В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет21/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   28

1.3. Значения вторичного аспекта


До сих пор мы описывали значения первичного аспекта применительно, так сказать, к идеальной ситуации, у которой выделяется максимальное количество темпоральных фрагментов. Такой ситуацией является, как мы видели, предельный процесс: его предварительная фаза выражается проспективом, срединная – прогрессивом, достижение финала – комплетивом, а результирующее состояние – результативом (или перфектом).

Однако если аспект является грамматической категорией глагола, то мы вправе ожидать, что аспектуальные граммемы будут присоединяться не только к подклассу предельных процессов, но и ко всем остальным акциональным типам ситуаций. Нетрудно видеть, что инвентарь граммем первичного аспекта в этом случае оказывается, грубо говоря, слишком богатым: большинство значений, входящих в него, не применимы к другим типам ситуаций непосредственно. Тем не менее, эти граммемы, как правило, могут сочетаться с обозначением иных ситуаций. Это достигается за счет различных преобразований семантики исходного глагола, в первую очередь – за счет его перехода в другой акциональный класс (или, может быть, точнее будет сказать – за счет приобретения какой-то части свойств другого акционального класса). Тем самым, у аспектуальных граммем появляется важная вторичная функция, связанная с оформлением перехода глагольных лексем из одного аспектуального класса в другой. Это и есть семантическая специфика вторичного аспекта. Следует иметь в виду, конечно, что между значениями первичного и вторичного аспекта не всегда можно провести жесткую границу, что еще раз подтверждает ту крайне тесную связь лексического и грамматического значения в случае аспектуальных категорий, о которой уже неоднократно шла речь выше.

Какие аспектуальные значения в принципе доступны другим акциональным классам? Наиболее просто в отношении темпоральной структуры устроены мгновенные события: у них, с точки зрения языка, нет длительности, и в окно наблюдения может попасть только событие целиком. Такая ситуация описывается пунктивным показателем, т.е. (грамматическая) пунктивность и (лексическая) моментальность по сути оказываются неотделимы друг от друга. Однако этот потенциал в большинстве аспектуальных систем используется более широко, так что показатели пунктивного типа применяются и для обозначения событийных фрагментов более сложно устроенных ситуаций. Таков фрагмент начала ситуации (существенный для состояний и процессов) и фрагмент достижения финала ситуации (существенный для предельных процессов). Вообще говоря, оба эти событийных фрагмента можно различать – с помощью специализированных показателей инцептива (для начала состояний или процессов) или комплетива (для достижения финала предельного процесса), но в естественных языках редко происходит такая семантическая детализация. Чаще все «событийные» ситуации – будь то изолированные события или акционально связанные (см. Гл. 2, 3.3) событийные фрагменты более сложных ситуаций – выражаются с помощью одного и того же грамматического показателя аспекта, который обычно называют перфективом (не следует путать это понятие с перфектом, к которому перфектив в понятийной системе современной грамматической типологии имеет весьма отдаленное отношение). Таким образом, перфектив описывает либо элементарные события, либо событийные фрагменты более сложных ситуаций, как бы превращая их с акциональной точки зрения в события, «свертывая» их.

Во многих языках семантика перфектива может быть еще более широкой и выходить за пределы собственно событийного акционального класса. Для понимания семантических механизмов такого расширения обратимся к семантическому потенциалу процессов и состояний с точки зрения их внутреннего устройства. В окно наблюдения может попадать не только какой-то фрагмент этих ситуаций, но и вся ситуация целиком, от начала и до конца (если, конечно, ее семантическое устройство в принципе таково, что она может рассматриваться как ограниченная во времени, т.е. имеющая отчетливые начало и конец). Опять-таки, в языках для обозначения длительной, но ограниченной во времени ситуации («вложенной» в окно наблюдения) может существовать специальная аспектуальная граммема, применительнот к которой лучше всего использовать термин лимитатив (или делимитатив). Лимитатив противопоставлен пунктиву не по собственно аспектуальному параметру (строго говоря, значение первичного аспекта у них одно и то же – вложенность в окно наблюдения), а по акциональному: пунктив сочетается с обозначениями мгновенных ситуаций, а лимитатив – длительных. Но последовательное формальное противопоставление лимитативных и пунктивных показателей также встречается редко. Гораздо чаще лимитативная семантика оказывается поручена существующим в языке «широким» перфективным показателям, которые, тем самым, соотносятся с любым типом вложенной в окно наблюдения (т.е., в более традиционных терминах, «ограниченной во времени» ситуации).

Заметим (несколько забегая вперед), что и различение «узкого» и «широкого» перфектива, т.е. чисто событийного, «точечного» перфектива и перфектива, включающего и длительные, но ограниченные во времени ситуации, «отрезки», типологически может быть релевантно. В частности, такое различие оказывается важным для славянской аспектологии и для ряда других языков. В русском, например, большинство форм СВ глаголов тяготеет именно к «точечной» перфективной семантике, т.е. к событийному типу, хотя несобытийный СВ также встречается (вопреки тому, что утверждается в ряде аспектологических работ). Напротив, в романских и германских языках представлен более типичный перфектив широкой семантики, для которого обычны как пунктивные, так и лимитативные употребления. Например, английские формы Past Simple (имеющие перфективную функцию в качестве одной из основных) легко могут соотноситься как с мгновенными событиями, изолированными (a stone hit him ‘его ударило камнем’) или акционально связанными (the phone rang ‘телефон зазвонил’, the book fell down ‘книга упала’), так и с ограниченными во времени процессами или состояниями (the girl danced ‘девушка танцевала [определенное время]’; NB форму НСВ в русском переводе!); аналогично ведут себя и перфективные формы в романских языках.

Таким образом, мы видим, что многие (практически, все) граммемы первичного аспекта имеют своего рода «акциональную нагрузку»: как правило, существует такой акциональный класс, принадлежность к которому наиболее естественна при употреблении той или иной граммемы. Поэтому в каком-то смысле можно говорить, что, например, прогрессив является не только показателем актуальной длительности, но и показателем процессности, пунктив или комплетив являются не только показателями завершенности, но и показателями мгновенности, и т.п. Тем не менее, все эти показатели, как правило, могут присоединяться не только к лексемам своего «исконного», но и «чужого» акционального класса. В таком случае аспектуальные показатели оказываются и показателями смены акциональной принадлежности, т.е. как раз тем, что выше мы и предложили называть показателями вторичного аспекта.

Семантику показателей вторичного аспекта удобно представлять себе как некоторую операцию, в результате которой акциональное значение M преобразуется в акциональное значение N. Как правило, каждый показатель вторичного аспекта задает некоторый стандартный способ такого преобразования, который и составляет ядерный компонент его грамматического значения.

Можно выделить следующие наиболее распространенные пока­затели вторичного аспекта:




  • Хабитуалис, или показатель, предполагающий стативизацию дина­мических ситуаций: процесс или событие рассматриваются как (постоянное) свойство, приписанное субъекту или объекту ситуации. Основным семантическими механизмом, обеспечивающим этот переход, является представление ситуации как регулярно имеющей место, поэтому хабитуалис часто рассматривается среди показателей итеративности (см. Гл. 4, 1.3). Однако повторяемость – скорее прагматическое следствие хабитуальной интерпретации, главный семантический компонент хабитуальности – именно стативность. Существуют такие типы хабитуальности, которые относительно слабо связаны с итеративностью, например, предикаты, описывающие типичные свойства или умения: ср. корова бодается, а лошадь лягается; Эдуард играет на скрипке, а Максим – на гобое, и т.п. Такого рода предложения апеллируют к информации, полученной не столько «статистическим», сколько логическим путем, на основании общих знаний говорящего; они могут быть истинны, несмотря на то, что конкретная корова еще ни разу никого не бодала, а игру Эдуарда и Максима говорящий ни разу не наблюдал. Тем самым, можно различать так называемый итеративный хабитуалис, предполагающий регулярное воспроизведение ситуации (Мальчик уже ходит в школу), и генерический хабитуалис, предполагающий, что способность совершить данное действие является неотъемлемым свойством субъекта (Кошки мяукают; ср. также примеры выше).

В языках мира возможны и другие, еще более тонкие различия внутри хабитуальной семантики. Так например, в селькупском языке, известном (как и другие самодийские языки) своим исключительно богатым глагольным словообразованием, выделяются по крайней мере три производные глагольные формы только с хабитуальным значением: 1) узитатив с суффиксом  (k)ky- ‘иметь обыкновение [постоянно] V’; 2) квалитатив с суффиксом  ty- ‘характеризоваться тем, что [постоянно] V’ (например, kuky- ‘качаться’ ~ kuk ty- ‘быть шатким’); и 3) капацитив с суффиксом  (y)r- ‘уметь V; заниматься V постоянно’ (символ V используется как сокращенное обозначение исходного глагола). Все эти производные относятся к хабитуальному типу, поскольку обозначают некоторую регулярно воспроизводимую ситуацию, но сверх того каждой из них присущи дополнительные семантические особенности (причем не обязательно связанные с аспектуальными значениями). Заметим для полноты картины, что в селькупском языке кроме того имеются отдельные суффиксальные показатели для субъектного и объектного дистрибутива, мультипликатива, семельфактива и еще нескольких разновидностей собственно итератива (подробнее см. Кузнецова и др. 1980: 219, 232-233 et passim).

Если итеративность не является непременным компонентом хабитуальной семантики, то, напротив, эпистемическая модальность (см. 2.2) во всех значениях хабитуального типа, как правило, присутствует: ведь хабитуальные утверждения представляют собой не описания реально наблюдаемого положения дел, а скорее обобщающую гипотезу о свойствах аргумента некоторой ситуации. Значения предложений типа Эдуард хорошо играет на скрипке близко к импликации ≈ ‘если Эдуард станет играть на скрипке, его игра будет хорошей’, на что указывали многие исследователи (ср., например, J. Lyons 1977, Brinton 1987, Langacker 1997 и др.). Не случайно во многих языках утверждения о хабитуальных ситуациях и гипотезы могут оформляться одними и теми же показателями (как, например, в случае английских конструкций с would); о близости хабитуальных значений к ирреалису см. также ниже, § 3.



Хабитуалис является одним из наиболее распространенным в языках мира аспектуальным показателем; его специализированное выражение свойственно, в частности, многим алтайским языкам (в тюркологической традиции такая форма традиционно – и неудачно – называется аористом), многим языкам Африки, Океании и других ареалов. Об особом характере и семантических свойствах «прекращенного хабитуалиса» (Past Habitual) мы писали в Гл. 6, 4.3. В русском языке хабитуальная семантика может передаваться формами как НСВ (ср. примеры выше), совмещенными с актуальным презенсом, так и формами СВ, совмещенными с будущим (контексты типа шила в мешке не утаишь, он любую загадку отгадает, и т.п.). Последнее иллюстрирует очень интересное явление «хабитуально-футуральной полисемии», засвидетельствованное в большом числе языков мира. В ряде работ такие глагольные формы, совмещающие значения хабитуалиса и футурума (к ним, кстати, в некоторых случаях относится и тюркский «аорист»), называют «неактуальными» или «виртуальными» (на том основании, что они не выражают значения актуального презенса). Диахронически они, скорее всего, действительно возникают из форм актуального презенса, хотя по поводу деталей этого развития не существует единства мнений (ср. обсуждение данной проблемы в Haspelmath 1998, Lazard 1998, Татевосов 2004). Английский язык демонстрирует не вполне стандартную модель совмещения хабитуалиса и перфектива в прошедшем времени (обычно хабитуалис объединяется с имперфективными формами); в настоящем времени форма Present Simple используется для выражения хабитуалиса у динамических глаголов и дуратива – у стативных глаголов (что, по всей вероятности, указывает на актуальный презенс в качестве диахронически исходного значения этой формы).

  • Другой показатель итеративного типа – мультипликатив – также может рассматриваться как показатель вторичного аспекта, в той степени, в какой он обеспечивает процессную интерпретацию мгновенных событий. Различие между вспыхнуть и вспыхивать не столько количественное (хотя и количественное, конечно, тоже), сколько акциональное: придание мгновенному событию длительного (процессного) характера возможно наиболее естественным образом именно с помощью серийного воспроизведения этого события. Интересно, однако, что в русском (и других славянских языках) существует и, так сказать, обратное преобразование: «свертывание» длительного процесса до мгновенного (или очень краткого) «кванта» этого процесса. Эта операция обеспечивается показателями семельфактива типа русского суффикса -ну-. Крайне важным аспектуальным свойством этого суффикса является то, что он жестко детерминирует вид глагола: семельфактивное -ну- – это единственный русский глагольный показатель, который однозначно определяет совершенный вид глагольной словоформы (в отличие от перфективирующих приставок, он не сочетается с показателями вторичного имперфектива). Данное обстоятельство еще раз подчеркивает тесную связь между русским СВ и событийностью глагола. Заметим, что среди глаголов с этим суффиксом в современном русском языке представлены не только обозначения единичных актов типа кашлянуть или стукнуть, но и обозначения непродолжительных, «свернутых» и ограниченных во времени порций процессов, ср. такие образования, как дунуть или продуктивные в современной разговорной речи тормознуть, курнуть, общнуться и т.п. (см. подробнее Плунгян 2000a).

  • Очень интересны по своей семантике показатели, которые обеспечивают переход непредельных лексем (чаще всего процессов, но не только) в предельные. Общепринятого названия для таких показателей нет: в разных традициях использовались термины «трансформатив(атор)», «телисизатор» (ср. Майсак 2005: 325), «перфективатор» и др. Мы будем называть их здесь «ограничителями» (англ. bounders), в соответствии с практикой, принятой во многих типологических работах, в частности, у Э. Даля. Как известно, предел действия задать достаточно легко – следует лишь ввести в описание ситуации эксплицитную внешнюю границу, после которой ее продолжение не должно или не может иметь места; в аспектологических работах давно было показано, что добавление соответствующего аргумента в глагольную синтагму (например, объекта или обстоятельства цели) почти автоматически сообщает ей предельную интерпретацию (ср. подробнее Гл. 2, 3.3). Неудивительно поэтому, что грамматикализованные ограничители во многих случаях представляют собой такой обобщенный десемантизированный аргумент глагола. Лучше всего подходят на эту роль разнообразные пространственные модификаторы глагола, исходно выражающие различные значения из группы глагольной ориентации (см. Гл. 6, 3.2), но в то же время и выполняющие роль показателей повышающей актантой деривации, вводящие в семантическую структуру глагола обязательные участники с одной из локативных ролей. Акциональным эффектом этого преобразования оказывается предельность глагольной лексемы: именно такова природа различий между лексемами типа бежать и типа выбежать, вбежать, забежать, убежать и т.п.

И пространственные глагольные префиксы или суффиксы, и клитики, и морфологически автономные наречия, и вспомогательные глаголы, участвующие в образовании сериальных конструкций – все эти известные в грамматической типологии средства выражения глагольной ориентации могут выполнять (и, как правило, выполняют) функцию ограничителей. Однако роль ограничителей в грамматической системе может быть различна, поскольку не в каждом языке имеется жесткая связь между предельностью глагола и его перфективностью. Даже в славянских языках, где приставочная перфективация является одним из основных средств видового противопоставления, эта связь не является автоматической: приставочные глаголы в общем случае могут быть как совершенного, так и несовершенного вида. В других языках эта связь еще более слаба, но тем не менее она, как правило, почти всегда в каком-то виде существует и проявляется в том числе и таким образом, что на основе ограничителей образуются показатели перфективности (точнее, комплетивности). Эта проблема подробнее освещается в Майсак 2005: 293-345; см. также исследование Brinton 1988 на материале английского языка.

1.4. Аспектуальные кластеры


В языках мира имеется несколько наиболее распространенных моделей совмещения аспектуальных значений из универсального набора. Одна из них основана на семантической близости различных показателей (неограниченной) длительности и предполагает наличие единого полисемичного показателя для выражения срединной фазы актуальной динамической или стативной ситуации и хабитуальной ситуации; иными словами, мы имеет дело с совмещением дуратива и хабитуалиса. Такие полисемичные показатели в аспектологической литературе называются имперфективными (ср. Comrie 1976, Bybee et al. 1974 и др.); собственно, славянские формы «несовершенного вида» как раз и являются типичным примером имперфектива (ср. многочисленные примеры, приводившиеся выше). Имперфективный кластер был свойствен и латинскому языку и унаследован романскими: речь идет о форме так называемого имперфекта, выражающего имперфективность в прошедшем времени (она оказалась диахронически наиболее устойчива); латинский презенс (образованный от той же основы, что имперфект) также обладал имперфективной семантикой, не различая актуальные и хабитуальные ситуации, однако во многих современных романских языках имеется тенденция дифференцировать эти значения, путем создания новых аналитических конструкций для выражения прогрессива (см. прежде всего Squartini 1998; ср. также Bertinetto 2000). Аналогична ситуация в современных германских языках, прогрессивные формы в которых относительно недавнего происхождения и, как правило, слабо грамматикализованы; исключением является английский язык, появление и быструю экспансию прогрессивных конструкций в истории которого (в среднеанглийский период) иногда связывают с влиянием кельтского субстрата.

Другим важным аспектуальным кластером является перфектив, о котором, собственно, уже шла речь выше. Напомним, что перфектив является совмещением первичных аспектуальных значений пунктива, комплетива и инцептива (а во многих случаях – и лимитатива) и распространен в языках мира гораздо больше, чем отдельные несовмещенные показатели этих значений99.

Существуют и иные стратегии кластеризации универсальных аспектуальных значений, изученные в настоящее время несколько хуже. Можно, однако, уверенно констатировать существование такого кластера, как инкомплетив (термин условный, поскольку типологической традиции его описания пока не существует), показатели которого совмещают такие, на первый взгляд, далекие друг от друга значения, как результативное и прогрессивное. Общим семантическим компонентом у них является актуальная длительность: в отличие от имперфектива, они не включают неактуальных форм хабитуалиса, зато включают результативные формы, обозначающие состояние, а не динамическую длительность. Тем самым, в языках с инкомплетивным кластером контексты типа птица садится на ветку и птица сидит на ветке (или дверь открыта и дверь открывают) могут допускать употребление одной и той же глагольной формы. Полисемия подобного типа свойственна прежде всего языкам Океании (в том числе, ряду полинезийских, например, самоа) и Юго-Восточной Азии; о ней, в частности, бегло говорится в исследовании Недялков & Яхонтов 1983 (где упоминаются данные китайского, японского и селькупского языков).

Интересным случаем совмещения на первый взгляд противоположных аспектуальных значений является так называемый фактативный кластер (термин фактатив был впервые предложен африканистом У. Уэлмерсом, ср. Welmers 1973: 346-347). Фактативный показатель может выражать как перфективные значения различного типа (прежде всего, комплетив и пунктив), так и дуративное значение срединной фазы непредельного процесса или состояния. Как правило, выбор семантической интерпретации зависит от акционального класса глагола: события и предельные процессы выражают перфективные значения, а непределеьные процессы и состояния – дуративные. Сам Уэлмерс, поясняя выбор термина для обозначения показателей подобной семантики, отмечал, что они выражают «наиболее обычный факт по отношению к данному глаголу», т.е. достижение предела для предельных процессов и нахождение в состоянии для стативов и близких к ним непредельных процессов – выбирается, так сказать, аспектуально немаркированная интерпретация. Идею семантической «немаркированности» фактатива поддерживает то обстоятельство, что он часто выражается глагольной формой, наименее маркированной и в формальном плане, т.е. либо нулевым показателем, либо морфологически наиболее элементарной конструкцией (например, субъектным местоимением с глаголом в форме чистой основы, и т.п.). Вместе с тем, в грамматических системах немало примеров и формально маркированного фактатива: таков, в частности, показатель -na в языке волоф, совмещающий перфектное (ср. daanu na ‘он упал / это упало’) и стативное (ср. rafet na ‘он красив / это красиво’) значения, дополнительно распределенные в зависимости от акционального класса глагола.

Наиболее типичен фактатив для изолирующих языков Западной и Центральной Африки (семей ква, бенуэ-конго и адамауа-убангийской); Уэлмерс, в частности, отмечает подобные показатели в йоруба и игбо. К этому можно добавить, что морфологически немаркированные фактативы крайне типичны и для креольских систем, по своему происхождению связанных с языками Гвинейского побережья: так, немаркированная форма предиката в языке крио передает либо совершившееся действие (ср. i go ‘он ушёл’), либо актуальное состояние (ср. i fil bad ‘он плохо себя чувствует’); аналогично устроены и многие другие креольские языки.

О кластерах, включающих перфектное значение, шла речь в разделе 1.2: это прежде всего крайне распространенный «расширенный перфект», объединяющий перфект и перфектив (как в русском или венгерском).

О кластерах, включающих хабитуальное значение, также говорилось выше: это и редкое совмещение хабитуалиса с перфективом (как в английском), и более частое совмещение хабитуалиса с будущим временем или какой-то другой формой с ирреальной семантикой. Интересен также «антирезультативный» кластер (см. Гл. 6, 4.3), предполагающий совмещение значений недостигнутого и аннулированного результата – к первым относятся значения имперфективной группы, ко вторым – значения, связанные с выражением «сверхпрошлого». Тенденцию к выражению антирезультативного кластера обнаруживает русский НСВ (семантика которого, тем самым, выходит за пределы стандартного имперфективного кластера): ср. различие в значении между он долго открывал окно (прогрессив в прошлом) и кто открывал здесь окно? (значение аннулированного результата, не входящее в имперфективный прототип). Эта особенность отличает русский язык от других славянских, где подобные антирезультативные употребления представлены значительно менее широко или вовсе отсутствуют (ср. Князев 2007); аналогичный комплекс значений, напомним, передается в русском и конструкцией с частицей было. Показатели широкой антирезультативной семантики встречаются и в других языках мира – например, в удмуртском, в эскимосских, в ряде африканских и др. (подробнее см. Плунгян 2001).

Данная проблематика нуждается в более детальных исследованиях. Действительно, если противопоставление первичного и вторичного аспекта в той или иной степени осознавалось многими типологами (собственно, именно оно и привело к употреблению терминов «аспект» или «лексический аспект» в значении «акциональный класс»), то противопоставление универсальных аспектуальных значений и конкретно-языковых аспектуальных кластеров почти никогда не эксплицируется в аспектологических работах. В результате возникает частое смешение конкретно-языковых и универсальных особенностей категории аспекта. Так, различение первичного и вторичного аспекта наиболее последовательно проводится, по-видимому, в так называемой «двухкомпонентной теории вида» К. Смит (см. Smith 1991 и др. ее работы), само название которой свидетельствует о том, что вид понимается как двоякая категория: инструмент грамматического противопоставления, связанного с темпоральной структурой ситуации (viewpoint aspect), и инструмент акциональной классификации предикатов (lexical aspect). Но, к сожалению, теория Смит оказывается одной из наименее удовлетворительных именно в своей грамматической части, так как «viewpoint aspect» предстает в ней как универсальная бинарная категория, состоящая из оппозиции «перфектив» и «имперфектив» (к тому же семантика этих элементов характеризуется в неоднократно критиковавшихся терминах «целостности» и «внутреннего рассмотрения»). Очевидным образом, в качестве универсальной модели здесь принят наиболее известный аспектуальный кластер «славянского типа». Представление о том, что в центре видовой семантики находится бинарная оппозиция перфектива и имперфектива, очень распространено (и восходит еще к работе Comrie 1976), но оно явным образом не соответствует гораздо более многообразной типологической реальности. Впрочем, проницательные голоса, отстаивавшие необходимость более сложной универсальной классификации аспектуальной семантической зоны, в грамматической типологии также звучали. Из ранних работ этого направления можно назвать Friedrich 1974 и Coseriu 1976; в дальнейшем значительный вклад в эту проблематику внесли исследования Дж. Байби и Э. Даля (ср. их совместную статью Bybee & Dahl 1989). Отметим также работы Longacre 1983, Brinton 1987 и 1988, Cohen 1989, Dik 1989, Мельчук 1998, Johanson 2000 и др., в которых намечены различные подходы к типологическому описанию видовой семантики с точки зрения состава и структуры элементарных единиц универсального грамматического набора.


1.5. Основные проблемы славянской аспектологии


Никоим образом не претендуя на исчерпывающее освещение проблемы славянского вида (на эту тему написана целая библиотека трудов, количество которых продолжает стремительно расти), задачу настоящего раздела мы видим лишь в том, чтобы самым беглым и схематичным образом обозначить основные типологические отличия славянских языков в области аспекта и основные трудности описания категория вида в славянских языках. В центре нашего изложения, по понятным причинам, будет русский язык, который обладает во многих отношениях типичной для славянских языков аспектуальной системой.

Типологически, славянский вид характеризуется прежде всего двумя яркими чертами: видовая оппозиция, во-первых, в плане выражения бинарна, а во-вторых, имеет не столько словоизменительный, сколько словоклассифицирующий характер. Далее, крайне существенно, что славянский вид теснейшим образом связан с акциональной характеристикой предиката в целом, и в особенности с такими акциональными свойствами, как событийность (мгновенность) и предельность. Все эти свойства являются типологически нетривиальными (хотя и не уникальными) и достаточно отчетливо выделяют славянские языки из числа других языков с грамматической категорией аспекта. Этот факт даже позволил Э. Далю ввести в грамматическую типологию термин «славянская модель вида» («Slavic aspect» в Dahl 1985), ставший впоследствии достаточно популярным.



Бинарный характер грамматической видовой оппозиции в славянских языках не требует особых комментариев. Существенно здесь лишь еще раз обратить внимание на то, что значительное богатство универсальной семантической зоны аспекта оказывается распределено всего между двумя материальными показателями, что предрекает их высокую и разнообразную полисемию, большое количество так называемых «частных видовых значений». В «средней» аспектуальной системе в языках мира используется по крайней мере 3-4 различных аспектуальных показателя: например, различается прогрессив, хабитуалис, пунктив и перфект (существуют, разумеется, и богатые системы с гораздо большим количеством показателей). Славянские языки – это языки с крупными аспектуальными кластерами, «разбиение» которых на элементы универсального грамматического набора часто оказывается не совсем тривиальной задачей, которая может решаться успешнее, по-видимому, только с привлечением типологических критериев.
На фоне преобладающей тенденции к бинарному устройству категории вида заслуживают внимания имеющиеся в славянских языках «точки роста» дополнительных элементов видовых оппозиций. Отметим основные из них. Во-первых, в ряде языков сохраняются специализированные показатели хабитуальности или «прекращенной» хабитуальности (в славистике называемые обычно «многократными» и не вполне справедливо трактуемые как итеративные, тогда как итеративная семантика, по всей вероятности, ни в каком из этих образований не является доминирующей). Суффиксальные показатели хабитуальности (-va- или -a-) наиболее употребительны в чешском, особенно в конктексте прекращенной хабитуальности (ср. Za dávných časů tam stával kostel ‘Прежде там стояла [букв. ‘стаивала’] церковь’). В русском литературном языке такие формы сохранялись в прошедшем времени и/или при показателе отрицания как минимум до начала XIX в. (ср. характерный пример из «Горя от ума» А. Грибоедова – я за уши его дирала, только мало, слова Хлёстовой о Чацком) и до сих пор употребительны во многих диалектах (ср., например, Пожарицкая 1991). Реликтом этой оппозиции в современном литературном языке является лишь небольшая группа так наз. «моторно-кратных» глаголов движения (ср. Гл. 6, 3.2), сохраняющих противопоставление итеративно-хабитуальной и нехабитуальной имперфективной формы, ср. носить ~ нести, ползать ~ ползти, ходить ~ идти, и т.п. Обратим внимание на то, что грамматическая семантика первого элемента таких пар – либо хабитуальность, несовмещенная с актуальной длительностью (ср. змеи ползают / *ползут, а птицы летают / *летят в генерическом значении), либо особая разновидность итеративности – хаотичное движение в разных направлениях, в аспектуальном плане неотличимая от обычных имперфективов (ср. <…> ребятишки ползают по двору и роются в песке – И. Гончаров, «Обломов»). Именно на основе хабитуальных «многократных» глаголов в современном русском языке возникли так наз. вторичные имперфективы типа записывать или упаковывать; в других славянских языках этот процесс также происходил (но с разной скоростью и в разных масштабах).

Если самостоятельные показатели хабитуальности в славянских языках имеют тенденцию к редукции и исчезновению (поручая передачу хабитуальной семантики в основном глагольным формам НСВ), то показатели перфекта, отличные от показателей СВ, напротив, обнаруживают тенденцию к сохранению или даже воспроизводству. Как известно, славянские формы претерита СВ по происхождению являются перфектными и (в тех языках, где утрачен старый общеславянский аорист) семантически соответствуют «расширенному перфекту». Однако тенденция к специализированному выражению результативных и/или перфектных значений также существует: выше мы упоминали по крайней мере два таких явления, возникших в разных концах славянского мира: это «севернорусский перфект» и новый македонский перфект на основе глагола ‘иметь’ (конструкции типа имам доjдено ‘я пришел’, ср. Fici Giusti 1995 и Graves 2000); напомним, что и в русском литературном языке пассивный результатив настоящего времени (конструкции типа дверь открыта, у меня все ходы записаны) также может рассматриваться как особая аспектуальная форма, не совпадающая ни с СВ, ни с НСВ.


Словоклассифицирующий характер славянской видовой оппозиции проявляется в том, что категория вида, будучи обязательной (всякая глагольная форма принадлежит к какому-то виду, формы «двувидовых» глаголов трактуются как омонимичные, наподобие форм несклоняемых существительных), при этом не формирует продуктивных видовых парадигм. Иными словами, образование от глагола одного вида формы противоположного вида далеко не всегда возможно вообще, а если возможно, то в большом числе случаев сопровождается более или менее существенными семантическими приращениями. Элементами одной парадигмы (= формами одной лексемы) могут более или менее ненасильственно считаться лишь пары типа упаковать ~ упаковывать, но число их во всех славянских языках недостаточно велико для того, чтобы трактовать вид как словоизменительную категорию; такие пары обнаруживаются лишь среди обозначений предельных процессов, и то далеко не всех. В славистике, тем не менее, широко применяется понятие «видовой пары» (освященное авторитетом Ю. С. Маслова), но необходимо иметь в виду, что объединение двух глаголов разного вида в пару не означает в данном случае автоматического признания их формами одной лексемы, а свидетельствует скорее о существовании особенно тесных контекстных связей между ними, т.е. об их семантико-прагматической, а не грамматической близости. Близость эта проявляется прежде всего в том, что при переводе предложения, содержащего глагол СВ в прошедшем времени, в контекст настоящего исторического или хабитуального этот глагол заменяется на «парный» ему глагол НСВ (так называемый «критерий Маслова»), ср. он встал и вышел из комнаты  (и вот / каждое утро) он встаёт и выходит из комнаты. Однако применение «критерия Маслова» не для оценки прагматической близости двух глаголов, а для доказательства словоизменительного характера отношений между ними никоим образом не может быть признано методологически корректным по многим причинам. Во-первых, даже полученные таким образом «видовые пары» далеко не покрывают всего множества глаголов СВ (ср. очутиться, улизнуть, дерябнуть, припоздниться и мн. др., не имеющие естественных эквивалентов противоположного вида), не говоря уже о том, что вне этой процедуры оказывается очень большое количество непарных по виду стативных и процессных глаголов НСВ, не допускающих перфективации (таких, как принадлежать, весить, плотничать и мн. др.). Во-вторых, во многих случаях у глаголов СВ не обнаруживается однословного эквивалента в контекстах, используемых для применения «критерия Маслова» (ср. заплакалначинает плакать): значит ли это, что заплакать и начинать плакать тоже следует включить в число «видовых пар»? Часто никакой эквивалент НСВ в приведенных контекстах вообще невозможен, ср. такие глаголы, как полюбить или станцевать (несмотря на это, во многих аспектологических работах любить ~ полюбить и танцевать ~ станцевать считаются видовыми парами вопреки буквальному применению «критерия Маслова»). Наконец, в некоторых случаях эквивалентом глагола СВ вполне может выступать не один, а несколько глаголов НСВ, что приводит к образованию так наз. «видовых троек», прежде всего типа упаковать ~ паковать ~ упаковывать или нажать ~ жать ~ нажимать. Как кажется, традиционное понятие видовой пары в целом скорее мешает проникнуть в специфику славянского вида, чем способствует его адекватному описанию, и от него лучше отказаться (по крайней мере, в сфере научной аспектологической теории). Соотношения между однокоренными глаголами СВ и НСВ, как правило, на порядок сложнее, чем это представляют себе сторонники теории «видовой парности».

Со словоклассифицирующим характером славянского вида тесно связан и еще ряд крайне запутанных проблем, относящихся к способам выражения видовых противопоставлений в славянских языках. Как известно, значение видовой граммемы приписывается глагольной форме в целом; при этом очень трудно выделить такие морфемы, которые были бы «ответственны» за передачу видового значения. Так, непроизводные глаголы могут быть как несовершенного (большинство), так и совершенного вида: к последним в русском языке относятся глаголы дать, деть, лечь, сесть и стать и ряд глаголов на -ить (купить, решить, лишить и др.), если не учитывать двувидовых глаголов (типа ранить, казнить или дезавуировать). Глаголы с большинством префиксов относятся к совершенному виду (в том числе и те, которые имели основу СВ: ср. завлечь и залечь), однако при присоединении суффикса «вторичного имперфектива» происходит смена вида на несовершенный: ср. завлекать и залегать. Однако и суффикс вторичного имперфектива не является гарантией того, что значение вида сохранится: в русском языке возможна не только вторичная имперфективация, но и (более редкая) вторичная перфективация, с присоединением префикса из определенного набора, ср. примеры типа позавлекать или назавлекать, вновь совершенного вида. Однозначную корреляцию с видовой принадлежностью в русском языке, как уже говорилось, имеет лишь семельфактивный суффикс -ну- (к сожалению, омонимичный «процессному» суффиксу -ну- с противоположной видовой характеристикой, представленному у глаголов типа мокнуть; ср. известный пример двух омонимичных глаголов дрогнуть – ‘мёрзнуть, НСВ’ и ‘уступить, СВ’, содержащих разные суффиксы). Таким образом, вопрос о том, чем выражается вид в славянских языках, не имеет простого решения: как кажется, в морфологической теории нет других примеров столь «неуловимого» значения, присутствие которого в словоформе в целом очевидно, однако вопрос о точной локализации носителей этого значения остается открытым. Возможно, ближе всего к истине будет утверждение, что видовое значение выражается не аффиксами как таковыми, а конверсией глагольной основы; тем самым, следует принять, что у каждой основы имеется некоторое исходное видовое значение.



Комментариев требует и проблема видовой префиксации в славянских языках. Из сказанного выше следует, что значение совершенного вида нельзя однозначно связывать с наличием префикса, равно как и считать глагольные префиксы показателями совершенного вида лексемы. Если у глагольных префиксов и следует выделять какое-то грамматически релевантное значение, то это значение предельности. В грамматическом отношении славянские пространственные префиксы (как и аналогичные морфемы других языков) являются скорее «ограничителями», т.е. показателями вторичного аспекта, обслуживающими операцию преобразования непредельной ситуации в предельную. Иное дело, что связь славянских ограничителей с перфективностью и акциональностью гораздо сильнее, чем у аналогичных показателей, например, в германских или балтийских языках: появление у глагольной основы показателя предельности, как правило, приписывает славянскому глаголу значение совершенного вида, т.е. перфективирует его, и одновременно меняет его акциональный класс на событийный. В других языках аналогичная операция с глагольной лексемой к таким далеко идущим последствиям, как правило, не приводит.

Важной областью перфективной деривации являются пары глаголов, исходный элемент которых обозначает предельный процесс, а префиксальный элемент – акционально связанное с этим процессом событие, состоящее в достижении финала (типа гореть ~ сгореть или будить ~ разбудить). Сторонники теории видовой парности обычно включают такие пары (наряду с суффиксальными вторичными имперфективами) в число «чисто видовых пар», полагая, что между этими глаголами имеется только видовое различие, а приставка является «семантически пустой» (такова, в частности, и позиция традиционной русской грамматики). Однако эта точка зрения не учитывает следующих обстоятельств. Во-первых, если приставки семантически пусты, то как объяснить, что разные глаголы при перфективации выбирают разные приставки (ср. примеры выше)? Во-вторых, как объяснить, что одна и та же приставка постоянно оказывается то «семантически пустой», то несущей вполне определенное значение, ср. приставку с- в сгореть и срезать (в отличие от нарезать или перерезать) или приставку раз- в разбудить и разломать (в отличие от выломать или переломать), и т.п.? При этом практически любая приставка может быть «чистовидовой» (ср. пере- в перекреститься, под- в поджарить или подмести, за- в замёрзнуть, вы- в выпить, и т.п.). Таким образом, более внимательный анализ фактов показывает слабость гипотезы о чистовидовых приставках. Некоторые слависты уже давно предлагали отказаться от этого понятия и считать, что значение у приставки всегда есть (причем ни в каком случае приставка не может быть показателем вида – вид выражается конверсией бесприставочного глагола в приставочный с «ограничителем»). Объяснение же наблюдаемым явлениям следует искать в так называемом «классифицирующем эффекте», или «эффекте Вея-Схоневельда», названного так по имени двух исследователей, независимо открывших его в середине XX в.: французского слависта Марка Вея (см. Vey 1952) и нидерландского слависта Корнелиса ван Схоневельда (см. van Schooneveld 1958 и более позднюю работу van Schooneveld 1978). Эффект состоит в том, что значение перфективирующей приставки может быть частью значения глагольной основы, и в этом случае при перфективации оно как бы «гасится» основой, а остается заметным только грамматический компонент, связанный с приставкой – предельность или перфективность. Так, приставка под- оказывается «чистовидовой» у тех глаголов, которые и сами по себе обозначают обработку нижней поверхности объекта (ср. жарить или мести, но не, например, варить или пилить); приставка раз- – у тех глаголов, которые выражают «увеличение активности» (будить или дразнить, но не, например, печалить или мучить), приставка с- – у тех глаголов, которые выражают «концентрацию» или «соединение частей в целое» (мастерить, клеить, делать), и т.п. Такая ситуация, вообще говоря, означает, что в славянских языках глаголы разбиваются на относительно небольшое число классов (около полутора десятков), каждый из которых имеет общий семантический компонент, совпадающий с каким-либо значением одной из приставок – глаголы «обработки нижней поверхности», «увеличения активности», «концентрации», и т.п., и в соответствии с этим компонентом выбирает приставку для образования предельных перфективных коррелятов с минимальным лексическим отличием. Подобный механизм свидетельствует о начальном этапе грамматикализации видового противопоставления в славянских языках, пока еще тесно связанного со словообразовательными механизмами и недостаточно унифицированного (хотя определенная тенденция к сокращению числа продуктивных перфективирующих приставок и их семантической генерализации отмечается во всех славянских языках). Словообразовательный характер «славянской модели» вида эксплицитно отмечался Э. Далем (Dahl 1985), а в работе Майсак 2005 для обозначения подобных явлений (имеющихся и в других языковых ареалах) был предложен удачный термин «классифицирующая перфективация». Правда, полного описания модели префиксации в соответствии с эффектом Вея-Схоневельда пока не было предложено ни для одного славянского языка (на некоторые трудности такого проекта указывается в Кронгауз 1998: 79-84), но это остается привлекательной задачей для славистов и типологов (ср., например, Поливанова 1975, Ровинская 2001).

Славянская перфективация, помимо ее словообразовательного характера, как уже неоднократно говорилось, также сильно связана с акциональным классом глагола: славянские перфективные глаголы – в основном события (либо пунктивные, либо акционально связанные, т.е. инцептивные и комплетивные). Лимитативного перфектива в славянских языках (и, в частности, в русском) практически нет, если не считать глагольные формы с приставками по- и про- (типа поработать [немного] или проработать [весь день]): они являются единственными формами совершенного вида, которые в русском языке обозначают не события, а процессы – но процессы, ограниченные во времени (подобно английским формам типа danced). Правда, кроме грамматического значения лимитативности формы с приставками по- и про- выражают еще и дополнительные словообразовательные значения краткости (или слабой интенсивности) действия (как в случае по-) или, напротив, непрерывности (и, возможно, повышенной интенсивности) действия (как в случае про-). Лимитативные формы романских и германских языков таких дополнительных значений, конечно, не выражают. Кроме этих двух групп лимитативных перфективов, в русском языке имеются лишь единичные исключения, как например, глагол отдохнуть, допускающий обозначение ограниченного во времени процесса (ср. отдохнул две недели); такое поведения для русского глагола СВ нетипично. Таким образом, можно сказать, что славянская перфективность в целом ориентирована на событийность (хотя всё же и не сводится к ней, вопреки тому, что иногда утверждается в аспектологических работах), в отличие от более распространенной в языках мира «широкой» перфективности, охватывающей как события, так и ситуации с ограниченной длительностью.

Многое в особенностях славянской видовой системы (в первую очередь тесная связь с лексическими классами глаголов и словообразовательными механизмами) указывает на ее сравнительно недавнюю грамматикализацию. Действительно, есть основания считать, что классифицирующая перфективация, основанная на использовании ограничителей, возникла в славянских языках относительно недавно, вытеснив более древнюю систему, напоминающую аспектуальные системы других индоевропейских языков (например, древнегреческого или древнеармянского), со словоизменительными противопоставлениями перфекта, имперфекта (= хабитуально-дуративного кластера) и аориста, главным образом относящимися к формам прошедшего времени. Именно такая система функционировала в старославянском языке. Восточные и западные славянские языки полностью утратили эту оппозицию, южные – частично сохранили, совместив ее с более новой системой словообразовательной перфективации и вторичной имперфективации (на основе старых хабитуальных словообразовательных показателей). При этом аорист продолжал использоваться как лимитативный перфектив (практически отсутствовавший в новой модели), но формы аориста несовершенного вида и особенно имперфекта совершенного вида постепенно маргинализовывались или вовсе выходили из употребления (из всех южнославянских наиболее архаична в этом отношении система болгарского языка100).

Скорость грамматикализации словообразовательных аспектуальных оппозиций в разных славянских языках была различной. Как считается, наиболее далеко этот процесс зашел в русском языке, наименее далеко – в чешском и словенском; другие славянские языки занимают промежуточное положение. Взгляды исследователей на происхождение и эволюцию славянских видовых оппозиций постоянно уточняются; славянская диахроническая аспектология остается одним из наиболее динамичных разделов славистики.

Для понимания исторических особенностей славянской видовой системы крайне существенно ее рассмотрение в ареальном контексте. Дело в том, что славянские языки оказываются не единственными языками со словообразовательной перфективацией классифицирующего типа на основе глагольных ограничителей. Интересным образом, вокруг славянских языков имеется периферийный ареал, в котором в той или иной степени прослеживаются аналогичные тенденции, однако не достигшие той же степени грамматикализации (на этот факт также одним из первых обратил внимание Э. Даль). Таким образом, можно говорить об общих тенденциях преобразования системы глагольных ограничителей в систему с классифицирующими аспектуальными показателями (событийной) перфективности. Тенденции эти коснулись практически всех языков, располагавших показателями глагольной ориентации. Наиболее близки к славянским языкам по степени граммматикализованности деривационного вида являются грузинский и особенно осетинский языки. В меньшей степени эта тенденция прослеживается в балтийских языках (при этом в литовском бóльшую роль играет глагольная префиксация, а в латышском – наречные модификаторы глагола, ср. Wälchli 2001b) и в венгерском. Наконец, в современных германских языках едва ли можно говорить о словообразовательной перфективации, но наличие аспектуально релевантных свойств у глагольных ограничителей и в этих языках несомненно. Любопытно, однако, что тенденции к созданию системы деривационного вида были достаточно сильны в готском IV-VI вв. и в поздней латыни примерно того же периода (т.е. буквально накануне почти полной утраты всей системы глагольной префиксации в романских языках).

За пределами восточно-европейского ареала системы деривационного вида также встречаются – так, похожие модели засвидетельствованы в чадских языках (в частности, в марги), в языках помо (в частности, в кашайя) и др. «Классифицирующая перфективация» свойственна и многим языкам Юго-Восточной Азии.


1.6. Фазовость


Наряду со значениями линейной аспектуальности (и в тесной связи с ними) в языках мира встречаются и другие значения, которые обычно называются «фазовыми» (или «фазисными») и определяются как указание на одну из трех логически возможных временны́х фаз ситуации – начало (инхоатив)101, продолжение (континуатив) и конец (терминатив); ср. практически тождественные формулировки в Маслов 1978, Храковский 1980 и 1987: 153-155, Tommola 1984, Brinton 1988, Мельчук 1998: 137-138 и мн. др. Иначе говоря, глагольные показатели фазы являются просто аффиксальными эквивалентами предикатов ‘начаться’, ‘продолжаться’ и ‘кончиться’ (при этом часто указывают, что значение ‘начаться’ является семантически элементарным и два других фазовых значения представимы с помощью комбинаций этого значения и отрицания – ср., например, Апресян 1980: 30).

Казалось бы, такое определение фазы предельно просто и не должно вызывать возражений. Тем не менее при ближайшем рассмотрении эта простота оказывается обманчивой.

Попробуем ответить на следующий вопрос: в какой степени фазовые значения принадлежат аспектуальной семантической зоне?

Если аспект описывает, как данная ситуация развивается во времени, то значения, соотносящиеся с основными «временны́ми фазами» ситуации должны составлять наиболее существенный компонент аспектуальной семантики – так сказать, быть аспектуальными par excellence. На самом деле, как мы могли видеть из только что приведенного обзора аспектуальных значений, картина вовсе не такова. Конечно, инхоатив фигурирует среди частных значений граммемы пунктива, но значение конца ситуации в чистом виде (терминатива) является сравнительно редким – гораздо чаще обозначается момент достижения естественного предела (с помощью граммемы комплетива), а это не одно и то же. И, наконец, самое удивительное состоит в том, что континуатив вообще не фигурирует в нашем списке аспектуальных значений. И не только в нашем: многие типологи почему-то вовсе отказываются считать фазовые значения аспектуальными (так, в Мельчук 1998 фазовость, в отличие от аспектов, описывается среди «качественных характеристик факта», а в обзоре аспектуальных значений в языках мира Chung & Timberlake 1985 ни одно из фазовых значений даже не упомянуто), либо отводят им место на периферии аспектуальной семантической зоны – а «прототипическими» же аспектуальными граммемами оказываются те, которые выражают не продолжение ситуации, а длительность, повторяемость, хабитуальность, ограниченность во времени и т.п. Более того, те аспектологи, которые особенно настаивают на аспектуальном характере фазовых значений (такие как, например, С. Дик или, еще раньше, Э. Косериу), в конечном счете оказываются вынужденными определять фазовость совсем иначе. В их интерпретации эта категория трактуется столь расширительно, что она фактически сливается с собственно аспектом: фазовыми оказываются значения прогрессива, перфекта, проспектива и других показателей того или иного качественного этапа развития ситуации (ср., в частности, очень похожие схемы в Coseriu 1976: 103-108 и Dik 1989: 189-192; но замечательным образом при этом континуативное значение и в схеме Дика, например, тоже отсутствует!).

По-видимому, эти противоречия не случайны, и дело здесь отнюдь не только в терминологической путанице. Если верно, что аспект – это прежде всего длительность, хабитуальность или достижение предела – то интуитивно очевидно, что фазовость – это не аспект (или, точнее, «не совсем типичный» аспект); но если верно, что аспектуальные граммемы должны быть описаны в терминах «внутренней структуры» ситуации, то, следовательно, традиционное определение фазовых значений неточно: оно маскирует истинную природу фазы.

Рассмотрим подробнее толкование предиката начаться, воспользовавшись для этого классической формулировкой Ю. Д. Апресяна:



X начался в Tj = ‘В момент Ti X не существовал, и в момент Tj X существовал, и Ti позже Tj’ (Апресян 1974: 75).

На фоне только что сказанного достаточно неожиданно то, что в этом (интуитивно абсолютно точном) толковании не содержится никакой апелляции к внутренним временным фазам ситуации X. Для смысла начаться (и других фазовых предикатов) оказывается существенно совсем другое: это утверждение о том, что в некоторый фиксированный момент времени ситуация имеет (или не имеет) места по сравнению с некоторым другим (более ранним) моментом времени. Таким образом, фазовые значения (вопреки их традиционному лингвистическому определению) в минимальной степени имеют отношение к временной фазе ситуации: все эти значения представляют собой фактически утверждения о существовании или несуществовании ситуации по сравнению с некоторым более ранним моментом времени. Например, продолжиться не является указанием на «срединную фазу ситуации» (для этого, действительно, в языках мира существуют показатели дуратива и прогрессива): данный предикат утверждает, что ситуация, имевшая место в некоторый предшествующий момент, имеет место и в данный момент времени (вообще говоря, это, конечно, может означать, что ситуация находится в своей «срединной фазе» – но лишь в качестве прагматического следствия из основного утверждения).

Таким образом, в основе «фазовых» значений лежат не аспектуальные, а совсем иные компоненты. Освободившись от неточного определения фазы, мы можем теперь вернуться к проблеме состава фазовых значений. Здесь нас тоже ждут неожиданности. Оказывается, в логической традиции описания фазовых предикатов (не стесненной близостью к традиционной аспектологии) решение этой проблемы в свое время уже было предложено. Если считать, что фазовый предикат включает указание на два момента времени, данный момент (t0) и предшествующий ему момент (ti), и что в каждый из этих моментов ситуация может либо иметь (+), либо не иметь (-) места, то мы получаем не три, а четыре возможных комбинации:
ti t0

(1) - + («начаться»)

(2) + - («прекратиться» / «не продолжиться»: «начаться  не»)

(3) + + («продолжиться» / «не прекратиться»: «не  начаться  не»)

(4) - - («не начаться»)
Первая схема такого рода, как принято считать, была еще в 1950-х гг. приведена в работах известного шведского логика Георга фон Вригта; в дальнейшем она использовалась многими авторами логико-философского направления (ср. подробнее Brinton 1988). Однако сам фон Вригт полагал, что четвертый элемент этой схемы (со значением «неначала действия», или «продолжения недействия») в естественных языках отсутствует и должен быть исключен из дальнейшего лингвистического анализа схемы. Так открытый было «на кончике пера» четвертый элемент оказался забыт, и логическая традиция сомкнулась с лингвистической.

Между тем, четвертый элемент (для его обозначения можно предложить термин кунктатив) в естественных языках, бесспорно, существует. В качестве лексического показателя он даже достаточно распространен: например, этот смысл довольно точно передается в русском языке с помощью так и не (ср. Он так и не ответил на мое письмо), а в английском – с помощью not yet 102. Но и грамматические показатели, выражающие именно это значение, существуют, причем по крайней мере в одном лингвистическом ареале они представлены массово: речь идет о языках банту. Действительно, бантуистам хорошо известны так называемые not-yet-формы глаголов, которые аккуратно фиксировались в описательных грамматиках суахили, луганда, рунди, кикуйю и мн. др. языков банту (см. подробнее, например, Аксенова 1997: 44 и след.).

На важность этих форм для грамматической типологии впервые обратил внимание Б. Комри (ср. Comrie 1985b: 53-55, где использован материал языка луганда). Однако интерпретация Комри оказывается, на наш взгляд, несколько искусственной: в данных показателях он видит совмещение двух разных граммем абсолютного времени (что-то типа «настояще-прошедшего»). Теоретический статус таких гибридов весьма сомнителен и ставит исследователя перед многочисленными проблемами; гораздо более естественным и простым решением было бы вывести данные формы из сферы времени и трактовать их как фазовые показатели (но само понятие фазовости в терминологической системе Комри практически не фигурирует); к критике такого подхода см. также Heine et al. 1991: 192-204.

Таким образом, мы все-таки можем говорить об особой семантической группе фазовых значений, и можем объяснить, почему место этих значений – на периферии аспектуальной семантической зоны, а не в ее центре. Фазовость характеризует в первую очередь не «внутреннюю структуру ситуации», а сам факт существования/несуществования описываемой ситуации по отношению к более раннему моменту времени; это сближает фазовость с таксисом и (в какой-то степени, как мы увидим ниже) с модальностью.


Из четырех фазовых значений наиболее распространен морфологический инхоатив (он же в наибольшей степени смыкается с выражением линейной аспектуальности); морфологический терминатив в чистом виде (не осложненный дополнительными значениями комплетивного типа) встречается редко. Морфологический континуатив типичен для дагестанских языков (в частности, он имеется в лезгинском и в арчинском языках); континуативные показатели имеются также в эскимосско-алеутских языках, в языках банту (наряду с кунктативными), и др. Для многих австралийских языков характерны специализированные показатели континуативного императива (со значением ‘продолжай / не прерывай P’, ср. англ. keep working103).
Отдельной проблемой, которой мы хотели бы кратко коснуться, является «семантический остаток» в значении тех конкретно-языковых показателей, которые выражают фазовые граммемы. Грамматические показатели, как известно, редко выражают универсальные «грамматические атомы» в чистом виде, и описание случаев кумуляции и совмещения значений может быть крайне поучительным для понимания природы того или иного значения.

Наиболее частым семантическим спутником фазовости в языках мира является модальное значение вида ‘данная ситуации имеет / не имеет место вопреки ожиданиям говорящего’. Проще всего привести примеры лексического выражения этого типа значений: в русском языке чистый инхоатив выражается глаголом начать(ся) (он начал работать), а инхоатив с дополнительным компонентом ‘говорящий не ожидал, что в данный момент ситуация имеет место’ – наречием уже (он уже работает). Показатели нарушенного ожидания («counterexpectation», ср. Heine et al. 1991) известны также под названием показателей «фазовой полярности» («phasal polarity»; им посвящена уже довольно значительная литература (но в основном сосредоточенная на тонкостях лексической семантики этой группы слов).

Существенно, что в тех языках, в которых фазовость выражается грамматическими средствами, показатели фазовости очень часто выступают кумулятивно с показателями нарушенного ожидания, однако для разных фазовых граммем эта частотность разная. В чистом виде чаще всего встречаются инхоатив и терминатив; напротив, морфологический континуатив, как правило, выступает в семантически осложненном виде (т.е. выражая значения типа ‘еще’ / ‘всё еще’)104. Что касается кунктатива, то все известные нам примеры его грамматического выражения представлены только кумулятивными показателями фазы и нарушенного ожидания (т.е. показателями со значением типа ‘еще не’ / ‘так и не’). Обратим внимание, что «склеивание» этих двух типов значений происходит у тех показателей фазы, которые выражают не изменение полярности ситуации, а, напротив, ее сохранение (со знаком плюс, как континуатив, или со знаком минус, как кунктатив). Это, конечно, не случайно: нет необходимости специально указывать на сохранение статус-кво, если это сохранение не подвергается сомнению.

Другой интересной модификацией фазовых значений является кумуляция фазового компонента с таксисным. Дело в том, что чистые фазовые показатели оценивают существование ситуации относительно, так сказать, ее самой (но в более ранний момент времени); возможна, однако, и более сложная картина, а именно: описывается некоторая последовательность ситуаций, состоящая из отдельных элементарных ситуаций; говорящий делает утверждение о (не)существовании всей последовательности в целом, но указывает при этом, какова последовательность отдельных элементарных ситуаций внутри этой цепочки. Получаются смыслы вида ‘начать с того, что V’ или ‘кончить тем, что V’, сочетающие фазовый (‘начать’ / ‘кончить’) и таксисный (‘раньше’ / ‘позже’) компоненты. Такие составные значения (их можно было бы называть «внешней фазой», используя в несколько другом значении термин С. Дика) специальным образом выражаются в романских языках (особыми глагольными перифразами типа испанск. или португальск. acabar por V ‘кончить тем, что V; в конце концов, V’) и во многих других языках мира (от алеутского до сонинке).




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет