В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет23/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

§ 3. Ирреалис и ирреальность


В современной грамматической типологии проблематика ирреалиса является одной из самых сложных и дискуссионных. Понятие ирреалиса до сих пор не имеет общепринятого определения, а те авторы, которые используют его в лингвистических работах, придерживаются самых разных взглядов. Более того, некоторые исследователи склонны вовсе отрицать универсально-типологическую значимость этого понятия.

Вместе с тем, термин ирреалис сам по себе не так уж нов: целый ряд частных лингвистических традиций достаточно давно и единодушно признают существование особой грамматической категории глагола, характеризующей «ирреальные», «нереальные» или «воображаемые» ситуации. Наиболее существенны в этом отношении две традиции: одна, связанная с описанием индейских языков Америки (где подобная категория выделя­лась еще Э. Сепиром и где термин ирреалис продолжает активно использоваться большинством специалистов, ср. Mithun 1999: 173-180), и вторая, связанная с описанием австронезийских языков (где о противопоставлении «реального» и «воображаемого» наклонений еще в 1931 г. писал О. Демпвольф и где термин ирреалис был впоследствии фактически канонизирован в грамматических описаниях австронезийских языков, а затем не без успеха распространен и на многие неавстронезийские языки этого ареала – папуасские и австралийские; ср. Bugenhagen 1993, Foley 1986).

Однако вплоть до самого недавнего времени термин ирреалис оставался замкнут в рамках нескольких описательных традиций и не пользовался особой благосклонностью тех типологов, которые ставили своей целью работу не столько с частным языковым материалом, сколько с универсальным инвентарем грамматических значений. В этом отношении судьба ирреалиса заметно отличается, например, от судьбы во многом сходной с ним эвиденциальности. Эвиденциальность также долгое время оставалась «экзотической» категорией, существовавшей под разными именами в несвязанных друг с другом описательных традициях (кстати, наиболее влиятельная из этих традиций, как и в случае с ирреалисом, была традиция изучения языков американских индейцев); однако после работ Р. О. Якобсона и особенно после выхода известного сборника Chafe & Nichols (eds.) 1986 эвиденциальность сразу была признана типологами, включена в универсальный грамматический набор и стала интенсивно изучаться (и обнаруживаться) в самых разных ареалах: казалось, открытия этой категории все только и ждали (см. подробнее ниже, § 4). Путь же ирреалиса из «локальной» дескриптивной терминологии в универсальное типологическое пространство оказался гораздо более тернистым. В отличие от эвиденциальности, принятой типологическим сообществом, так сказать, с распростертыми объятиями, ирреалис как типологически универсальное понятие был встречен многими скептически, причем в числе этих скептиков оказалась Джоан Байби, один из самых авторитетных современных морфологов. Так, последовательно полемической направленностью отличается ее наиболее часто цитируемая публикация на эту тему Bybee 1998 (помещенная в качестве приложения к сборнику материалов специального симпозиума по ирреалису, в котором участвовали преимущественно специалисты по языкам американских индейцев). И хотя основной мишенью Байби в этой статье как будто бы являются структуралистские модели описания грамматических значений в целом, главной жертвой ее антиструктуралистского пафоса стал именно ирреалис. По Байби, универсальной категории ирреалиса не существует вовсе, а то, что называется ирреалисом в грамматических описаниях конкретных языков, представляет собой либо более частную категорию, которой следует присвоить другое, более точное название (например, «гипотетичность» или «контрафактичность»), либо конгломерат синхронно не связанных друг с другом значений, представляющих собой результаты грамматикализации одного и того же формального элемента в составе совершенно различных по своей семантике конструкций. Таким образом, от понятия ирреалиса предлагается отказаться как от типологически неадекватного.

У этого неожиданно сурового приговора нашлись сочувствующие: так, вскоре после статьи Байби появилась пространная публикация Winford 2000, в которой доказывалось, что понятие ирреалис не является удачным для описания креольских глагольных систем (хотя его употребление было освящено авторитетом такого классика креолистики, как Д. Бикертон, и в работах конца XX в. было почти таким же традиционным, как в ав­стро­не­зистике – ср., например, Romaine 1995). По Уинфорду, соответ­ствующая категория может быть гораздо более успешно описана просто как будущее время.

Самое интересное, что с типологической точки зрения Уинфорд, по-видимому, в данном случае скорее прав. Креолистическая грамматическая терминология вообще во многом неудачна (на это в свое время указывал и Э. Даль, ср. Dahl 1993). Права ли сама Байби в своей критике – вопрос более сложный. Безусловно, встречаются случаи некорректного употребления термина ирреалис; безусловно, этим термином часто называют то, для чего имеется другой, более точный и более подходящий. Так например, во французской лингвистической традиции термин ирреалис (irréel) обычно используется для указания на то значение, которому в международной типологической номенклатуре лучше всего соответствовало бы наименование «контрафактическое следствие» (именно это значение исследуется под именем ирреалиса в работе Lazard 1998; этот же узус отражен и в терминологических предложениях работы Мельчук 1998: 155, ориентированной в данном случае целиком на франкоязычную норму). Но в целом представляется, что позиция Байби слишком радикальна. Многолетняя исследовательская практика говорит скорее о другом: ирреалис существует и как особая семантическая область, и как особая грамматическая категория (имеющая формальное выражение в глагольных системах многих языков), но его природа сложнее и необычней, чем природа других грамматических категорий. Это делает очень нетривиальной задачу его адекватного типологического описания, но не отменяет самой задачи. Не случайно те типологи, которые работают с языками Северной Америки или Океании, остаются убежденными сторонниками полезности понятия ирреалиса – ср. прежде всего работы Mithun 1995 и 1999, а также Chafe 1995, уже цитировавшийся выше обзор Bugenhagen 1993 и ряд других.

Косвенным подтверждением этого обстоятельства является постепенный рост в последние годы числа публикаций, посвященных именно теоретико-типологическому статусу понятия ирреалиса. Эти работы не характеризуются единством позиций, но все в совокупности пытаются нащупать подходы к такой типологически адекватной трактовке ирреалиса, которая наилучшим образом обобщала бы данные глагольных систем отдельных языков. Первыми в этом ряду следует, по всей вероятности, назвать работы Т. Гивона и Дж. Р. Робертса. В часто цитируемой статье Roberts 1990 на материале представительной выборки неавстронезийских языков Новой Гвинеи выдвигается гипотеза о том, что ирреалис является особого рода модальной грамматической категорией (точнее, является результатом грамматикализации «поля модальности в целом»). Хотя «модальная» трактовка ирреалиса, как будет показано ниже, является достаточно спорной, для своего времени работа Робертса была очень важным шагом, так как в ней впервые подробно обсуждался вопрос о месте ирреалиса в системе грамматических категорий глагола и сопоставлялись различные типы глагольных систем с грамматикализованным ирреалисом. Более общий характер имеет оригинальная концепция Гивона (см. Givón 1984: 284-286 и особенно пространную статью Givón 1994b), который, также считая ирреалис одним из модальных значений, определял граммему ирреалиса как «слабое утверждение» о «возможной истинности» ситуации. По Гивону, основными семантическими источниками «ирреальной модальности» являются будущий или вероятный характер ситуации, а также нереферентный статус аргументов ситуации. Последнее объясняет, почему граммема ирреалиса может маркировать не только будущие или возможные ситуации, но также хабитуальные ситуации или ситуации, являющиеся сентенциальными аргументами глаголов желания или волеизъявления.

Далее, важным этапом в типологическом исследовании ирреалиса стала публикация сборника Bybee & Fleischman (eds.) 1995, посвященного в целом типологии модальности, но содержащего специальный раздел об ирреалисе, причем название этого раздела («Ирреальная модальность и конъюнктив») практически повторяет название указанной выше статьи Гивона; вошедшие в него статьи М. Митун, У. Чейфа и др. авторов уже были нами упомянуты как сыгравшие важную роль в утверждении универсально-типологического статуса ирреалиса. Наконец, симптоматично появление статьи 1Elliott 2000, представляющей собой первый собственно типологический обзор явлений, так или иначе связанных с ирреалисом и не ограниченных только одним ареалом или группой языков. На этом фоне уже не вызывает удивления, что последнее издание известной монографии Ф. Палмера «Наклонение и модальность» открывается (в отличие от первого издания!) не чем иным, как разделом, озаглавленным «Реалис и ирреалис» (Palmer 2001: 1-3); по Палмеру, эта пара должна идти первой в списке «основных понятий» модальной сферы.

В российской лингвистике понятие ирреалиса использовалось в статье Князев 1998 и в ряде типологических работ применительно к дагестанским языкам (см. Майсак & Татевосов 1998; Добрушина 1999a, 1999b и 2001b; этой практике следует и работа Муталов 2002: 132-133)110. Попытка более систематически рассмотреть понятия, связанные со сферой ирреальности и грамматической категорией ирреалиса, была сделана в сборнике Ландер и др. (ред.) 2004, ср. в особенности статью Урманчиева 2004. В большинстве статей этого сборника было принято решение по возможности разграничивать два указанных понимания терминологически, зарезервировав термин реальность ситуации для обозначения грамматической категории (с граммемами реалиса и ирреалиса; часто термином ирреалис обозначается и категория в целом), а общий семантический компонент ситуаций, «не принадлежащих реальному миру», обозначать словом ирреальность.

Такая терминологическая практика представляется по многим причинам оправданной. Различать семантический элемент и грамматическую категорию, граммемы которой выражают данный семантический элемент (может быть, в числе прочих), бывает полезно для большей эксплицитности описания. По сходному принципу организовано, как мы уже видели, например, противопоставление терминов наклонение и модальность в большинстве современных концепций, понимающих наклонение как «грамматикализованную модальность», а модальность – как семантическую зону, связанную с выражением возможности, необходимости, желания и т.п.

Если попытаться кратко суммировать те взгляды на ирреалис, которые наиболее распространены в современных работах по грамматической типологии, то можно выделить две основные позиции.

С одной стороны, термин ирреалис (или реальность ситуации) применяется к обозначению грамматической категории, показатели которой, в первом приближении, характеризуют всякую ситуацию либо как реальную (= существующую или существовавшую), либо как нереальную (= воображаемую); последняя граммема часто также называется ирреалисом (а противопоставленная ей граммема – реалисом). Альтернативным названием для этой грамматической категории служит несколько расплывчатый термин статус (использовавшийся еще Б. Уорфом; ср. также Foley 1986). Семантика и классификационное место этой категории описывается разными авторами по-разному: преобладает (но отнюдь не является общепринятым) ее отнесение к семантической зоне модальности; при этом не следует забывать, что и в понимании самой модальности у разных авторов наблюдаются очень значительные расхождения (ср. подробнее Bybee et al. 1994: 176-242; van der Auwera & Plungian 1998). Напомним также, что, отрицая существование ирреалиса, Байби и ее сторонники отрицают прежде всего существование грамматической категории с таким названием; таким образом, именно в этом первом понимании термин ирреалис оказывается наиболее уязвимым и наиболее противоречивым.

С другой стороны, об ирреалисе говорят и в тех случаях, когда никакая особая грамматическая категория не может быть выделена. Пользуясь понятием ирреалиса, многие авторы имеют в виду просто определенную семантику, связанную с идеей «непринадлежности к реальному миру». Соответственно, ирреальными считаются все те ситуации, которые не существуют в настоящем и не существовали в прошлом. При таком понимании ирреалис является лишь некоторой частью грамматического значения тех глагольных форм, которые подпадают под приведенное определение. Так например, правомерно утверждать, что формы русского императива 2 ед. (типа оставайся или останься) в большинстве своих употреблений передают ирреальный компонент (в том числе при выражении контрафактического условия, вынужденной необходимости, проклятия и т.п.)111. Однако грамматической категории реальности ситуации в русском языке нет: во-первых, потому что в русском языке имеется несколько «равноправных» глагольных показателей с ирреальным значением (помимо императива, к таковым можно отнести по крайней мере показатели будущего времени, инфинитива и частицу бы) и во-вторых, потому что в русском языке нет формальных показателей граммемы реалиса. Такая ситуация типична для многих языков.

Список глагольных граммем, в семантике которых присутствует ирреальный компонент, после серии теоретических и эмпирических исследований 1990-х гг. может считаться в целом установленным (ср. Bugenhagen 1993; Givón 1994b; Mithun 1995; Князев 1998; Elliott 2000 и др.). Это будущее время, отрицательная полярность, косвенные наклонения (т.е. формы, выражающие необходимость и возможность, эпистемическую оценку, желание и намерение, побуждение и запрет, условие, уступку и т.п.), а также – в несколько меньшей степени – формы эвиденциальной семантики в тех случаях, когда они дополнительно выражают неготовность говорящего брать на себя ответственность за истинность незасвидетельствованной им лично ситуации (в так называемых «модализованных» эвиденциальных системах, о которых см. Plungian 2001b). Определенные тенденции к выражению ирреальной семантики наблюдаются и у ряда аспектуальных показателей, таких как имперфектив (ср. Fleischman 1995), проспектив и хабитуалис. Для имперфектива (отчасти и для проспектива) решающую роль может играть семантический компонент ‘отсутствие результата’, для проспектива важна также отнесенность к будущему времени. Что касается хабитуалиса, то его ирреальная природа связана как с нереферентностью аргументов хабитуальной ситуации (Givón 1984), так и с тем, что всякое хабитуальное высказывание является, вообще говоря, гипотезой, построенной на индуктивном обобщении отдельных известных говорящему эпизодов (Brinton 1987). Интересно, что ирреальная семантика обнаруживается и у части форм прошедшего времени – во-первых, конечно же, у хабитуальных, но также и у тех, которые, подобно имперфективу, выражают недостигнутый или аннулированный результат или же давнопрошедшее. В последнем случае возникает семантический эффект, близкий к тому, который дают показатели незасвидетельствованности и недостоверности (см. подробнее Steele 1975; James 1982; Fleischman 1989; ср. также Plungian & van der Auwera 2003).

Приведенный список обнаруживает две достаточно неожиданные особенности. Во-первых, он оказывается на удивление обширным (что свидетельствует о важности ирреальной семантики, которую многие универсально-типологические построения склонны недооценивать); во-вторых, он оказывается на удивление неоднородным, охватывая семантические зоны деонтической, эпистемической, волитивной, локутивной и условной модальности, будущего, прошедшего, эвиденциальности, отрицания и т.п. Сам перечень ирреальных форм свидетельствует о том, что ирреальность как таковая не может быть прямо отождествлена ни с одной из перечисленных выше глагольных категорий и семантических зон (в том числе – вопреки трактовке Гивона, Робертса и других авторов – и с модальностью, с которой она обнаруживает наибольшие пересечения).



Вообще, связь ирреалиса с семантической зоной модальности является одной из наиболее сложных проблем описания этой категории. Ирреалис не является модальной категорией уже хотя бы потому, что семантика ирреальности гораздо шире семантики модальности, но можно было бы считать, что модальность занимает по отношению к ирреальной семантике привилегированную позицию: все значения косвенной модальности связаны с описанием ситуаций, не принадлежащих реальному миру. Однако при ближайшем рассмотрении и это утверждение оказывается не вполне точным: напомним, что большинство современных теорий модальности включают в число модальных значений оценочные, но далеко не всякая оценка предполагает ирреальность оцениваемой ситуации. Ирреальными оказываются лишь показатели эпистемической оценки (или степени вероятности ситуации), но и то в значительной степени постольку, поскольку они связаны с ситуациями, еще не имевшими места в реальном мире, а только прогнозируемыми в будущем. Такие виды оценки, как, например, этическая (по шкале ‘плохого’ и ‘хорошего’) не делают ситуацию ирреальной.
Из показателей, включающих элемент этической оценки, отчетливую ирреальную семантику имеет только показатель так называемого апрехензива. Грамматикализованный апрехензив (особенно характерный для языков Австралии и Океании, а также циркумполярной области и ряда других ареалов; подробнее см., например, Lichtenberk 1995 и Добрушина 2006) выражает опасение говорящего по поводу возможности наступления нежелательной с его точки зрения ситуации (ср. русские лексические эквиваленты типа чего доброго, того и гляди или английский союз lest). Но ирреальное значение апрехензива формируется, конечно, не за счет отрицательной оценки ситуации как таковой, а за счет того, что эта ситуация еще не наступила, т.е. относится к плану будущего.
В тех языках, в которых ирреальность оказывается не просто компонентом семантики граммем из приведенного выше набора, а подвергается грамматикализации и образует противопоставление в рамках особой категории реалиса / ирреалиса, объем значений, выражаемых граммемой ирреалиса, может очень существенно различаться от языка к языку (см. особенно показательные в этом отношении исследования Chafe 1995 и Mithun 1995; ср. также Добрушина 1999a). Есть значения, которые всегда трактуются как грамматически ирреальные (например, контрафактическое); есть значения, которые маркируются как ирреальные сравнительно редко (например, отрицание или хабитуальность); наконец, есть значения, которые примерно с равной вероятностью могут оказаться маркированными как реальные или как ирреальные (таковы, например, различные виды императива и прохибитива). Каждый язык как будто бы принимает по этому поводу собственное решение, и внутренняя логика таких решений кажется не всегда понятной (именно это обстоятельство, по-видимому, и вызвало скепсис Байби по поводу универсальности грамматической категории ирреалиса). Одним словом, грамматическая категория ирреалиса по-прежнему остается для типологов трудным объектом.


Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет