В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет22/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   28

§ 2. Модальность и наклонение

2.1. Общее представление о модальности


Семантическая зона глагольной модальности – одна из самых обширных и разнородных, что делает ее описание особенно трудным. Даже аспектуальные значения, несмотря на их разнообразие, имеют достаточно отчетливый общий компонент (описание «динамики» ситуации); между тем, у модальных значений такого единого понятийного центра, по свидетельству многих специалистов, обнаружить не удается: они связаны друг с другом постепенными переходами, в результате чего у значений, локализованных в противоположных областях модальной зоны, может не иметься практически ничего общего (ср. Palmer 2001).

Тем не менее, если не один, то два таких «центра консолидации» внутри зоны модальности указать все же можно. Это, во-первых, отношение говорящего к ситуации (или «оценка») и, во-вторых, статус ситуации по отношению к реальному миру (или «ирреальность»). Как представляется, все многообразие модальных значений (даже при самых широких интерпретациях модальности) так или иначе связано с одним из этих двух понятий (или, нередко, и с обоими сразу). Полемика вокруг понятия модальности во многом возникала именно из-за того, что разные лингвистические теории считали главным то «оценочный», то «ирреальный» компонент в составе модальности; между тем, отказаться от одного из них в пользу другого (без существенного сужения понятия модальности по сравнению с общепринятым), по-видимому, нельзя – поэтому остается считать модальность «двуполюсной» зоной. Вместе с тем, нельзя игнорировать и различия, существующие между обоими компонентами в составе модальности: в частности, исследования последних лет показали, что ирреальность может составлять в языках мира особую грамматическую категорию, связанную с модальностью, но далеко не тождественную ей. Мы рассмотрим этот вопрос в § 3.

Отметим сразу, что мы придерживаемся такого понимания модальности, при котором термины модальность и наклонение семантически не противопоставлены: наклонением считается любая грамматическая категория, граммемы которой выражают модальные значения (в качестве базовых). Таким образом, наклонение – это просто «грамматикализованная модальность» (ср. J. Lyons 1977, Bybee 1985, Palmer 2001 и мн. др.; менее традиционное – и, по-видимому, менее удачное – решение предлагается в Мельчук 1998, где «наклонением» и «модальностью» называются две не связанные друг с другом категории глагола).

2.2. Оценочная модальность


Присутствие «оценочных» значений в модальной зоне отражает тот факт, что модальность является одним из основных «эгоцентрических» механизмов естественных языков: модальные компоненты позволяют не просто описывать мир «как он есть», но представлять «субъективный» образ мира – т.е. мир, пропущенный через призму сознания и восприятия говорящего. В предложении, содержащем модальный компонент (в семантических теориях его иногда называют, вслед за А. Вежбицкой, «модальной рамкой», ср. Апресян 1995: 30-33), не только сообщаются некоторые сведения о мире, но и выражается отношение говорящего к тому, что он сообщает. Это отношение и называется, обобщенно, «оценкой» (в англоязычной литературе чаще всего употребляется заимствованный из психологии термин attitude, букв. ‘<психологическая> установка’).

Различается несколько важнейших типов оценочных значений – в зависимости от того, какой именно параметр ситуации подвергается оценке и по какой «шкале» он оценивается говорящим как в ту или иную сторону отклоняющийся от нормы. Возможна, например, оценка по степени интенсивности реализации ситуации (‘сильно’ ~ ‘слабо’) или ее этическая оценка (т.е. по шкале ‘хорошо’ ~ ‘плохо’, ‘правильно’ ~ ‘неправильно’, и т.п.). Оба этих вида оценки, действительно, могут выражаться морфологическими средствами в естественных языках, но степень их грамматикализации незначительна (в силу достаточной специфичности таких значений). Интенсивность – довольно распространенное словообразовательное значение глагола, как правило непродуктивное; дальнейшая грамматикализация показателей интенсивности выводит их в аспектуальную сферу (итеративность) и в сферу повышающей актантной деривации (ассоциатив, реципрок, каузатив); такие словообразовательные глагольные показатели широкой «количественной» семантики особенно характерны для семитских, австронезийских и нек. др. языков.

Грамматикализация интенсивности особенно типична для стативных предикатов, обозначающих постоянные свойства (и соответствующих грамматическому классу «качественных прилагательных» в тех языках, где имеются прилагательные). Качественные прилагательные могут иметь морфологические показатели повышенной интенсивности (или элатива, ср. русск. ужасн-ейш-ий <удар>), пониженной интенсивности (или аттенуатива, ср. русск. бледн-оват-ый), а также кумулятивные показатели интенсивности и актантной деривации: это наиболее распространенное значение «сравнительной степени» (или компаратива), т.е. ‘в большей степени A, чем X’. Компаративные формы отличаются от исходных тем, что у стативного предиката появляется второй обязательный аргумент – «основание для сравнения». Таким образом, компаратив оказывается разновидностью повышающей актантной деривации, поскольку он выражает не просто оценку степени проявления признака, но ее оценку по сравнению со степенью проявления того же признака у другого субъекта105. Ср. различие в значении между русскими предикатами типа холодноватый ‘в небольшой степени холодный’ и похолоднее ‘несколько менее холодный, чем X’: в обоих случаях делается утверждение о небольшой степени проявления свойства, но в первом случае эта степень абсолютна (т.е. она невелика по сравнению с нормой), а во втором случае эта степень невелика по сравнению с каким-то другим конкретным фактом проявления того же свойства (но в сравнении с нормой вполне может быть и очень высокой).

Показатели этической оценки (имеющие во всех языках лексическое выражение в виде специальных – и, по-видимому, семантически универсальных – оценочных предикатов, ср. Goddard & Wierzbicka 1994) грамматикализуются при глаголах еще реже, чем показатели интенсивности; тем не менее, в отдельных языках (как, например, в манси, ср. Гл. 2, 3.1) встречаются аффиксы со значением ‘говорящий одобряет / не одобряет совершение данного действия’.

Однако главным оценочным значением, имеющим наиболее интенсивные связи с другими значениями как в сфере модальности, так и за ее пределами, является значение так называемой эпистемической оценки (часто говорят просто об эпистемической модальности). Эпистемическая оценка имеет отношение к сфере истинности; это оценка степени правдоподобности (или степени вероятности) данной ситуации со стороны говорящего.

Оценку вероятности ситуации говорящий может давать в двух разных случаях. Во-первых (и это наиболее естественно) можно прогнозировать вероятность некоторой ситуации, о наличии которой в настоящем, прошлом или будущем у говорящего нет достоверных сведений. Говорящий может объявить такую ситуацию маловероятной (‘вряд ли’), возможной (‘может быть’), высоковероятной (‘скорее всего’), и т.п.; показатели с таким набором значений («эпистемическая гипотеза») – самые распространенные показатели эпистемической модальности. Второй тип эпистемической оценки – это тот, который говорящий дает post factum, т.е. по отношению к ситуации, истинность которой ему достоверно известна; в этом случае говорящий сообщает о том, совпадает или нет наступление ситуации с той эпистемической гипотезой, которая у него имелась раньше – иными словами, соответствует ли наступление ситуации его ожиданиям по этому поводу. Как и показатели «эпистемической гипотезы», показатели «соответствия эпистемическому ожиданию» могут квалифицировать ситуацию как маловероятную, возможную или высоковероятную. Наиболее часто встречаются показатели низкой вероятности (= «неожиданности»), что прагматически естественно: говорящие скорее склонны эксплицитно маркировать случай нарушенных, чем случай подтвердившихся ожиданий. Показатель «эпистемической неожиданности» имеет специальное название – адмиратив; он встречается в глагольных системах многих языков мира, и в частности, в балканских языках (албанском, турецком, болгарском), где он впервые и был обнаружен и где он (как и во многих других языках) обнаруживает тесную связь с грамматическими показателями эвиденциальности (подробнее см. ниже, § 4).

Как уже было отмечено в разделе 1.4, значения эпистемической неожиданности очень часто выражаются кумулятивно с фазовыми значениями в составе показателей фазовой полярности (типа ‘всё еще’, ‘так и не’, и т.п.), находящихся, таким образом, на пересечении аспектуальной и модальной зон.

2.3. Ирреальная модальность


Значения ирреальной модальности описывают ирреальные ситуации, т.е. такие, которые не имели, не имеют, не могут или не должны иметь места в реальном мире; иначе говоря, модальные показатели этого типа описывают некоторый «альтернативный мир», существующий в сознании говорящего в момент высказывания. Это, безусловно, одно из самых важных в когнитивном и коммуникативном отношении значений, и неудивительно, что в глагольных системах языков мира эта группа значений морфологически выражается чаще всего (опережая даже аспектуальные значения). В языке с бедным набором грамматических категорий наиболее вероятно обнаружить в первую очередь именно показатели ирреальной модальности.
Показатели ирреальной модальности очень тесно связаны с категорией реальности ситуации, которую в лингвистической литературе последних лет принято выделяять в самостоятельную семантическую зону (с граммемами реалиса и ирреалиса), не полностью совпадающую с модальной. Существенно, в частности, то, что категория реальности ситуации имеет более широкий и гетерогенный состав значений, чем ирреальная модальность: если значения ирреальной модальности целиком входят в семантическую зону реальности ситуации, то обратное не верно – целый ряд значений, выражаемых граммемой ирреалиса, не являются модальными (по крайней мере, в наиболее распространенном понимании термина «модальный»). Более подробно соотношение категорий модальности и реальности ситуации будет рассмотрено в § 3.
По крайней мере со времен Аристотеля двумя основными значениями (ирреальной) модальности принято считать значения необходимости и возможности. Оба значения описывают ирреальные ситуации (в отличие от законов модальной логики, по которым всё необходимое является существующим, в естественном языке как высказывания типа X может P, так и высказывания типа X должен P в равной степени предполагают, что P актуально не имеет места). Возможность отличается от необходимости, в самых общих чертах, существованием альтернативы: если возможно P, то возможно и не-P; но если P необходимо, то это утверждение равносильно тому, что не-P невозможно. Таким образом, необходимость может быть представлена через комбинацию возможности и отрицания (это правило часто называют «аристотелевской эквивалентностью»).

С лингвистической точки зрения, однако, и возможность, и необходимость являются не вполне симметричными (и к тому же внутренне неоднородными) понятиями. Прежде всего, следует различать внутренние и внешние необходимость и возможность: первые возникают в силу внутренних свойств субъекта, вторые являются следствием внешних обстоятельств, не зависящих от самого субъекта. Так, способность, умение, физическая возможность являются внутренними возможностями, они характеризуют их обладателя наряду с другими его отличительными свойствами (ср. Эдуард высок, красив, умеет играть на гитаре и одной рукой может поднять двадцать килограмм); внутренняя необходимость связана с потребностями и, в конечном счете, также свойствами самого субъекта (тебе срочно нужно принять лекарство; чтобы рассказать об этом, я должен подготовиться, и т.п.). Напротив, внешняя возможность является прежде всего отсутствием препятствий для реализации P (в важном частном случае – разрешением некоторого лица A лицу B совершить действие P, т.е. обещанием не создавать препятствий для P, создать которые во власти A), ср.: вы можете сесть (= ‘я разрешаю’), пришел автобус, мы можем ехать, и т.п. Аналогично, внешняя необходимость является навязываемой субъекту конкретными обстоятельствами моделью поведения, в важном частном случае она определяется социальными или моральными нормами (ср. чтобы успеть на поезд, я должен выйти в восемь часов; ты обязан явиться туда во фраке и с моноклем, и т.п.). Возможна, разумеется, и более дробная классификация (особенно для решения задач лексической семантики, ср. противопоставление таких русских предикатов, как нужно, должен, обязан, следует, придётся или английских shall, should, must, ought to, need, и т.п.); но с точки зрения грамматически выражаемых значений релевантны прежде всего эти два крупных класса употреблений.

Особой разновидностью ирреальной модальности является обусловленная (или импликативная) модальность, которая также описывает возможность, но лишь такую, реализация которой зависит от определенного фактора: ср. Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем (М. Кузмин). В условных конструкциях различаются две части: посылка, в которой вводится фактор реализации, и импликация, в которой содержится описание возможной ситуации. Для выражения посылки в языках мира могут существовать как лексические (союзы), так и грамматические средства (особое условное наклонение, характерное, например, для тюркских языков); но нередко специализированные средства такого рода отсутствуют, и выражение условия совпадает, например, с выражением таксисных отношений (значение посылки приравнивается к предшествованию). Так, для разговорного русского языка (как и для многих других языков мира) употребление специальных показателей посылки нехарактерно (союз если, по всей вероятности, заимствован в русский из польского языка в XVI в.), а значение условия выражается бессоюзной связью двух предложений, ср. любишь кататься – люби и саночки возить, хотел бы прийти – уж давно пришел бы, и т.п.; с другой стороны, для выражения посылки могут использоваться формы императива (будь он хоть семи пядей во лбу – все равно не разгадает загадку).
Принято различать по крайней мере три вида условных конструкций: реальные (реализация посылки высоковероятна), нереальные (реализация посылки маловероятна) и контрафактические (посылка невозможна в реальном мире); как можно видеть, эта классификация производится на базе значений эпистемической модальности, дополнительно выражаемых в составе условных конструкций. Последние два типа консрукций иногда объединяются не вполне точным в данном случае термином «ирреальные». В русском языке реальное условие противопоставляется всем видам ирреального, тогда как в романских и германских языках обычно грамматически противопоставляются все три, ср. предложения (1)-(3) в русском (a), английском (b) и французском (c) варианте:
(1) Реальное условие:

a. Если пойдёт дождь, мы останемся дома [‘дождь возможен’]

b. If it rains, we’ll stay home

c. S’il pleut, on restera à la maison


(2) Нереальное условие:

a. Если бы <завтра> пошёл дождь, мы остались бы дома [‘дождь маловероятен’]

b. If it rained, we would stay home

c. S’il pleuvait, on resterait à la maison


(3) Контрфактическое условие:

a. Если бы <вчера> пошёл дождь, мы остались бы дома [‘в действительности дождя не было’]

b. If it had rained, we would have stayed home

c. S’il avait plu, on serait resté à la maison


Следует обратить внимание на использование в английском и французском различных аспектуальных и таксисных форм в (2)-(3) для передачи эпистемической невозможности, а также на использование форм презенса и претерита в (1)-(2) для описания события, возможного в будущем («ретроспективный сдвиг» временной перспективы, характерный для многих языков мира). Французские показатели conditionnel и английские конструкции с would являются специализированными средствами выражения обусловленной возможности (т.е. импликативной модальности); эти же показатели используются, как известно, и для выражения таксисной граммемы следования, особенно следования в прошлом.
Важным отличием значений оценочной модальности от значений ирреальной модальности является то, что оценка всегда производится говорящим, в то время как необходимость и возможность характеризуют субъекта ситуации P. Это особенно хорошо заметно в тех случаях, когда в языке для выражения оценочной и ирреальной модальности используются одни и те же средства. Ср., например, два разных понимания предложения Иван может петь «Марсельезу» – как выражающее внутреннюю (= ‘Иван умеет петь’) или внешнюю (= ‘Иван получил разрешение’) возможность, с одной стороны, и как выражающее эпистемическую возможность (= ‘Этот грохот за стеной, по всей вероятности, означает, что Иван поет свою любимую песню’). Если при «ирреальном» понимании возможность петь объявляется свойством Ивана или окружающих Ивана обстоятельств (а само пение – в момент речи не имеющим места), то при «оценочном» понимании ситуация ‘Иван поет’ предполагается имеющей место, а возможность оказывается ее возможностью с точки зрения говорящего ( ‘я считаю вероятным, что сейчас Иван поет’).
Следует обратить внимание на различную функцию показателя настоящего времени: при «ирреальной» интерпретации он указывает на то, что в момент речи возможность (как свойство Ивана) имеет место; напротив, при оценочной интерпретации показатель времени соотносится не с моментом существования эпистемической возможности (которая всегда привязана в акту речи), а с моментом существования P, т.е. пения. Ср. предложение Иван мог петь «Марсельезу», которое при эпистемическом понимании выражает оценку (по-прежнему, в момент речи) пения, имевшего место в прошлом. В этом случае модальный глагол как бы принимает на себя временную характеристику подчиненного ему предиката. Это не универсальное (хотя и частое) свойство модальных глаголов; ср. иную грамматическую технику в соответствующих английских конструкциях may sing ‘может петь’ и may have sung ‘мог петь’, букв. ‘может иметь спетым’, где модальный глагол в обоих случаях сохраняет форму презенса.
В силу указанных свойств оценочную модальность часто определяют как «субъективную» (не от слова «субъект», что как раз неверно, а от слова «субъективность»), а ирреальную модальность – как «объективную» (что также не вполне корректно, поскольку ни к объекту, ни к объективной реальности она как раз отношения не имеет). Другая пара терминов – «эпистемическая» vs. «деонтическая» модальность – не так сильно вводит в заблуждение, но несколько сужает объем обоих понятий, поскольку оценка, как мы видели, может быть не только эпистемической, термин же «деонтический» обычно применяется к необходимости, но не к возможности. Дж. Байби предложила различать эти типы модальности с помощью терминов «локутивная» («speaker-oriented») и «агентивная» («agent-oriented») модальность – различие по существу верное, но выбор термина «agent» не очень удачен, поскольку роль субъекта ирреальной модальности далеко не всегда оказывается агентивной (ср. мне нужно, чтобы меня оставили в покое); в работе van der Auwera & Plungian 1998 вместо термина agent-oriented используется термин subject-oriented, но его русский эквивалент («субъектная модальность») не представляется оптимальным. Еще один термин для обозначения неэпистемических возможности и необходимости в целом – «корневая» модальность (root modality); его несколько странная внутренняя форма восходит к прочно уже забытым техническим подробностям моделей раннего генеративизма, и поэтому, несмотря на известное удобство этого краткого термина, он не получил большого распространения. Таким образом, в настоящей книге для обозначения двух основных областей модальных значений мы продолжаем использовать определения «оценочный» и «ирреальный» как наиболее точные (хотя, конечно, и не идеальные, как всякие термины).

С лингвистической точки зрения, важнее всего оказываются возможные точки соприкосновения между двумя указанными областями модальности. Связь оценочной и ирреальной модальности может быть двоякого рода. С одной стороны, диахронически грамматические показатели модальности в языках мира обычно эволюционируют от менее грамматикализованной ирреальной модальности к более грамматикализованной оценочной (прежде всего, эпистемической), а внутри зоны ирреальной модальности – от выражения внутренней модальности к выражению внешней106. Почти универсальной является полисемия модальных предикатов, сочетающих в языках мира ирреальное и эпистемическое значение (ср., в частности, русские мочь и должен, французские pouvoir и devoir, и т.п.).

Распространенность подобной полисемии вызывала у лингвистов естественное желание построить инвариантное семантическое описание для предикатов возможности и необходимости, из которого выводились бы как эпистемическая, так и ирреальная интерпретации. Такое описание много раз предлагалось (ср., в частности, Анна Зализняк & Падучева 1989, Sweetser 1990, Шатуновский 1996, и др.). Отметим, что, независимо от успешности подобных попыток (вполне вероятно, что эпистемическое и ирреальные значения во многих языках сохраняют существенную общую часть), раздельное рассмотрение этих значений для задач грамматической типологии предпочтительнее.
С другой стороны, существует такая семантическая зона, в которой значения оценки и ирреальности объединяются; это – семантическая зона желания, которое, таким образом, является в некотором смысле центральным модальным значением, поскольку содержит все основные компоненты модальности107. Действительно, если X хочет P, то это означает, что, во-первых, P не принадлежит реальному миру (человек, как известно, может хотеть только того, чего не существует108), а, во-вторых, что X положительно оценивает P (человек хочет того, что считает хорошим).

В отличие от необходимости и возможности, желание способно приписываться как субъекту ситуации (‘X хочет P’), так и говорящему (‘я хочу, чтобы P’); во втором случае перед нами переход от «нелокутивной» модальности к «локутивной» (по Дж. Байби), который принято рассматривать как усиление грамматикализации. Это также подтверждает центральный статус желания в сфере модальности.


В какой степени желание принадлежит ирреальной модальности? Как мы видели, в семантике конструкций типа X хочет P присутствуют как элементы оценки, так и элементы ирреальности; желание является ирреальной модальностью, но в то же время оно занимает среди других ирреальных модальностей особое положение. Лексикографы и специалисты по теоретической семантике прилагали много усилий к истолкованию смысла ‘хотеть’ (который, как кажется, имеет лексическое выражение во всех известных естественных языках, ср. Goddard & Wierzbicka (eds.) 1994, Goddard 2007); в настоящее время преобладает точка зрения, согласно которой это значение элементарно и принадлежит к базовым элементам общечеловеческого словаря (хотя конкретные глаголы, содержащие смысл ‘хотеть’, могут существенно различаться в других отношениях, ср., например, анализ русских хотеть, желать и английских want, wish в Апресян 1994: 478-482).

Особой проблемой является вопрос о том, присутствует ли элемент ‘хотеть’ в семантике предикатов возможности (и, следовательно, необходимости). Согласно одной из гипотез (поддержанной, в частности, в ранних работах Анны Вежбицкой), смысл ‘X может P’ представим через смыслы ‘хотеть’ и ‘если’: ‘X может P’  ‘если X хочет P, X осуществляет P’; эта гипотеза принимается и в Мельчук 1998: 212-213. Следует заметить, однако, что далеко не все типы ирреальной возможности соответствуют такому толкованию: оно весьма проблематично не только по отношению к внешней возможности, но даже и ко многим случаям внутренней возможности, которые никак не связаны с желаниями субъекта; скорее, желание является распространенным, но отнюдь не единственным условием реализации P (ср.: с его умом, он может быть президентом  ‘если он захочет быть президентом, он им будет’; подробнее о таких контекстах см. также Sweetser 1990, Гусев 1998).

Таким образом, более предпочтительной является такая классификация, при которой сфера ирреальной модальности делится на сферу возможности/необходимости и сферу желания, обладающие значительной семантической самостоятельностью и не сводимые друг к другу.
К значению желания очень близко значение намерения, или «активного» желания (‘X хочет P и предпринимает усилия, чтобы сделать P’), называемое также интенциональным. Показатели намерения, как и показатели желания, являются по своей семантике промежуточными между ирреальной и реальной сферой, и это их свойство широко используется в естественных языках: грамматикализация показателей намерения – один из самых распространенных способов получения показателей будущего времени; именно таково происхождение форм будущего времени в английском и в балканских языках. Нередко начало этой эволюционной цепочки – непосредственно значение желания, поскольку само значение намерения имеет тенденцию возникать в качестве вторичного у предикатов «чистого» желания. Есть такое значение и у русского глагола хотеть: ср. хотели [= ‘собирались’] петь и не смогли (О. Мандельштам); казалось, дождь идти хотел (А. Пушкин, «Граф Нулин»), и т.п.; подробнее см. Шатуновский 1996: 298-308. Интенциональные показатели часто также обнаруживают тенденцию к развитию проспективной семантики; эта стадия может предшествовать появлению у них значений будущего (ср. анализ тюркского материала в Cheremisina & Nevskaya 2000).

2.4. Грамматикализация модальности: наклонение


Показатели «нелокутивной» ирреальной модальности в языках мира могут иметь морфологическое выражение, но никогда не формируют грамматические категории, так как оппозиции вида ‘P ~ хотеть P’ являются привативными и относятся к сфере (продуктивного) словообразования. Существуют морфологические показатели желания (дезидеративы), возможности (поссибилитивы) и необходимости (дебитивы); они широко представлены, например, в самодийских, тунгусо-маньчжурских (ср. И. Недялков 2008), эскимосско-алеутских и др. языках.

Дальнейшая грамматикализация показателей модальности возможна при их переходе в сферу оценочной, т.е. «локутивной» модальности, когда они начинают описывать точку зрения не субъекта ситуации, а говорящего. В этом случае возникают показатели целого ряда косвенных наклонений, которые противопоставлены индикативу (прямому, или «изъявительному» наклонению), описывающему реальную и/или достоверную ситуацию.

Эпистемические наклонения (возникающие на базе показателей возможности и необходимости) выражают различные виды эпистемической оценки: эпистемическую невозможность, или сомнение (дубитатив), эпистемическую возможность, или вероятность (пробабилитив), эпистемическую необходимость, или уверенность (ассертив); адмиратив, как уже отмечалось, чаще имеет тенденцию выражаться совместно с показателями эвиденциальности (см. § 4). Эпистемическими наклонениями богаты тюркские, самодийские, дагестанские и др. языки. Как разновидность эпистемического наклонения можно рассматривать и выражение ирреального условия.

С другой стороны, дезидеративные наклонения возникают на базе показателей желания. Переход от выражения желания субъекта к выражению желания говорящего дает оптатив – наклонение, представленное во многих языках мира, в том числе в древних индоевропейских (в частности, в санскрите и древнегреческом), в нахско-дагестанских и абхазо-адыгских и в других ареалах.


В языках Кавказа, в тюркских языках и в ряде других, как показано, в частности, в работах Добрушина 2001a и 2009, грамматически различается нейтральный (или «дезидеративный») и так называемый «фактитивный», или «перформативный» оптатив: последний выражает не столько чистое желание говорящего, сколько пожелание, на осуществление которого адресат выражает надежду. Соответственно, это пожелание может являться для адресата либо ритуальным благословением (если это пожелание хорошего), либо ритуальным проклятием (если это пожелание плохого). Собственно, само произнесение высказывания с формой перформативного оптатива и оказывается ритуальным речевым актом благословения (типа «пусть вовек не прекратится твой род») или проклятия (типа «пусть твой язык отсохнет»); во многих культурах для таких речевых актов существуют достаточно разнообразные грамматические средства, в том числе специализированные. Любопытно, что особый несовмещенный показатель для выражения отрицательного перформативного оптатива (т.е. пожелания плохого) можно усматривать и в русском языке: таковым можно считать усеченный вариант союза чтобы – частицу чтоб в сочетании с формой прошедшего времени или с дативно-инфинитивной конструкцией, ср. чтоб у тебя язык отсох!, чтоб тебе провалиться! и т. п. В этой функции частица чтоб не допускает замены на чтобы; варианты же с нейтральным пусть (даже если они возможны) в семантическом отношении не специализированы именно на выражении проклятий.
Если оптатив выражает желание говорящего, так сказать, в чистом виде, то императив совмещает выражение желания с выражением побуждения: сам факт произнесения императивной словоформы является попыткой говорящего побудить адресата к совершению действия P (или, в случае прохибитива, к его несовершению, см. ниже).
Императив является одним из примеров того, что произнесение языкового выражения может иметь какую-то иную функцию, чем простая передача информации; иначе говоря, произнесение языкового выражения в данном случае эквивалентно (невербальному) действию. Языковые явления такого рода вызвали всплеск интереса лингвистов после начала «прагматического периода» в изучении языка, ознаменовавшегося работами Якобсона и Бенвениста (ср. выше, Гл. 6). Пионером в изучении «вербальных действий» (или «речевых актов», как их принято называть, ср. англ. speech acts) был английский философ Джон Остин, в конце 1950-х гг. предложивший их классификацию в соответствии с «иллокутивной силой», т.е. той функцией, которую данный речевой акт должен по замыслу говорящего выполнять в диалоге. Помимо побуждений (которые интересуют нас в связи с выражением модальности желания), различают речевые акты, содержащие обещания, декларации («объявляю собрание закрытым»), вопросы (т.е. побуждение сообщить говорящему некоторую информацию), и нек. др. Из всех этих речевых актов только выражение вопроса может осуществляться с помощью морфологических показателей (интеррогативов), которые в ряде случаев близки к эпистемическим; впрочем, чаще интеррогативы образуют особую подсистему. О теории речевых актов см. подробнее Остин 1962, Серл 1976, Vanderveken 1990 и 1991; ср. также Wierzbicka 1987, Арутюнова & Рябцева (ред.) 1994, Vanderveken & Kubo (eds.) 2002 и мн. др.
Императив является, по-видимому, универсальным грамматическим значением в языках мира. В рамках императива как грамматикализованного средства выражения побуждения различается множество подтипов, из которых мы бегло коснемся лишь наиболее важных (подробнее см., например, работу Храковский & Володин 1986, которая может считаться наиболее полным типологическим описанием императивных значений).

Виды побуждения различаются, во-первых, по степени категоричности, в зависимости от того, высказывает ли говорящий просьбу, совет, предложение, требование выполнить действие, и т.п. Во многих языках эти значения могут передаваться разными морфологическими показателями императива (часто совмещенными с выражением различных степеней вежливости, ср. Гл. 6, 2.4). О выражении временно́й дистанции в составе показателей императива также говорилось выше (Гл. 6, 4.5).

Во-вторых, побуждение существенно различается по своей семантике в зависимости от того, к какому участнику речевой ситуации оно обращено. Прототипический императив предполагает, что будущим исполнителем действия P является непосредственный адресат говорящего, т.е. второе лицо. Однако возможны и различного рода «смещенные» (или несобственные) побуждения, которые обращены либо к первому, либо к третьему лицу. Если исполнителем является первое лицо (как правило, не единственного числа), то побуждение обычно трансформируется в приглашение к совместному c говорящим действию (ср. русск. давай[те]); напротив, в случае исполнителя, совпадающего с третьим лицом, прямое побуждение трансформируется в косвенное: на непосредственного адресата говорящего возлагается задача воздействовать на реального исполнителя (ср. русск. пусть он...).

Соответственно, устройство глагольной парадигмы императива в естественных языках будет различаться в зависимости от того, трактуются ли показатели приглашения к действию (гортативы) и показатели косвенного побуждения (юссивы) как морфологически образованные на базе собственно императива, или как полностью самостоятельные. В первом случае в языке будет представлена «расширенная» императивная парадигма (Храковский & Володин 1986), во втором случае – показатели трех самостоятельных наклонений. К языкам с расширенной императивной парадигмой относится, например, венгерский, где во всех лицах в качестве показателя побуждения присутствует суффикс -j-; напротив, для тюркских или дагестанских языков типично морфологическое противопоставление императива, юссива и гортатива. Иногда морфологически противопоставляются только два типа побуждения (например, императив и гортатив, как в японском языке). Во многих языках только императив в узком смысле имеет морфологическое выражение (так обстоит дело и в русском).



Важной разновидностью императива является такая, когда побуждение направлено не на совершение, а на не-совершение действия. Это «отрицательное побуждение» следует отличать от обычного отрицания, которое является утверждением о ложности соответствующего высказывания, а не разновидностью побуждения. Семантическая самостоятельность «отрицательного императива» (прохибитива) подтверждается и тем, что специализированный показатель прохибитива (отличный от показателя отрицания) встречается во многих языках мира и в целом является весьма распространенным феноменом.
В плане выражения различается морфологический (аффиксальный) и неморфологический (аналитический) показатели прохибитива. Аффиксальные показатели прохибитива характерны, в частности, для дагестанских языков (ср. лезгинск. -mir, арчинск. -gi), для дравидийских языков (ср. тамильск. -ā-), для языков Нигер-Конго (ср. догон -gu), алгонкинских языков, и др. С другой стороны, специализированные аналитические «отрицательные частицы», выражающие запрет и отличные от показателей обычного отрицания, имеются в армянском (mi), новогреческом (min), персидском (), в целом ряде австронезийских, нигеро-конголезских, шари-нильских языков и др. Весьма своеобразный аналитический способ выражения запрета характерен для многих финно-угорских языков, использующих конструкции с императивом так наз. «запретительного глагола» (финское äl-, хантыйское al- и др.), который, как правило, не употребляется за пределами прохибитивных конструкций. Типологически этот способ может быть сопоставлен с менее специализированными аналитическими прохибитивами, подобными тем, какие представлены, например, в английском (конструкция с don’t) или латинском языке (конструкция с императивом глагола nōlle ‘не желать’ и инфинитивом основного глагола, ср. nōlī tangere ‘не трогай’, букв. ‘не-желай трогать’109).
Наконец, особой семантической разновидностью прохибитива является адмонитив, выражающий предостережение адресату относительно возможных негативных последствий совершения P (‘лучше бы тебе не...’; ‘смотри не...’); специализированные показатели адмонитива характерны, в частности, для австралийских языков. Семантически адмонитив соотносится с прохибитивом примерно так же, как некатегорический императив (или побуждение-совет) – с нейтральным.
Как уже много раз отмечалось, в эволюции грамматических категорий большую роль играют синтаксические правила употребления их граммем; доля таких правил увеличивается пропорционально степени грамматикализации соответствующего значения (и пропорционально его, так сказать, «возрасту» в языке). Граммемы наклонения самым непосредственным образом подтверждают эту закономерность: роль синтаксических употреблений на поздних стадиях эволюции наклонения необычайно велика – вплоть до того, что в глазах целого ряда исследователей (опиравшихся, главным образом, на материал сильно десемантизированных наклонений романских и германских языков) синтаксическая функция оказывалась у граммем наклонения важнейшей (если не единственной); важность синтаксических употреблений для понимания природы наклонения подчеркивается и во всех основных типологических описаниях этой категории (см. Palmer 2001, Bybee et al. 1994; ср. также Мельчук 1998: 153-154 и 313-315).

Употребление показателей косвенных наклонений в глагольных словоформах, синтаксически подчиненных глаголам желания или ментального состояния (ср. русск. Я хочу, чтобы она пришла / беспокоюсь, как бы чего не вышло, и т.п.), на начальных этапах имеет бесспорное семантическое обоснование, поскольку статус синтаксически подчиненной ситуации P в таких предложениях является ирреальным; более того, аналогичное маркирование (со сходными семантическими эффектами) возможно и в независимых предложениях (ср. Вот бы она пришла; не вышло бы хуже, и т.п.). Однако с течением времени семантическая составляющая в таких конструкциях ослабевает, а синтаксическая – усиливается, в результате чего правила употребления наклонения в подчиненных предложениях начинают иметь все более формальную природу, а само наклонение превращается просто в показатель синтаксической зависимости глагола. Ср., например, семантически весьма слабо мотивированное использование французского косвенного наклонения, так наз. subjonctif (с исходным оптативно-юссивным значением, в современном языке уже маргинальным), после уступительных союзов типа bien que ‘хотя’ (в семантике которых практически нет компонента ирреальности). Такая эволюция граммем наклонения весьма напоминает эволюцию падежных граммем, также проходящих путь от маркирования конкретной семантической роли к обобщенному маркированию синтаксически зависимого статуса существительного.




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет