий, речь идет только о базовых значениях граммем (которые нас в данном случае и интересуют). О некоторых нетривиальных правилах употребления русских дейктических слов см. Апресян 1986; в типологическом плане см. также Diessel 1999 и Dixon 2003.

Диахронически указательные местоимения часто эволюционируют в показатели детерминации; в ряде языков они совмещают эти функции и синхронно (ср., например, немецкое der; подробнее см., в частности, Vogel 1993). Еще более частотным (практи­чески универсальным) является совмещение дейктической и анафорической функций (т.е. обозначение ранее упомянутого референта в тексте).


Расширенные варианты дейктической системы могут включать большее число степеней близости. Достаточно распространенной является трехчленная дейктическая система, состоящая из трех граммем: ‘близко от говорящего’, ‘близко от адресата’ и ‘не близко ни от говорящего, ни от адресата’ (= «далеко»); бросается в глаза естественный параллелизм между трехчленной системой и граммемами ролевого дейксиса (которые в языках мира, действительно, иногда имеют морфологическое сходство). Трехчленный дейксис имеется в современных испанском и португальском языках; по-видимому, существовал он и в латинском; он засвидетельствован в армянском, грузинском, японском, в тюркских и мн. др. языках. Реже встречаются системы с еще более дробным делением по степеням близости.

В качестве примера рассмотрим различные дейктические системы существующие в современных дравидийских языках (Андронов 1978).


(2) указательные местоимения дравидийских языков
a. двухчленные системы (малаялам, каннада, телугу и мн. др.):

ближн. дальн.



ii aa

b. трехчленные системы:

ближн. средн. дальн.

ii huu aa (курух)

daa oo ee (брахуи)

c. четырехчленные системы:

ближн. средн.1 средн.2 дальн.

ii ee aa oo (куи)

ii ee uu aa (куви)
Как можно видеть, дравидийские указательные местоимения различают две (большинство языков), три (курух, брахуи) или четыре (куи и куви) степени близости. (В истории тамильского и каннада произошел переход от трехчленной системы к двухчленной.) Интересно также наблюдать, как материально тождественные показатели в разных языках используются для выражения разных дейктических граммем (ср. в особенности местоимения, содержащие гласные /a/, /o/ и /u/).
В языках мира имеется достаточно стабильная тенденция кодировать показатели ближнего дейксиса с помощью морфем, содержащих узкие гласные, а показатели дальнего дейксиса – с помощью морфем, содержащих широкие гласные (ср. русск. здесь ~ там, англ. this ~ that, и мн. др.; идеальной в этом смысле является система языка куви); отклонения от нее (ср., например, систему языка брахуи) встречаются сравнительно редко. Эту тенденцию рассматривают как одно из проявлений звукового символизма в естественных языках (ср. Кодзасов 1975 и 2000, Hinton et al. (eds.) 1994).
Как и в случае личных местоимений, в составе дейктических показателей может выражаться много других не-дейктических противопоставлений; так возникают особенно богатые дейктические системы, насчитывающие несколько десятков элементов. Типичными дополнительными значениями в таких системах являются те или иные характеристики локализуемого объекта как такового (живой ~ неживой, подвижный ~ неподвижный, видимый ~ невидимый, и т.п.), а также более тонкие особенности его локализации относительно дейктического центра (не только близко ~ далеко, но и, например, выше ~ ниже дейктического центра). Расширение дейктических систем за счет указания характеристик объекта (сближающее дейктические местоимения с классификаторами в нумеративных конструкциях, см. Гл. 3, 1.5) особенно характерно для языков индейцев Северной Америки; напротив, более тонкая пространственная локализация объекта типична для языков многих горных народов (в частности, дагестанских и нуристанских). Рассмотрим в качестве примера такой «расширенной» дейктической системы указательные местоимения андийского языка (материал собран нами в с. Анди в 1981 г.):
(3) указательные местоимения андийского языка (с суффиксальным показателем 1-го класса ед. числа -w)
i) группа со значением ‘рядом/впереди’:

ho[no]w ‘этот (около меня)’

he[ne]w ‘этот (около тебя)’

hi[ni]diw ‘тот (около него)’

hedew ‘тот далеко’

hunūdow ‘тот впереди (очень далеко)’

ii) группа со значением ‘ниже в горах; внизу’:



hi[ni]giw ‘этот внизу’

hegew ‘тот внизу’; ‘он’ [используется как стандартное анафорическое местоимение 3-го лица]

hungow ‘тот внизу (далеко)’

hunūgow ‘тот внизу (очень далеко)’

iii) группа со значением ‘выше в горах; наверху’:



hi[ni]łiw ‘этот наверху’

hełew ‘тот наверху’

hunłow ‘тот высоко или сзади’

hunūłow ‘тот очень высоко’
Как можно видеть, внутри каждой пространственной группы андийские местоимения различают от четырех до пяти степеней близости; семантически наиболее дифференцированной является группа со значением локализации на том же вертикальном уровне, что и говорящий.

3.2. Глагольная ориентация


Обширная группа значений, относящихся к глагольной ориентации, составляет особую семантическую зону внутри Универсального грамматического набора. Не все из этих значений являются в точном смысле дейктическими (хотя дейктический компонент часто играет важную роль в их семантике); тем не менее, мы сочли целесообразным рассмотреть их в этом разделе целиком, чтобы не подвергать композиционному дроблению эту зону, в целом обладающую высокой степенью внутреннего единства.

Общая структура семантической зоны ориентации была кратко охарактеризована ранее в разделе, посвященном выражению локализации в составе падежных систем существительных (см. Гл. 3, 2.4). Это было сделано не случайно: по своей семантической природе ориентация действительно теснее всего связана именно с существительными. Показатели ориентации – даже когда они выражается при глаголе – характеризуют не только (и не столько) глагольную лексему, сколько ее аргументы: их базовой функцией является выражение определенных семантических характеристик локативных актантов глаголов перемещения. Характеристики эти могут быть невероятно разнообразны: так, и в русском пере-прыгнуть, и в английском go up ‘подняться’, и в квакиутль (вакашская семья) lá-xta ‘идти к морю’ выделенные показатели (соответственно, префикс, автономный элемент глагольного комплекса и суффикс) выражают различные значения глагольной ориентации.

Напомним, что, в первом приближении, показатели ориентации указывают, куда, откуда или где совершается перемещение, обозначенное исходным глаголом (точнее, глагольным корнем). Таким образом, категория ориентации связана прежде всего с глаголами перемещения, т.е. смены локализации. Разумеется, во многих языках показатели глагольной ориентации могут сочетаться и с лексемами других семантических классов. Однако, выходя за пределы глаголов перемещения, показатели глагольной ориентации более или менее существенно меняют свое исходное значение, претерпевая дальнейшие изменения в рамках грамматикализации или «грамматического дрейфа». Поэтому часто именно показатели глагольной ориентации оказываются этимологическими источниками многих других грамматических категорий глагола, прежде всего аспектуальных, модальных и залоговых.
Замечание. О глаголах перемещения.

Для дальнейшего изложения нам понадобиться различать общее понятие движения и более узкое и четко очерченное понятие перемещения, или последовательной смены локализации. Перемещение является, с одной стороны, частным случаем движения и, с другой стороны, его прототипическим представителем. Простейшая ситуация перемещения, как известно, сводится к тому, что ее основной участник, траектор (перемещающийся сам или перемещаемый некоторым внешним каузатором), последовательно на протяжении некоторого отрезка времени меняет свое местоположение. Те участки пространства, которые на протяжении этого отрезка времени последовательно занимает траектор, составляют в конечном счете некоторое единое пространство, называемое траекторией перемещения. В составе траектории принято выделять по крайней мере следующие три лингвистически существенных участка, отражающие историю ее возникновения во времени: тот, где объект находился в момент начала перемещения (или исходный пункт перемещения), тот, где объект находился в момент завершения перемещения (или конечный пункт перемещения), и все те участки, где объект находился между началом и концом перемещения (или маршрут). С семантико-синтаксической точки зрения, объект [Tr], маршрут [P], исходный [S] и конечный [G] пункты перемещения являются аргументами глагола перемещения, заполняющими его семантические валентности; три последних аргумента носят название локативных.


В предложении локативные аргументы могут быть синтаксически выражены при глаголе перемещения (она [Tr] прошла из беседки [S] к воротам [G] по садовой дорожке [P]), могут быть не выражены (опущены), но в принципе восстановимы в данном контексте (она [Tr] прошла к воротам [G]; книги [Tr] упали) и, наконец, существуя в качестве семантических аргументов, не обладать возможностью появления в качестве синтаксического аргумента глагола. Последний случай представлен контекстами типа Она сняла с пальца [S] кольцо [Tr], где конечный пункт перемещения в принципе не может быть указан при глаголе (хотя, безусловно, существует и, как правило, известен: в приведенном примере объект в стандартной ситуации всегда оказывается в руках каузатора перемещения). Валентность конечного пункта перемещения у глаголов типа снять принято называть фиксированной (термин из работы Рахилина 1990).

В языках мира существует универсальная тенденция к более частому (и более грамматикализованному) выражению валентности конечного пункта по сравнению с другими локативными валентностями; в англоязычных работах эта тенденция носит название «Goal-bias». Подробнее об этом явлении см., например, Stefanowitsch & Rohde 2004, Майсак & Рахилина 1999, Рахилина 2000, Wälchli & Zúñiga 2006.



Существенно, что не всякий глагол перемещения (в принятом здесь понимании) имеет все три локативные валентности даже на семантическом уровне: соответствующая ситуация может описывать такой фрагмент или тип перемещения, который не предполагает указания всех составляющих траектории. Так, разумно считать, что русский глагол стелиться имеет только валентность маршрута P, а валентности исходного и конечного пункта у него отсутствуют (ср. приемлемое дым стелется по земле [P] при невозможности в этом контексте … стелется *из трубы [S] / *в окна [G]). Глагольные лексемы в разных языках (даже семантически близкие) могут отличаться друг от друга как составом локативных валентностей, так и возможностью их поверхностного выражения. При этом следует иметь в виду, что синтаксическое отсутствие определенного локативного аргумента при глаголе может соответствовать любой из трех ситуаций: опущенного (семантически обязательного, но синтаксически необязательного) аргумента, фиксированного (но семантически обязательного) аргумента и отсутствия (семантического) аргумента. Определить, что именно стоит за синтаксическим отсутствием аргумента, не всегда легко. Существует немалое число языков, где глаголы только с одним выраженным локативным аргументом – норма; так, в этих языках возможны конструкции вида змея ползет по дороге, но невозможны конструкции вида змея ползет в нору (следует сказать нечто вроде ползет, направляясь в нору). По-видимому, в таких случаях целесообразно считать, что мы имеем дело с глаголами перемещения без валентностей исходного и конечного пункта (ср. аналогичное поведение русского глагола стелиться). Более того, вполне возможно существование глаголов перемещения вообще без локативных валентностей: в языке может действовать запрет не только на ползет в нору / из норы, но и на ползет по дороге (соответствующий смысл должен быть тогда передан как ползет, перемещаясь по дороге – ср. в качестве иллюстрации синтаксические свойства русского глагола извиваться, по смыслу достаточно близкого к ползти). Впрочем, по-видимому, такие лексемы уже нецелесообразно считать глаголами перемещения в определенном выше узком смысле. В русском языке подобного рода проблемы возникают, например, при анализе глагола танцевать. Вообще говоря, этот глагол описывает некоторое перемещение (обладающее в физическом мире своей траекторией), но в языке отсутствует возможность описать какие бы то ни было элементы этой траектории с помощью синтаксических аргументов глагола. Можно сказать танцуя, они оказались в спальне, но не *они танцевали (станцевали и т.п.) в спальню; между тем, в английском языке выражения вида they danced into the bedroom, как известно, легко оказываются приемлемы.
Явления такого рода широко обсуждались в рамках так называемой «грамматики конструкций» (см., например, Goldberg 1995, 2003 и 2006 или Croft 2001; о русских аналогах см. также Кронгауз 1998: 84-95 и 168-170). Радикальной альтернативой, предлагаемой этой теорией, является практический отказ от понятия валентности. Не входя в обсуждение этой альтернативы, заметим, что для решения интересующей нас проблемы вполне достаточно считать английское dance глаголом перемещения, а русское танцевать – глаголом движения, но не глаголом перемещения. Таким образом, к глаголам движения целесообразно относить такие, которые описывают ситуацию перемещения, но при этом не имеют ни одной локативной синтаксической валентности.

Нетрудно видеть, что класс глаголов движения, не являющихся в то же время глаголами перемещения, в семантическом отношении оказывается достаточно однородным. Это глаголы, в лексической семантике которых особый акцент делается на описании способа перемещения (параметра Manner, в терминологии Л. Талми). Русские глаголы типа танцевать или извиваться можно было бы назвать «сильными» глаголами способа – в том смысле, что выражение способа перемещения делает невозможным одновременное выражение локативных валентностей. В русском языке «сильных» глаголов способа сравнительно немного (и все они описывают весьма нетипичные способы перемещения), но во многих языках практически любой глагол, описывающий способ перемещения, оказывается «сильным» в указанном понимании. Таковы, по-видимо­му, романские языки (что было отмечено еще Л. Талми), подавляющее большинство языков Африки (судя по данным в Schaefer & Gaines 1997), языки Юго-Восточной Азии и других ареалов. С другой стороны, германские языки (особенно английский, ср. обширный материал в Levin & Rappaport Hovav 1995), по-видимому, вообще практически не имеют «сильных» глаголов способа. Так например, в отличие от русских шататься или покачиваться, английское stagger или немецкое taumeln свободно присоединяют локативные аргументы: англ. stagger into the room ‘пошатываясь, войти в комнату’, нем. ins Zimmer taumeln ‘idem’, zu Boden taumeln ‘пошатнуться и упасть’, букв. ‘пошатнуться на землю’.



Следует обратить внимание на то, что предлагаемое здесь терминологическое различие между движением и перемещением, к сожалению, не является общепринятым: во многих работах термины движение и перемещение употребляются как более или менее синонимичные, а если они различаются, то по иным параметрам. Иногда они даже понимаются способом, обратным нашему: перемещение считается более общим термином, а движение – более частным. Существенно также, что в традиционной русистике принято называть глаголами движения (или «моторно-кратными глаголами») узкий морфологический подкласс глаголов типа бежать ~ бегать, нести ~ носить, ползти ~ ползать и т.п., формально выражающих аспектуальную оппозицию однонаправленного и разнонаправленного / хабитуального перемещения (см. подробнее, например, Зализняк & Шмелёв 2000: 87-95, а также Гл. 7, 1.5); в рамках такой терминологии бежать относится к «глаголам движения», а, например, скакать или ковылять – нет. Естественно, в типологическом исследовании данное словоупотребление не может быть принято: в рамках предлагаемой здесь системы понятий и бежать, и скакать, и ковылять являются в равной степени глаголами перемещения и, тем самым, глаголами движения.
Из всей совокупности обстоятельств, связанных с глаголами перемещения, нас сейчас интересует одно: то, какие в языках существуют средства для обозначения основных параметров траектории движения, прежде всего, для локализации основных участков траектории. Осуществить такую локализацию и значит задать ориентацию движения. Механизм этой локализации (соотнесение нужного участка пространства с некоторым ориентиром, местоположение которого предполагается известным адресату) является единым для имен и глаголов. Однако морфологические средства выражения этих значений и сами стратегии распределения ориентационных значений по частям речи в языках мира могут существенно различаться. Как правило, именные падежные системы (в тех языках, где они есть) или пространственные прилоги, управляющие существительными, в значительной степени берут на себя функцию показателей ориентации, выражая как локализацию, так и ролевые характеристики локативных аргументов. Однако достаточно часто показатели ориентации оказываются не именными, а глагольными, выступая либо в виде особого аналитического элемента глагольной синтагмы75, либо в виде аффикса в составе глагольной словоформы – чаще всего префикса, как, например, в латинском, греческом, славянских, балтийских, картвельских, лезгинских, абхазо-адыгских, атапаскских, юто-ацтекских, каддо, реже суффикса, как, например, в хока, вакашских, ряде океанийских и чадских языков. Эту функцию выполняют, в частности, и русские глагольные приставки, которые могут задавать ориентацию глагольных аргументов как совместно с именными показателями (про-полз по бревну) так и практически самостоятельно (пере-полз бревно). В абхазо-адыгских и ряде индейских языков Америки (где формальные показатели центральных синтаксических ролей, вообще, как правило, при именах отсутствуют) различные элементы глагольного комплекса берут на себя выражение всех компонентов ориентационной семантики – включая локализацию объекта, семантическую роль локативного аргумента и даже семантический тип ориентира.
Так, в адыгейском языке (см. Рогава, Керашева 1966) ориентир любой ситуации перемещения всегда оформляется эргативным падежом, а дальнейшая информация выражается в глаголе: глагольный префикс обозначает локализацию (часто также и семантический тип ориентира), а семантическая роль локативного аргумента выражается либо специальными глагольными суффиксами (например, латив -), либо чередованием конечной гласной основы (-ə с лативными и -y с элативными аргументами). При именах возможны локативные послелоги (с номинативом), но их использование факультативно.
Типологически в этом явлении нет, вообще говоря, ничего удивительного – это далеко не единственный пример того, что характеристики актантов глагола маркируются не при актантах, а при самом глаголе, и в этом можно было бы даже видеть одно из проявлений так называемого «вершинного маркирования» (Nichols 1986). Однако в отличие от других случаев вершинного маркирования (типа показателей изафета у существительных или лично-числовых показателей глагола), наличие у глаголов показателей ориентации имеет менее выраженную синтаксическую природу и более тесно связано с семантикой не только именной, но и глагольной лексемы. Этим, возможно, объясняется и то, что данный тип глагольных показателей не только изучен, но и даже просто документирован гораздо хуже. Характерным является, например, тот факт, что в недавнем типологическом обзоре Senft 1997 при перечислении различных способов выражения пространственных значений в языках мира (включая падежные показатели, предлоги и послелоги, системы указательных местоимений и даже пространственные прилагательные) какие бы то ни было глагольные модификаторы вообще не упомянуты.

Мы будем говорить, что показатели ориентации аргументов глагола, модифицирующие этот глагол, выражают значения из семантической зоны глагольной ориентации, а сами показатели являются ориентационными. Вместо сочетаний ориентационные показатели или показатели ориентации мы будем иногда употреблять однословный эквивалент ориентивы (введенный в Плунгян 2002a).


В лингвистической литературе нет общепринятого названия для значений этого типа. Чаще всего говорят о «директивных», или «направительных» показателях (англ. directionals), однако термин направление лучше использовать в гораздо более узком значении – для описания одного из параметров ситуации перемещения (о котором см. Гл. 3, 2.4). Далеко не все значения глагольной ориентации имеют отношение к выражению направления в этом узком смысле. Л. Талми (Talmy 1985: 102-103) для обозначения ориентационных глагольных показателей предлагает яркий, хотя и несколько расплывчатый термин «глагольные сателлиты», определяя последние как «элементы глагольного комплекса», которые «не являются ни глагольными аргументами, ни грамматическими показателями» (видимо, под последними имеются в виду показатели аспекта, времени и наклонения – В.П.). Как следует из этого определения, глагольные сателлиты в смысле Талми образуют группу с довольно размытыми границами и, вообще говоря, не обязательно выражают только ориентационные значения. При этом граница между «сателлитами» и «грамматическими показателями» также является в языках мира крайне условной. В работе Татевосов 2000 используется описательное обозначение «глагольные пространственные показатели».

Термин ориентация, конечно, не идеален (в частности, он использовался в лингвистике во многих других значениях, в том числе и весьма далеких от пространственной сферы – например, как в King 1992, для описания таксисной категории предшествования, о которой см. раздел 4.5), однако то же самое можно сказать практически о любом термине. Заметим, что глагольная категория «ориентации I» у И. А. Мельчука (1998: 55-58) соответствует нашему понятию «дейктической ориентации» (см. ниже), а категория «ориентации II» (Мельчук 1998: 58-60) – понятию «локативной роли» (эту категорию И. А. Мельчук считает «типичной именной», не отмечая возможность ее выражения при глаголе).


Мы предпочитаем рассматривать ориентацию как полноправную семантическую глагольную категорию, исходя из того, что глагольные показатели ориентации (часто – но не обязательно – совместно с именными показателями ориентации) описывают пространственные характеристики ситуации в целом, модифицируя как именные, так и глагольные значения. Таким образом, эти показатели вносят вклад в то, что в исследовании Sinha & Kuteva 1995 удачно названо «распределенной пространственной семантикой» предложения. Не случайно у глагольных показателей ориентации так часто развиваются производные грамматические значения, обслуживающие уже чисто глагольные семантические зоны аспекта, переходности и др.; прототипическим глагольным показателям «вершинного маркирования» такая эволюция не свойственна.

Рассмотрим теперь один из возможных вариантов типологической классификации показателей глагольной ориентации.


Один из основных типов информации, передаваемой ориентационными показателями глагола – локализация аргументов динамической ситуации; напомним, что локализация сводится к обозначению определенной топологической зоны, принадлежащей окрестности ориентира (см. Гл. 3, 2.4). Глагольные «сателлиты» в естественных языках представляют собой прежде всего показатели локализаций. В разных языках показатели локализации могут различаться по большому числу параметров, но одним из наиболее существенных и наиболее массовых источников типологических различий является противопоставление двух возможностей задания самого ориентира. Мы будем называть их относительной и абсолютной локализацией.

При относительной локализации ориентир задается непосредственно в контексте; он является переменной при глаголе перемещения. Так, русский префикс под- (в контекстах типа подложить газету под ножку стола) указывает на то, что конечный пункт перемещения находится в «нижней» топологической зоне некоторого ориентира; сам же ориентир выступает в качестве вершины именной группы, вводимой предлогом под и служащей аргументом глагола подложить. В разных контекстах, естественно, возможны разные ориентиры, и если говорящий не пожелает ничего сообщить о том, какой ориентир он имеет в виду, это останется неизвестным адресату.

С другой стороны, при абсолютной локализации ориентир является фиксированным, т.е. лексикографически детерминированным семантикой показателя. Иными словами, все употребления ориентационного показателя предполагают один и тот же, заранее заданный ориентир; указание на этот ориентир встроено в значение ориентационного показателя и выражается совместно со значением локализации76.

Глагольные ориентационные показатели русского языка практически не содержат (если не считать некоторых периферийных употреблений) элементов такого типа, однако они достаточно заметно представлены в глагольных системах многих языков – американских индейских, австронезийских, абхазо-адыгских, обско-угорских и др. Примером могут служить ориентивы хантыйского языка (в морфологическом отношении представляющие собой приглагольные частицы, т.е. автономные словоформы типа английских in, off, away и т.п., см. подробнее, например, Николаева 1995). Среди хантыйских ориентивов представлены и показатели относительной локализации (ср., например, западно-хант. kim с ин-элативным значением ‘из[нутри] ориентира; наружу’), но наряду с ними имеются, например, такие показатели, как joxi ‘[назад] домой’ или nik ‘[вниз] к реке; в огонь’. Если бы мы и в этих случаях имели дело с показателями относительной локализации, то их значение должно было бы определяться как ‘назад по направлению к ориентиру’ или ‘вниз к ориентиру’; легко видеть, однако, что ориентир в их значении является не произвольным, а фиксированным. Иначе говоря, хантыйский ориентив nik обозначает не любое перемещение вниз, а только спуск к реке (или, в других контекстах, падение в огонь); семантический компонент ‘река’ (соотв., ‘огонь’) изначально является частью его значения.

Целесообразно выделять четыре больших класса абсолютных ориентиров, используемых в глагольных системах языков мира, которые мы предлагаем называть предметными, гравитационными, антропоцентричными и дейктическими; эти классы перечислены, так сказать, в направлении возрастающей грамматичности, и мы именно в этом порядке их и рассмотрим.
1) Предметные ориентиры обозначают любые фрагменты окружающей действительности, важные для человеческой деятельности. Это могут быть элементы ландшафта (особенно часто – гора или холм, а также река или море), выделенные артефакты (обычно характеризующиеся стабильной позицией: дом, очаг, угол внутри помещения, и т.п.), части тела человека (рука77, голова, лицо, рот и др.). Встречаются и названия верховых животных, образующие ориентационные показатели со значением ‘садиться на лошадь’ и ‘слезать с лошади’ (такие показатели есть, например, в абхазском языке, где соответствующие глаголы перемещения могут включать префикс -čəž’°- ‘верхом’). Ориентационные показатели этого типа редко выражают предметный ориентир как таковой: как правило, в их значение одновременно входит и указание на определенную локализацию в связи с выбранным ориентиром (например, для ориентира ‘дом’ грамматикализуется скорее значение ‘внутреннее пространство дома’, а не ‘поверхность дома’, ‘пространство за домом’, и т.п.), и указание на семантическую роль соответствующего аргумента глагола (например, в языке может существовать показатель со значением ‘домой’, но не ‘из дома’ или ‘мимо дома’). Существенно при этом, что сочетаемость различных ролевых и локативных характеристик с названием ориентира отнюдь не свободна: типичным является наличие в ориентационной системе языка только одной-двух фиксированных комбинаций. Пример хантыйского языка опять-таки может считаться характерным и в этом отношении: в хантыйском существует грамматическая единица со значением ‘к реке’, но отсутствуют грамматические единицы со значениями, например, ‘из реки’ или ‘над рекой’ (разумеется, все эти значения можно выразить лексически, с помощью существительного ‘река’ – но уже не с помощью глагольного «сателлита»). Можно утверждать, что фиксированные ориентиры грамматикализуются в естественных языках в прагматически наиболее естественных локализациях и/или локативных ролях. Наиболее часто совместно с фиксированным ориентиром выражается лативная роль и такие локализации, как ин и апуд, хотя названия частей тела имеют в этом отношении свои особенности – они скорее предпочитают «контактные» локализации. Реки и горы в качестве фиксированных ориентиров могут задавать не только локализацию, но и направление перемещения (соответственно, ‘по течению / против течения реки’, реже ‘поперек течения’, и ‘к вершине / к подножию горы’); системы таких показателей характерны, в частности, для языков хока (особенно карок) и вакашских.

В диахроническом отношении предметные ориентиры в составе показателей ориентации, как правило, восходят к соответствующим именным основам, инкорпорированным в глагол или слившимся с пространственным предлогом. Их можно считать начальным этапом грамматикализации именных основ; следующими этапами является превращение фиксированного ориентационного показателя в классифицирующий и относительный. Механизм превращения абсолютного показателя в классифицирующий хорошо прослеживается в абхазском: так например, префикс -<°na- (восходящий к существительному a<°‘дом’) в современном языке выражает относительную локализацию типа ин (‘внутри ориентира’), но употребляется только по отношению к зданиям или строениям; префикс -g°əla- (восходящий к существительному ag°ə ‘сердце’) в современном языке также выражает относительную локализацию типа ин, но употребляется главным образом по отношению к «обертывающим» или «покрывающим» ориентирам, и т.п. Примером абсолютного показателя, эволюционировавшего в обычный относительный, может служить англ. away (< др.-англ. on weJ, букв. ‘по дороге’), в современном языке выражающий локализацию типа ультра, в древнеанглийском же первоначально обозначавший движение ‘своей дорогой’, а впоследствии просто ‘дальше’ и ‘далеко’. (Аналогичную эволюцию проделал и немецкий глагольный сателлит weg ‘прочь’, также восходящий к существительному Weg ‘путь; дорога’.) Другим примером может служить селькупский преверб mačä ‘в лес; прочь; в сторону от ориентира’ (Кузнецова и др. 1980: 310-313), восходящий к существительному mačy ‘лес’; в его значении присутствуют как абсолютные, так и относительные локализации.

Как можно видеть из приведенных примеров, предметные ориентиры наиболее типичны для двух языковых ареалов – абхазо-адыгского и североамериканского (языки Калифорнии и северо-западного побережья); особенно многочисленны они в языках вакашской и цимшианской семей и в языке карок, где широко используются как ландшафтные, так и (особенно в вакашских) анатомические показатели.
2) Гравитационные ориентиры используются в ситуации перемещения под действием силы тяжести (т.е. к земле, ‘вниз’) и в противоположном направлении (т.е. ‘вверх’). Заметим, что, в силу своей физической природы, эти ориентиры употребляются прежде всего для описания направления перемещения, а не крайних точек траектории; но для нас сейчас существенно прежде всего то, что они являются фиксированными. Гравитационные показатели являются одними из самых распространенных в системах глагольной ориентации (присутствуя в германских, обско-угор­ских, самодийских языках, а также в языках индейцев Северной и Центральной Америки и в языках Океании), хотя и не универсальными. В частности, такие богатые системы, как славянские, тем не менее практически не имеют в своем составе продуктивных гравитационных показателей (так, русская приставка вз- сочетается с крайне ограниченным числом основ, приставка низ- вообще фигурирует только в церковнославянских заимствованиях типа ниспадать или низринуть); то же относится и к латинскому языку – в отличие от греческого, обладающего весьма продуктивной парой префиксов kata- ‘вниз’ и ana- ‘вверх’. Заметим, что и в случае гравитационных ориентиров мы имеем дело не с локализацией в чистом виде, а с жесткой комбинацией локализации и лативной роли.

Наиболее сложные системы гравитационных ориентиров включают несколько дополнительных показателей за счет противопоставления вертикального и наклонного перемещения (обычно спуск или подъем по склону горы); тем самым, мы имеем пример грамматикализации различий между крутыми и пологими горными склонами. Подобные показатели зафиксированы по крайней мере в трех различных участках лингвистической карты мира: на Новой Гвинее (например, в языке аламблак, см. Foley 1986: 151-152), среди нуристанских языков Памира (например, в прасун, см. Грюнберг 1999: 133-134) и в Дагестане (по крайней мере в некоторых диалектах даргинского языка, ср. Муталов 2002, Sumbatova & Mutalov 2003). В языке карок (Mithun 1999: 142) встречается дополнительное противопоставление по степени дальности гравитационного перемещения, например, -unih ‘вниз с большой высоты; с вершины горы’ ~ - ‘вниз с небольшой высоты (в пределах человеческого роста)’.


3) Небольшая группа антропоцентричных ориентиров опирается на некоторые особенности устройства человеческого тела, связанные с известной асимметрией «лицевой» (или «фасадной») и нелицевой стороны объектов. Для людей, в частности, лицо – это та сторона тела, на которой расположены основные органы чувств. Если при ориентации статических ситуаций эта асимметрия используется для выделения передней (или фасадной) зоны топологической окрестности, то при ориентации динамических ситуаций она приобретает дополнительную функцию, поскольку задает направление перемещения: в нормальной ситуации человек движется вперед, т.е. в ту сторону, куда направлен его взгляд. Это направление, естественно, тоже является абсолютным, а не относительным. Направление ‘вперед’ является базовым в классе «антропоцентричных» ориентиров, но отнюдь не единственным, поскольку на его основе определяется целый ряд других направлений, также имеющих абсолютную ориентацию.

Одним из таких направлений является направление ‘назад’. Оно, однако, не является простым антонимом к ‘вперед’, поскольку, разумеется, ‘назад’ не означает ‘в направлении, противоположном тому, куда направлен взгляд человека’ (в русском языке этому последнему значению соответствует глагол пятиться: лексически такое значение вполне выразимо, но, насколько можно судить, в естественных языках никогда не грамматикализуется). Смысл ‘назад’ более сложен: это движение по уже пройденному пути, но в обратном направлении (т.е. такое перемещение, при котором прежний исходный пункт является конечным, и наоборот). Таким образом, ‘назад’ связано с идеей обратного пути, возвращения и смены локативных ролей. Оба направления, и ‘вперед’, и ‘назад’, в естественных языках нередко оказываются грамматикализованы (ср. латинск. prō-gredī ‘двигаться вперед’ и русск. про-двигаться, а также латинск. re-gredī ‘двигаться назад, возвращаться, отступать’), но, что интересно, смысл ‘назад’ грамматикализуется чаще и его семантические связи с другими категориями глагола гораздо интенсивнее78. На примере хантыйского языка мы видели еще одну интересную возможность выражения абсолютного ориентира в семантической зоне обратного направления – это особый показатель, описывающий возвращение домой; а в языке квакиутль имеется даже специальный суффикс -yak со значением ‘обратно в лес’ (Mithun 1999: 149). В подобных случаях эксплицитно указан исходно начальный, а впоследствии конечный пункт перемещения, и он также является фиксированным.

Другим производным направлением является латеральное, т.е. перемещение ‘вбок’ или ‘в сторону’. Опять-таки, здесь речь идет о направлении, задаваемом относительно исходного маршрута (≈ ‘перпендикулярно исходному маршруту’). Это направление грамматикализуется относительно редко, но показатели с таким значением засвидетельствованы, например, в абхазо-адыгских языках.

Поразительным случаем грамматикализации направлений, связанных с правой и левой ориентацией движения, является пара так называемых «циферблатных» приглагольных показателей, в массовом порядке представленных в австронезийских языках Океании (носители всех этих языков являются обитателями побережий или маленьких островов); часто, помимо особых глагольных морфем, в данных языках имеются и пространственные наречия с тем же значением. Показатели эти описывают перемещение вдоль берега моря по направлению и против направления часовой стрелки (англ. ‘clockwise’ и ‘anti-clockwise’). Реально, конечно, носители соответствующих языков при определении направления перемещения не имеют в виду европейский циферблат – апелляция к нему является просто удобным сокращенным способом описания такого перемещения. В австронезийских культурах значения «циферблатных» показателей описываются как ‘перемещение [вдоль берега], при котором берег моря находится справа от идущего’ и ‘перемещение, при котором берег моря находится слева от идущего’ (кроме того, может иметься в виду не только идущий человек, но и, например, человек, плывущий вокруг острова на лодке). Такие показатели особенно подробно описаны в грамматиках языка манам (Новая Гвинея; Lichtenberk 1983), восточнофиджийского (Dixon 1988), квамера (Вануату; Lindstrom & Lynch 1994) и др., но число австронезийских языков, обладающих аналогичными элементами, заведомо больше. Напомним, что речь идет не просто о пространственных лексемах (что, впрочем, тоже было бы достойно удивления), но о грамматических элементах глагольного комплекса (нередко, как в манам и квамера, об аффиксальных показателях).

Интересно, что в ряде языков циферблатные и гравитационные значения совмещены, т.е. выражаются одними и теми же ориентационными показателями. Во всех известных нам случаях (фиджийский, манам и др.) используется одна и та же модель: одинаково выражаются значения ‘вверх’ и ‘по часовой стрелке’, с одной стороны, и значения ‘вниз’ и ‘против часовой стрелки’, с другой стороны. При этом, как подчеркивают авторы грамматик, готового объяснения этой пространственной метафоре в особенностях ландшафта соответствующих ареалов найти не удается. В других языках Океании (например, в языках Новой Каледонии, ср. Moyse-Faurie 1983: 79; Ozanne-Rivierre 1997) значение ‘вверх’ совмещено со значением ‘на юг’, а значение ‘вниз’ – со значением ‘на север’ (этот тип полисемии, по данным исследования C. Brown 1983, является более обычным).
4) Наконец, последняя группа абсолютных ориентиров как раз и использует в качестве фиксированной точки отсчета «дейктический центр», т.е., как читатель уже хорошо помнит, то место, где находится говорящий (или куда он помещает наблюдателя в ситуациях вторичного дейксиса – на тонкостях, связанных со «смещенными» дейктическими контекстами, мы ниже специально останавливаться не будем). Дейктические показатели обнаруживаются в системах глагольной ориентации большого числа языков. Наиболее распространенными из этих показателей является пара, состоящая из «центростремительного», или «цислокативного» элемента (локализацией является дейктический центр, «здесь») и «центробежного», или «транслокативного» элемента (локализацией является пространство вне дейктического центра, «там»). Естественно, обозначение локализации может дополняться обозначением семантической роли, причем различаются прежде всего лативные (‘сюда’/’туда’) и эссивные (‘здесь’/’там’) показатели; элативное значение, как и в случае с гравитационными ориентирами, здесь плохо отличимо от лативного по прагматическим причинам (‘отсюда’ ≈ ‘туда’), и грамматическими средствами они, по-видимому, не дифференцируются.

В диахроническом отношении глагольные дейктические показатели часто представляют собой результат грамматикализации дейктических глаголов (типа англ. come и go), с которыми в языке часто сосуществуют. Так, в языке манам имеются как самостоятельные дейктические глаголы mai ‘перемещаться в направлении говорящего’ и la[qo] ‘перемещаться в направлении от говорящего’, так и соответствующие глагольные суффиксы – «центростремительный» -mai и «центробежный» -laqo (Lichtenberk 1983: 576-581). Эти суффиксы присоединяются к другим глаголами перемещения (типа ‘бежать’), в значении которых нет встроенного дейктического компонента.

О центростремительных и центробежных показателях глагола сообщают грамматики многих языков мира, но, пожалуй, ареалами их наиболее интенсивной концентрации являются Центральная и Южная Америка, Юго-Восточная Азия (включая китайский язык, где удаление выражается дейктическим вспомогательным глаголом , а приближение – дейктическим вспомогательным глаголом lái) и Океания. Здесь мы находим не только бинарные, но и более сложно устроенные дейктические системы, причем соответствующие показатели играют важную роль не только в задании ориентации, но и обслуживают многие другие глагольные семантические зоны. Из наиболее частых расширений бинарной дейктической системы можно отметить добавление элемента, задающего локализацию в пространстве адресата (такова, например, постглагольная частица atu ‘туда к тебе; там около тебя’ в ряде полинезийских языков).

Для европейских языков дейктические ориентивы сравнительно редки: они присутствуют, в частности, в грузинском (префиксы mo- и mi-) и в немецком (префиксы hin- и her-, правда, сильно идиоматизированные, ср. интересные наблюдения в Lehmann 1991), но следует учитывать, что в большинстве европейских языков имеются дейктические глаголы перемещения.


Иногда для обозначения пары дейктических показателей ориентации употребляют термины вентив и итив (также андатив или аллатив), особенно распространенные в описаниях языков Африки. Следует иметь в виду, однако, что в языках Африки пара вентив / итив может описывать другое противопоставление: ‘прийти, чтобы сделать P’ vs. ‘уйти, чтобы сделать P’ соответственно. Эти значения могут быть совмещены, т.е. выражаться одним и тем же показателем (например, при глаголах перемещения выражается центростремительное, а при других глаголах – вентивное значение), но могут и различаться (о ситуации в чадских и ряде других африканских языков см. подробнее, например, Frajzyngier 1987 и Jungraithmayr 1998); поэтому термины вентив и итив целесообразно зарезервировать для нединамических глаголов.
Ориентационные дейктические показатели возможны не только при глаголах перемещения. Те же (или особые) показатели при глаголах иной семантики могут выражать дистанционные значения ближней и дальней локализации, т.е. ‘близко от дейктического центра’ ( ‘здесь’) и ‘далеко от дейктического центра’ ( ‘там’). Так, например, в языке пулар-фульфульде представлен особый показатель -oy- (называемый альтрилокативом) со значением ‘делать что-л. в другом месте; далеко’.
Как можно было заметить уже из предшествующего изложения, в ориентационных системах языков мира отдается предпочтение разным типам ориентиров: для одних ориентационных систем характерно преобладание относительной (и «точной») ориентации, а для других языков – преобладание абсолютной (и «неточной») ориентации, т.е. указание направления на фиксированный ориентир. Примерами систем первого типа являются славянские, примерами систем второго типа – океанийские, где преобладают дейктические, гравитационные и ландшафтные ориентивы (типа ‘к морю’, ‘к берегу’ и т.п.). Смешанные системы (в которых присутствуют показатели нескольких типов) часто организуют эти показатели в виде независимых парадигм, элементы которых могут сочетаться друг с другом при глагольной основе. Примером такой системы может быть немецкая (с двумя независимыми морфологическими позициями для дейктических и недейктических показателей), а также системы префиксальных глагольных показателей ряда дагестанских языков (прежде всего, даргинского, о котором см. Муталов 2002: 178-187, Sumbatova & Mutalov 2003, и некоторых лезгинских: в частности, о системе агульского языка см. Майсак & Мерданова 2002).

Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет