В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет24/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

§ 4. Эвиденциальность

4.1. Вводные замечания


Согласно общепринятому в современной грамматической типологии взгляду, к семантической зоне эвиденциальности относятся все те показатели, основным значением которых является указание на «источник информации» о сообщаемой ситуации. Иными словами, употребляя эвиденциальный показатель, говорящий сообщает, каким образом он узнал то, о чем сообщает. Если система таких показателей обязательна (например, в качестве грамматической категории глагола), то это означает, что при каждом употреблении глагольной формы говорящий должен сообщать о том, на каком основании он делает утверждение о соответствующей ситуации. Точнее, может быть, было бы сказать, что говорящий в таких случаях указывает способ доступа к сообщаемой им информации; как мы увидим ниже, в ходе классификации эвиденциальных значений, понятие «доступа» является несколько более гибким, чем понятие «знания» или «получения знания», хотя в конечном счете они достаточно близки. Однако понятие доступа делает несколько больший акцент на способе восприятия ситуации, чем на чисто эпистемической стороне проблемы, и это, по-видимому, лучше соответствует тому, как в языках мира устроена категория эвиденциальности. С этой точки зрения название (точнее, подзаголовок) одного из самых известных сборников статей по типологии эвиденциальности, Chafe & Nichols (eds.) 1986, – “the linguistic coding of epistemology” (т.е. «языковое кодирование эпистемологии»), представляется не вполне точным, так как проблематика эвиденциальности – это скорее проблематика способов восприятия человеком окружающей действительности, чем проблематика эпистемологии как таковой.

Для иллюстрации воспроизведем известный пример А. Ю. Айхен­вальд из языка с максимально дифференцированным выражением значений этой категории – такими, в частности, считаются языки туканской семьи (бассейн Амазонки)112. Согласно Aikhenvald 2004b: 52, в тукано смысл ‘собака стащила рыбу’ может (точнее, должен) быть передан по крайней мере одним из четырех возможных способов – в зависимости от того, каким образом говорящий получил доступ к этой информации:


(1) язык тукано [Aikhenvald 2004b: 52]; эвиденциальные показатели выделены
(a) diâyï wa’î-re yaha-ámi

‘собака стащила рыбу’ (я это видел)


(b) diâyï wa’î-re yaha-ásĩ

‘собака стащила рыбу’ (я слышал шум)


(c) diâyï wa’î-re yaha-ápĩ

‘собака стащила рыбу’ (я вижу следы этого)


(d) diâyï wa’î-re yaha-ápï’

‘собака стащила рыбу’ (мне об этом сказали)


Во всех предложениях примера (1) соблюдается порядок SOV (при этом агенс немаркирован, а пациенс маркирован особым суффиксальным показателем -re, называемым А. Ю. Айхенвальд “topic non-subject case”); как можно видеть, способ доступа к информации отчетливо отражается в глагольной морфологии. Четыре различных граммемы эвиденциальности, противопоставляемые в тукано, представляют собой достаточно типичные разновидности эвиденциальных значений (подробнее они будут охарактеризованы ниже). Это либо указание либо на то, что говорящий лично непосредственно зрительно наблюдал ситуацию (a); либо на то, что говорящий наблюдал ситуацию по-прежнему лично и непосредственно, но не зрительно, т.е. не видел, а только слышал (или как-то иначе воспринимал) происходящее (b); либо на то, что говорящий не имел непосредственного доступа к ситуации, но лично наблюдал некоторые факты, которые он интерпретирует как вызванные данной ситуацией, поэтому может предположить, что ситуация имела место, на основании этих наблюдаемых свидетельств (c); либо, наконец, на то, что говорящий лично не имел доступа ни к самой ситуации, ни к ее последствиям, но кто-то другой ему сообщил о том, что ситуация имела место (d).

В переводах различных предложений примера (1) на язык, не имеющий грамматических показателей эвиденциальности, могут быть употреблены лексические эквиваленты, поясняющие соответствующий смысл. Наиболее обычным лексическим эквивалентом для значений типа (a) является я видел, что / как P или P на моих глазах; для значений типа (b) – я слышал, как P; для значений типа (c) – похоже / заметно, что P; для значений типа (d) – говорят / слышно, что P или по слухам, P. В качестве лексических единиц подобные выражения не очень частотны – они употребляются только в тех случаях, когда в намерения говорящего входит специально подчеркнуть данный смысл; грамматические же показатели эвиденциальности, как мы уже отмечали, в принципе должны сопровождать любое употребление глагольной формы (или хотя бы любое употребление какого-то грамматически существенного подмножества глагольных форм – например, всех финитных форм, всех форм прошедшего времени, и т.п.), часто независимо от замысла говорящего.

«Навязывание» языковой системой обязательного указания на источник сведений о сообщаемом факте выглядит, с точки зрения носителей большинства европейских языков, весьма экзотической стратегией; тем не менее, в немалом количестве языков мира эта стратегия составляет часть грамматических правил употребления глагольных форм. Более того, языков с грамматикализованной эвиденциальностью, как показывают исследования последних лет, гораздо больше, чем иногда принято думать. Эвиденциальность сейчас уже не считается слишком редкой и необычной категорией, как это было в период сразу после ее «открытия» европейскими лингвистами. Скорее, может быть, правильнее будет сказать, что отсутствие грамматического маркирования эвиденциальности в большинстве языков Западной и Центральной Европы – это нетривиальная лингвистическая особенность данного ареала, отличающая его от многих других.

В настоящее время следующие языковые ареалы известны как богатые языками с грамматическим выражением эвиденциальности в глаголе113:


A. Обширный евроазиатский ареал, включающий языки Балкан (кроме новогреческого), Малой Азии, и далее широкую полосу, доходящую до Дальнего Востока через Кавказ, Южную Азию, Поволжье и Южную Сибирь; в лингвистической литературе этот регион обычно называется “Great Evidential Belt” (т.е. «Большой эвиденциальный пояс») и считается самой крупной географической локализацией эвиденциальности – как по площади, так и по числу языков и их генетическому разнообразию (в «Большой пояс» попадают южнославянские, албанский, тюркские, иранские, индоарийские, армянский, картвельские, абхазо-адыгские, нахско-дагестанские, угро-финские и нек. др. языки). Впрочем, справедливости ради следует сказать, что тот тип грамматикализованной эвиденциальности, который в основном представлен в языках этого пояса, относится к наиболее простым эвиденциальным системам (так называемого «бинарного» типа, см. подробнее 4.3) и далеко не исчерпывает всего возможного типологического разнообразия. Исключением являются тибетские языки (особенностей которых мы коснемся ниже), демонстрирующие очень своеобразные и сложные эвиденциальные системы, не имеющие прямых аналогов в других ареалах.

Существование эвиденциальных показателей в языках данного ареала известно современной лингвистике давно, и именно факты этих языков первоначально послужили отправной точкой для «открытия» категории эвиденциальности в типологии (наряду с фактами языков Северной Америки, см. ниже). При этом, правда, ранние описания грамматических систем в языках «балканского типа» обычно не выделяли эвиденциальность в качестве самостоятельной грамматической категории, а трактовали эвиденциальные значения как особую разновидность модальных показателей (или показателей времени с модальным оттенком) – именно таким образом в грамматиках этих языков появлялись всевозможные категории типа «неочевидного времени», «пересказывательного наклонения» и т.п. Определенные основания для такой трактовки у авторов описаний были, так как особенностью эвиденциальных показателей в языках балканского типа является в плане выражения – тесная связь с показателями перфекта (см. 1.2), а в плане содержания – тесная связь с семантикой модальности. Эта проблема будет рассмотрена подробнее в разделе 4.4.



Эвиденциальность в языках «большого пояса» описана во многих работах (начиная с монографии Haarmann 1970). Важную роль в понимании природы этих показателей в балканских языках сыграли исследования Виктора Фридмана (см. Friedman 1986, 2000, 2003b и др.); о балканских и других языках данного ареала см. также статьи в сборнике Guentchéva (ed.) 1996, специально о болгарском – Дёмина 1959, Aronson 1967, Guentchéva 1993, 1996a и Ницолова 2006. О языках Азии и Кавказа см. специальные работы Lazard 1957 (одно из первых теоретических исследований эвиденциальности), Friedman 1979, Slobin & Aksu 1982, Tatevosov 2001, сборники Johanson & Utas (eds.) 2000, Aikhenvald & Dixon (eds.) 2003, Guentchéva & Landaburu (eds.) 2007, Храковский (ред.) 2007 и др.; о языках Поволжья – Leinonen & Vilkuna 2000.
B. Северная Сибирь и циркумполярная область Евразии, в основном включающая самодийские языки, которые обладают довольно сложными системами грамматического выражения эвиденциальности, а также обско-угорские языки, юкагирский и нек. др. О специфике эвиденциальных систем языков этого ареала см., в частности, Perrot 1996, Nikolaeva 1999b, Künnap 2002, Maslova 2003, Буркова 2004 и особенно сборник Храковский (ред.) 2007. Как можно видеть, их интенсивное типологическое изучение начинается только в последние годы; к сожалению, параллельно происходят не менее интенсивные процессы исчезновения этих языков, сопровождающиеся разрушением грамматических систем и полной или частичной утратой категории эвиденциальности у младшего поколения носителей – см. об этом, в частности, Ильина 2002 и Казакевич 2005.
С. Прибалтийский ареал, включающий литовский и латышский (с диалектами) и генетически не родственный им эстонский. Эвиденциальность в прибалтийских языках имеет, по всей вероятности, общее ареальное происхождение, хотя не все детали этого процесса представляются полностью ясными (см. Koptjevskaja-Tamm & Wälchli 2001, Holvoet 2007: 81-105); кроме того, система выражения эвиденциальности в литовском языке обладает рядом отличий от более близких друг другу латышской и эстонской систем и в целом является несколько более сложно устроенной, хотя, в то же время, и менее грамматикализованной (подробнее см. Wiemer 2006, Вимер 2007 и Holvoet 2007). Типологически системы маркирования эвиденциальности в этих языках весьма напоминают балканские, как в формальном плане (использование причастных форм глагола без связки, см. Wälchli 2000), так и в содержательном (эвиденциальные системы балтийских языков также относятся в основном к «бинарному» типу), однако между ними имеется и ряд тонких нетривиальных отличий, о которых см., в частности, Kehayov 2002 и 2008, Wiemer 2006.
D. Языки Северной, Центральной и Южной Америки. Американский континент – один из самых богатых ареалов в отношении типов и способов выражения эвиденциальности; кроме того, по-видимому, именно в нем локализованы и самые сложные из известных на сегодняшний день грамматических систем выражения эвиденциальности в глаголе (таковыми могут считаться системы, представленные в языках Калифорнии, в частности, в семьях винту и помо). Эвиденциальные системы различного типа (но, как правило, со значительным числом грамматических противопоставлений) представлены также в салишских, вакашских и др. языках Северо-Западного побережья Северной Америки (включая эскимосские) и в ряде других ареалов, в том числе в языках семей каддо, мускоги и др. (Sherzer 1976, Mithun 1999: 181-186). В Южной Америке особенно распространено маркирование эвиденциальности в языках бассейна Амазонки (Aikhenvald & Dixon 1998b), не менее сложное и многообразное по своему устройству (ср. выше пример из языка тукано). Хорошо засвидетельствована эвиденциальность и в соседних андских языках Колумбии, Эквадора, Перу и Боливии, прежде всего в различных вариантах кечуа и аймара, а также в языках барбакоа и др.

Не следует забывать, что осознание европейскими лингвистами эвиденциальности как особой глагольной категории, отражающей в языке черты непривычной культуры и мышления, началось именно с изучения языков американских индейцев в работах Боаса и Сепира (хотя языки балканского типа были, конечно, известны в Европе раньше); возникновение самого термина «эвиденциальность» также связано именно с этим ареалом. Точно так же, и начало типологического изучения эвиденциальности в 1980-е гг. оказалось связано в основном с языками американских индейцев, поэтому вклад языков американского континента в целом в проблематику эвиденциальности (особенно на ранних этапах ее изучения) трудно переоценить. Помимо указанных выше обзорных работ по языкам Северной и Южной Америки, отметим еще сборник Aikhenvald & Dixon (eds.) 1999; специальному исследованию эвиденциальных систем этих языков посвящены многие статьи в классическом сборнике Chafe & Nichols (eds.) 1986, а также работа Willett 1988 и, в значительной части, сборники Aikhenvald & Dixon (eds.) 2003 и Guentchéva & Landaburu (eds.) 2007.


E. Австралия и Новая Гвинея. Языки данного ареала, бесспорно, обладают показателями эвиденциальности различной степени грамматикализации, однако в разных его областях эвиденциальность проявляется весьма неравномерно. По-видимому, наиболее сложные из засвидетельствованных к настоящему времени систем локализованы в Новой Гвинее, особенно в языках Южного Нагорья (фоэ, фасу и др., см. Foley 1986: 166, Aikhenvald 2004b: 62-63, 293); вместе с тем, и в Новой Гвинее, и в Австралии встречаются и более простые, в том числе «бинарные» системы, а во многих языках грамматическое выражение эвиденциальности отсутствует. В языках Австралии в целом эвиденциальность грамматикализована слабее, обычно выражаясь с помощью набора приглагольных (или фразовых) «частиц», в значение которых часто входят не только чисто эвиденциальные элементы. Языки Новой Гвинеи, с другой стороны, отличаются редкими системами выражения эвиденциальности, с нетипичными граммемами, специфика которых требует более детального изучения.
Данный перечень не исчерпывает всех языковых ареалов, где эвиденциальность вообще встречается, но включает именно те, где грамматическое выражение эвиденциальных значений имеет наиболее массовый характер и/или наиболее грамматикализовано. К относительно бедным эвиденциальностью ареалам относится, например, Океания (где эвиденциальность засвидетельствована лишь в отдельных филиппинских языках), а также Тропическая Африка, хотя проблема выражения эвиденциальных значений в глагольных системах языков Африки требует дальнейшего изучения. Возможно, утверждение о том, что эвиденциальность языкам Африки в целом не свойственна (Aikhenvald 2004b: 291) в последующем будет скорректировано. В настоящее время лишь в очень немногих языках Африки обнаружено бесспорное грамматическое выражение эвиденциальных значений (в их числе можно назвать изучавшийся когда-то мною язык догон в Мали, в одном из центральных диалектов которого имеются перфектные формы с отчетливым инферентивным компонентом, см. Plungian 1988), однако некоторые широко распространенные в Африке грамматические стратегии в этой связи заслуживают более пристального внимания. К этим особенностям относится, в частности, широкое использование логофорических местоимений (Гл. 6, 2.3) и присутствующая в различных вариантах в глагольных системах многих языков категория временнóй дистанции (Гл. 6, 4.5). Действительно, логофорические местоимения, маркирующие совпадение или несовпадение субъекта речи и субъекта подчиненной глаголу речи пропозиции, могут, в определенных контекстах, использоваться (наподобие немецкого конъюнктива) для указания на то, что данный фрагмент текста передает слова третьего лица и, следовательно, данная информация известна говорящему с чужих слов. Близость логофорических показателей к эвиденциальным отмечалась в ряде типологических работ, ср., например, Dimmendaal 2001 и Aikhenvald 2004b: 132 ff. Что касается категории временной дистанции, употребление которой (особенно в дискурсе) изучено далеко не достаточно, то заметим лишь, что глагольным системам многих африканских языков свойственно особое маркирование событий, происходивших в очень давние периоды и недоступных непосредственному восприятию говорящим (см. подробнее Dahl 1985: 120-128, Аксенова 1997, Nurse 2008: 80-124); связь с эвиденциальными значениями в этом случае кажется вполне вероятной – по крайней мере, заслуживающей более пристального исследования; о нетривиальном семантическом потенциале многих форм, традиционно обозначаемых как «давнопрошедшее время», см. также Plungian & van der Auwera 2006.
Как уже было сказано, грамматическая категория эвиденциальности в «западной» лингвистической традиции была отчетливо осознана только во второй половине XX века; первые типологические исследования этой категории относятся к концу 1960-х – началу 1980-х гг., массовое изучение эвиденциальности в различных языках мира начинается еще позже – в конце 1980-х гг. Это резко отличает эвиденциальность от других типологически значимых глагольных категорий, которые известны европейской грамматической традиции гораздо раньше, в ряде случаев (например, таких, как время и наклонение) – еще с античности.

Тем не менее, предыстория изучения эвиденциальности не такая короткая, как может показаться на первый взгляд. Как считается, впервые существование эвиденциальных противопоставлений в формах прошедшего времени тюркских глаголов было замечено и проанализировано еще в знаменитом «Собрании тюркских языков» (арабск. Dīwānu Luġāti t-Turki) XI в. Махмуда Кашгарского, ср. Friedman 2003b: 189, со ссылкой на комментарии Роберта Данкоффа, английского переводчика «Дивана» (Dankoff 1982). Другим предшественником современных исследований по эвиденциальности был, бесспорно, французский фольклорист, филолог-балканист и поэт Огюст Дозон, который в конце XIX в. обратил внимание на особые формы албанского глагола (ср., например, Dozon 1879), для описания значения которых он ввел термин адмиратив (франц. admiratif), впоследствии получивший широкое распространение. Дозон взял за основу значение эмоциональной оценки сообщаемого факта (отсюда необычная внутренняя форма термина, отсылающего к семантике «восхищения»), которое, действительно, заметно присутствует в эвиденциальных формах албанского глагола наряду с более обычными инферентивным и репортативным значениями, составляя отчасти именно албанскую специфику (см. подробнее Friedman 1986, 2000, 2003b; Duchet & Përnaska 1996). Однако даже учитывая такое смещение семантического фокуса на модальное значение оценки, наблюдения Дозона были очень важны и сильно повлияли на терминологию и направления исследований в последующей балканистической традиции.

По-видимому, эти два столь разных имени – Махмуд Кашгарский и Огюст Дозон – и составляют наиболее существенные вехи предыстории изучения эвиденциальности. Собственно же история вхождения этой категории в современную лингвистику, как принято считать, начинается с имени Франца Боаса. Именно Боасу принадлежит как сам термин «eviden­tial»114, так и первое полноценное описание функционирования этой категории в языке квакиутль (вакашской семьи) и ряде других языков Северо-Западного побережья, сделанное в самом начале XX в.; в последующих работах Боас неоднократно возвращался к роли эвиденциальной семантики в том, что мы бы сегодня назвали «языковой картиной мира» американских индейцев. Для Боаса особенно важно было подчеркнуть обязательный (т.е. грамматический) характер выражения эвиденциальных значений в глагольных системах многих языков Северной Америки, что, с его точки зрения, создавало особенно яркое отличие между грамматическими стратегиями оформления глагольных форм в индейских языках и в языках типа английского.

После Боаса эвиденциальные показатели отмечались и описывались во многих языках американских индейцев, в том числе в работах Э. Сепира, М. Сводеша и других американистов – правда, терминологическая практика была не вполне устойчива, и преобладало отнесение этих показателей к особому типу «наклонений» (точно так же, заметим, как в ранних работах по болгаристике предпочитали говорить о «пересказывательном наклонении» болгарского глагола). Можно сказать, что грамматическая специфика эвиденциальности в этот период уже осознавалась достаточно хорошо, но место этой категории среди других грамматических категорий глагола и ее типологический статус в целом не подвергались подробному анализу. Это, впрочем, вполне естественно – в первой половине XX века о типологии грамматических категорий в подлинном смысле слова говорить еще не приходилось.

Переломный момент в истории типологического изучения эвиденциальности относится к 1957 г., когда, по воле случая, одновременно и независимо появляются две работы, надолго определившие направления последующих исследований. Это, с одной стороны, классическая статья Р. О. Якобсона (Jakobson 1957), в которой вводилось понятие «шифтера» и на его основе – первая фундаментальная классификация глагольных категорий (с иллюстрацией ее возможностей на материале русского языка), а, с другой стороны – несколько менее известная, но крайне важная для рассматриваемой проблематики статья французского ираниста (позднее – одного из ведущих французских типологов) Жильбера Лазара (Lazard 1957), в которой рассматривалась глагольная система таджикского языка (в том числе – и даже в особенности – с точки зрения выражения в этом языке категории эвиденциальности).

Для обеих статей эвиденциальность не является единственной темой, но в каждой из них обсуждение соответствующих фактов играет очень важную роль.

В статье Якобсона эвиденциальность служит одной из иллюстраций глагольных категорий, в семантику которых одновременно входит указание на «сообщаемый факт» (narrated event), «факт сообщения» (speech event) и «сообщаемый факт сообщения» (narrated speech event); по его формулировке, “[t]he speaker reports an event on the basis of someone else’s report (quotative, i.e. hearsay evidence), of a dream (revelative evidence), of a guess (presumptive evidence), or of his own previous experience (memory evidence)’ (Jakobson 1971: 135)115. Тем самым, Якобсон не только закрепляет термин «эвиденциальность» в качестве обозначения грамматической категории, указывающей на источник информации для того, что сообщается говорящим, но и включает ее в широкий типологический контекст, находя ей место в ряду других глагольных категорий; при этом (также, по-видимому, впервые) указывается, что в терминах категории эвиденциальности могут быть описаны факты типологически разнородных языков – как языков североамериканских индейцев, так и, например, болгарского. Можно полагать, что в этом сближении, вообще говоря, совершенно по-разному устроенных глагольных систем болгарского и квакиутль и заключается главная заслуга Якобсона, давшего непохожим друг на друга фактам разных языков общее название. С этого момента и можно отсчитывать начало типологического изучения эвиденциальности. Кроме того, именно в работе Якобсона эвиденциальность впервые четко отделяется от наклонения, что не было в полной мере свойственно ни балканистической, ни американистической традиции.

Статья Лазара носит совсем иной характер. В ней подвергается детальному анализу глагольная система таджикского языка, в котором имеются грамматикализованные показатели эвиденциальности. Однако система выражения эвиденциальности в таджикском (входящем в зону «эвиденциального пояса» Евразии) принципиально отличается от той, которую обнаружил Боас и его последователи в языках североамериканских индейцев: это бинарная система с высокой степенью полисемии эвиденциальных показателей. Для описания семантического инварианта подобных показателей Лазаром был предложен термин «медиатив» (франц. médiatif), не полностью тождественный якобсоновской «эвиденциальности»: под медиативом понимается любая форма «опосредованного» отражения ситуации, не опирающаяся на непосредственный личный опыт говорящего и его собственные представления о мире. В типологии последующих десятилетий предложения Лазара не были сразу оценены, однако по мере накопления фактов и увеличения наших знаний об эвиденциальных системах языков мира стало ясно, что интуиция Лазара была во многом точной, и термин «медиатив» стал широко использоваться для описания систем балканского типа, особенно во французской традиции (см., например, Guentchéva 1993, сборник Guentchéva (ed.) 1996, а также более поздние работы самого Лазара: Lazard 1996, 1999 и 2000).

После появлении работы Якобсона исследованию эвиденциальности в различных языках был дан новый импульс, и период от начала 1960-х до середины 1980-х гг. характеризуется постепенным накоплением новых данных и появлением заметного числа работ, в которых делаются попытки более глубокого и точного описания эвиденциальных систем отдельных языков, а также более полного типологического осмысления категории эвиденциальности уже не в рамках какой-то одной частной традиции, а для всей совокупности известных в то время языков мира. К наиболее важным исследованиям этого периода можно отнести, в частности, Aronson 1967 (где развиваются идеи Якобсона о болгарской системе выражения эвиденциальности), Haarmann 1970 (одно из первых монографических исследований эвиденциальности в языках «Большого пояса»), Friedman 1979 (с анализом материала языков Кавказа), Hardman 1981 и Barnes 1984 (детально анализирующие данные языков Южной Америки), Slobin & Aksu 1982 (одно из первых подробных описаний эвиденциальности в турецком), Givón 1982 (одна из первых теоретических работ, затрагивающая связь эвиденциальности и модальности).

Исследованиями этого периода было подготовлено появление знаменитого сборника Chafe & Nichols (eds.) 1986 и тесно связанной с ним статьи Willett 1988, в которой материалы сборника подвергались систематизации и были дополнены собственными наблюдениями автора. Сборник 1986 года, по-видимому, до сих пор остается одной из самых цитируемых книг по проблематике эвиденциальности; действительно, в нем не только был собран очень интересный и достоверный материал по языкам различных ареалов (хотя преимущественно это были всё же языки Северной Америки), но и предложена продуманная классификация эвиденциальных значений в языках мира (дополненная статьей Т. Уиллета). Фактически все последующие исследования так или иначе опирались на эту классификацию, и многие предложения, высказанные в сборнике и в статье Т. Уиллета, были впоследствии приняты другими авторами, писавшими о классификации эвиденциальных значений (см. подробнее раздел 4.2).

Последующее десятилетие ознаменовалось интенсивно растущим интересом к категории эвиденциальности (которая после сборника под редакцией Чейфа и Николс, строго говоря, перестала быть «экзотической»); это был период дальнейшего накопления материала и большего внимания к языкам Старого Света. Данное смещение акцентов было вполне закономерным, так как именно этим языкам в сборнике Чейфа и Николс уделялось наименьшее внимание; с другой стороны, выработанную универсальную классификацию эвиденциальных значений было интересно применить к новому материалу, как уже известному, так и неизвестному. Не удивительно, что в этот период в основном выходят сборники статей, посвященные эвиденциальности в языках Старого Света – такие, как Guentchéva (ed.) 1996 и его продолжение Guentchéva & Landaburu (eds.) 2007, Johanson & Utas (eds.) 2000, а также Dendale & Tasmowski (eds.) 2001 (опубликованный как специальный выпуск Journal of Pragmatics). Однако все названные работы являются далеко не только собранием новых фактов – в каждой из них предпринимались и попытки внести вклад в теорию эвиденциальности и в классификацию эвиденциальных значений. Нередко эти попытки в той или иной степени полемичны по отношению к классификации Т. Уиллета, учитывавшей в большей степени материал языков Нового Света. В теоретическом отношении особенно важно восстановление в правах лазаровского «медиатива» (или «индиректива», в терминологии Л. Юхансона и его тюркологической школы) как обобщающего термина по отношению к семантическому кластеру, выражаемому эвиденциальным показателем в бинарных системах, а также более углубленное обсуждение соотношения модальности и эвиденциальности (мы вернемся к этой проблеме ниже, в разделе 4.4). В этой дискуссии следует отметить возрождение интереса к понятию адмиративности, которое одни авторы выводили из семантической зоны эвиденциальности, а другие, напротив, включали в нее: ср. различные точки зрения в DeLancey 1997, 2001, Lazard 1999 и Храковский 2007; о модальном компоненте эвиденциальных значений см. в особенности de Haan 1999 и 2005, Храковский 2007, а также van der Auwera & Plungian 1998.

Итоги этого этапа изучения эвиденциальности были подведены в двух недавних обобщающих работах: сборнике Aikhenvald & Dixon (eds.) 2003 и монографии Aikhenvald 2004b – последняя в настоящее время, по-видимому, должна считаться самым полным путеводителем по истории изучения эвиденциальности и семантике этой категории в языках мира. Эту работу не может обойти никакое дальнейшее исследование эвиденциальности. Ниже мы неоднократно будем касаться трактовок, предложенных А. Ю. Айхенвальд, указывая в том числе и те моменты, которые представляются нам спорными.




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет