В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира


К классификации эвиденциальных значений



жүктеу 6.48 Mb.
бет25/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

4.2. К классификации эвиденциальных значений


Как указывалось выше, обобщение существующих данных по категории эвиденциальности говорит в пользу того, что основной оппозицией внутри различных эвиденциальных значений является противопоставление типов доступа к информации, сообщаемой говорящим – т.е. того способа, с помощью которого говорящий узнал о сообщаемой ситуации. Это противопоставление имеет двоякую природу. С одной стороны, может различаться прямой (англ. direct, firsthand, witnessed) и непрямой доступ к информации. Под прямым доступом имеется в виду любой способ получения информации, который предполагает непосредственное восприятие говорящим ситуации (прежде всего, зрительное, но не обязательно) и/или непосредственное участие говорящего в ситуации. Различение этих двух видов прямого доступа представляется необходимым, поскольку не всякое непосредственное участие в ситуации совместимо с ее наблюдением, так сказать, «со стороны»; более того, иногда действия, описываемые «от первого лица», являются принципиально не наблюдаемыми – например, в том случае, когда речь идет об описании собственных физиологических ощущений или эмоций. В эвиденциальных системах эти два вида прямого доступа могут получать различную грамматическую трактовку, о чем подробнее см. ниже. Соответственно, непрямой доступ к информации предполагает, что сведения о ситуации получены каким-то иным способом: говорящий не воспринимал ситуацию непосредственно и не был ее участником.

С другой стороны, может различаться личный и неличный доступ к информации. Это противопоставление не тождественно предыдущему, хотя кажется очень похожим на него. Личный доступ к информации предполагает, что говорящий знает о ситуации на основе тех данных, которые он получил лично сам, тогда как неличный доступ к информации предполагает, что знания говорящего были получены им от другого лица или лиц (т.е., грубо говоря, с помощью пересказа чужих слов); при этом источник пересказываемого утверждения может быть говорящему как известен, так и неизвестен. Неличный доступ к информации лежит в основе семантики одного из самых распространенных типов эвиденциальных показателей, которые, согласно принятой в настоящее время практике, называются репортативными (встречаются также термины ренарратив, цитатив, англ. hearsay и др.).

Для значительной части ситуаций понятия прямого / непрямого и личного / неличного доступа оказываются тождественными: прямой доступ всегда является, по понятным причинам, личным, а непрямой доступ – неличным. (Заметим, что неличный доступ по определению всегда оказывается и непрямым.) Однако данные признаки могут быть и независимы, ср. схему (1):
(1) Типы источников информации:


прямая информация

(‘говорящий наблюдал ситуацию’)



косвенная информация

(‘говорящий не наблюдал ситуацию’)



непосредственная информация

(‘говорящий имел личный доступ к фактам’)



опосредованная информация

(‘говорящий не имел личного доступа к фактам’)



Действительно, прямой (и личный) доступ предполагает, что говорящий сам и непосредственно воспринимал ситуацию, о которой он сообщает; неличный (и непрямой) доступ предполагает, что говорящий, сообщая о ситуации, основывался на сообщении другого лица. Но возможна еще одна комбинация: непрямой и личный доступ к ситуации. В этом случае говорящий получает сведения о ситуации сам, не прибегая к помощи других лиц, но сведения эти не прямые, так как непосредственно ситуацию говорящий не наблюдает. Он может наблюдать, например, какие-то последствия этой ситуации и на этом основании делать вывод, что она произошла (или рассуждать на основании каких-то иных данных); в любом случае, говорящий сообщает о ситуации, которую лично не наблюдал и в которой не участвовал, но о которой у него есть основания предполагать, что она имела или имеет место. В примере (1) такой тип доступа к ситуации описывает предложение (с): оно может быть произнесено говорящим, если, например, он не видит рыбы на столе, но видит виновато поджавшую хвост собаку. Обычно такие значения называются инферентивными, так как они предполагают логический вывод говорящего (англ. inference) на основании наблюдаемых результатов. Другим распространенным типом значения личного непрямого доступа являются так называемые презумптивные значения, которые обозначают утверждения о ситуации, делаемые говорящим не на основании конкретных наблюдаемых результатов, а на основании знания определенных причинно-следственных связей: ср. контекст вида в это время года ягоды должны быть уже спелые, где утверждение о спелости ягод апеллирует не к непосредственному наблюдению, а к общим закономерностям устройства мира. Различие между инферентивным и презумптивным контекстом можно также проиллюстрировать на следующем примере. Одно и то же высказывание – например, сосед уже дома – в языке с соответствующим набором грамматических средств может быть, вообще говоря, оформлено как презумптивным, так и инферентивным показателем эвиденциальности. Первое будет сделано, например, в контексте вида восемь часов – сосед уже должен быть дома (если говорящий знает, что в это время сосед обычно возвращается домой); второе – в контексте вида в окнах свет – похоже, сосед уже дома (в данном случае говорящий исходит из наблюдаемой им ситуации, которую интерпретирует как свидетельство в пользу делаемого им утверждения). Таким образом, основное различие между презумптивными и инферентивными показателями состоит в том, что первые опираются лишь на знания говорящего о мире и его способность к логическому выводу, тогда как вторые – на непосредственные наблюдения говорящего (и лишь косвенным образом – на его способность к логическому выводу); подробнее об этой проблематике см. также Tatevosov 2003.

Из двух охарактеризованных выше основных противопоставлений, очевидным образом, противопоставление прямого и непрямого доступа оказывается иерархически (и типологически) более значимым. Непрямой доступ описывает очень широкий круг способов доступа к информации – собственно, всё то, что исключает прямое синхронное восприятие ситуации или участие в ней. Это может быть логический вывод на основе наблюдаемого результата, рассуждение, основанное на общих свойствах мира, а также пересказ свидетельств других лиц. Во многих языках эти разновидности непрямого доступа детализируются и грамматически противопоставляются (и в этом случае возможны специализированные показатели инферентива, презумптива, репортатива и под.), но, как кажется, в большинстве языков наблюдается иная стратегия, когда для выражения непрямого доступа к ситуации используется единый показатель с диффузным значением. Его базовая семантика сводится лишь к указанию на то, что говорящий не имел прямого доступа к ситуации, а то, каким именно образом он получил о ней сведения, в принципе может быть прояснено контекстом или прагматическими обстоятельствами. Именно такой нерасчлененный эвиденциальный показатель непрямого доступа с широкой (но внутренне единой) семантикой и был выделен Ж. Лазаром в 1957 г. под названием «медиатив» (франц. médiatif), и он же называется «индирективом» в тюркологических исследованиях, «non-confirmative» во многих работах по балканистике – и многочисленными другими способами; в Aikhenvald 2004b в значении, очень близком данному, используется термин «non-firsthand». Поскольку языков с таким типом эвиденциальных показателей, как уже было сказано, на карте мира большинство, количество терминов для их обозначения, возникших в разных традициях, часто независимо друг от друга, также велико. В русской традиции для такого нерасчлененного показателя непрямого доступа использовался яркий термин заглазность (особенно в работах по кавказоведению, ср. Кибрик 1977b для арчинского языка); в последнее время получил также распространение описательный термин «косвенная засвидетельствованность» (ср. Козинцева 1994 и 2007, Храковский 2007).

Показатели непрямого доступа широкой семантики в языках мира имеют, как правило, то общее свойство, что выражают значения не только чисто эвиденциального, но и модального типа. Иными словами, эвиденциальная семантика в них, как правило, не отделена от модальной семантики, а именно, семантики эпистемической оценки (или оценки степени достоверности высказывания). Прагматические основания для такой близости вполне понятны: информация, полученная говорящим не в результате непосредственного синхронного наблюдения за ситуацией, оценивается им как менее достоверная. Более осторожная формулировка предполагала бы здесь даже не понятие «недостоверности», а скорее понятие «эпистемической дистанции»: говорящий как бы снимает с себя ответственность за истинность сказанного, поскольку соответствующая информация не входит в его личную сферу и он не может, так сказать, выступить ее гарантом.

Следует заметить, что между значениями непрямой засвидетельствованности и эпистемической недостоверности (или даже эпистемической «дистанции») в общем случае нет абсолютно жесткой связи. Существуют такие эвиденциальные системы, в которых отсутствие личного доступа говорящего к информации отнюдь не свидетельствует о меньшей достоверности этой информации. Полезным критерием для оценки этой связи является проверка того, каким показателем в данном языке оформляются высказывания, принадлежащие к типу «общих истин» (т.е. достоверность которых безоговорочно признается данным социумом) или хорошо известных фактов (например, фактов прошлого данного социума), но тем не мене таких, которые говорящий не мог наблюдать лично. В языках с «медиативной» эвиденциальностью – но не только в них – часто оказывается, что употребление показателей непрямого доступа в таких случаях избегается (хотя в буквальном смысле говорящий не имеет прямого доступа к описываемым ситуациям), именно в силу нежелательной в данном случае побочной эпистемической нагрузки таких показателей. В частности, показателен анализ фактов болгарского языка с этой точки зрения в Guentchéva 1996 и Ницолова 2007; ср. также Friedman 2000 о других языках с подобными семантическими эффектами. С другой стороны, в языках с более сложными системами выражения эвиденциальности показатели прямого доступа часто оказываются лишены подобной эпистемической нагрузки: употребление «непрямых» эвиденциальных показателей не означает, что личная незасвидетельствованность ситуации каким-то образом сказывается на ее достоверности, и бесспорно истинные ситуации могут оформляться в том числе и этими показателями (например, для тибетских языков этот факт специально подчеркивается в Tournadre 1996). Ср. также наблюдение, приводимое в Mithun 1999: 185, о том, что в центральном юпик, в отличие от ряда других языков, именно показатель непрямого доступа может придавать высказыванию более достоверный характер по сравнению с показателем прямого доступа, в силу того, что в его семантике содержится отсылка не к субъективному личному, а к более надежному коллективному опыту (≈ ‘это я не сам придумал, это все знают’). Многочисленные факты такого рода обсуждаются и в Aikhenvald 2004b (где используется термин “epistemic extensions” применительно к этому аспекту семантики эвиденциальных показателей). Такими образом, в целом в языках мира утверждения, относящиеся к общим истинам (“common knowledge”), оформляются с помощью весьма разных стратегий: в редких случаях для них имеются специализированные показатели (как, например, в тибетских языках или в языках помо), в остальных случаях они могут быть отнесены либо к семантической зоне непрямого доступа (если она не несет дополнительного оттенка эпистемической недостоверности), либо – вопреки своей буквальной семантике – к семантической зоне прямого доступа.

Прежде чем мы перейдем к дальнейшему изложению, которое будет посвящено различным попыткам типологической классификации эвиденциальных значений, необходимо сделать еще несколько важных замечаний о том фрагменте семантической зоны эвиденциальности, который связан с прямым доступом говорящего к ситуации. Типологически существенный факт состоит в том, что внутри этой зоны обнаруживается достаточно большое число самостоятельных значений, которые в языках мира могут получать специализированное грамматическое оформление; иными словами, степень дробности членения этой зоны в универсальном грамматическом пространстве может быть достаточно велика.

Наиболее обычно деление показателей, относящихся к зоне прямого доступа, на показатели визуальной и невизуальной засвидетельствованности. Первые обозначают, что говорящий непосредственно наблюдал соответствующую ситуацию зрительно, тогда как вторые – что говорящий непосредственно воспринимал синхронную ситуацию не зрением, а каким-то иным способом (на слух, по запаху, на ощупь и т.п.). Реже встречается более детальное противопоставление внутри визуальных показателей в зависимости от того, наблюдал ли говорящий ситуацию издалека или находился в непосредственной близости / в контакте с участниками ситуации: иногда визуальные показатели относятся и к тому, что говорящий видел во сне, хотя в ряде языков для этого используются показатели непрямого доступа (ср. сноску 157). С другой стороны, надежные свидетельства того, что в языках мира имеется последовательное грамматическое противопоставление различных видов сенсорного невизуального восприятия – скажем, слухового и тактильного – как кажется, в имеющихся работах по типологии эвиденциальности отсутствуют (ср. данные в Aikhenvald 2004b: 63-64); термин «аудитив», используемый в описании эвиденциальных систем некоторых языков (например, самодийских) в этом смысле оказывается неудачным, так как его внутренняя форма вводит в заблуждение. В действительности, самодийские аудитивные формы равным образом описывают как слуховое, так и иное незрительное восприятие ситуации говорящим (например, тактильное или по запаху); подробнее см., например, Ильина 2002, Буркова 2004, Гусев 2007, Люблинская & Мальчуков 2007.

Известно, однако, другое важное противопоставление внутри группы невизуальных показателей: это противопоставление сенсорных показателей (апеллирующих ко всем чувствам, не являющимся зрением) и так называемых эндофорических (данный термин, предложенный в свое время Клодом Ажежем, использовался для описания эвиденциальных систем, например, в работе Tournadre 1996). Эндофорические показатели употребляются, когда говорящий описывает свое собственное ментальное, эмоциональное или физиологическое состояние: эти ситуация не могут восприниматься никаким из «внешних» пяти чувств, а могут быть доступны на основе внутренних ощущений, что является, безусловно, особым типом прямого доступа. Соответственно, в языках с системой эндофорических показателей выражения типа ‘я голоден’ и ‘ты голоден’ будут иметь разное грамматическое оформление: первое будет оформлено особым эндофорическим показателем (говорящий «знает» о своих физиологических ощущениях, потому что он сам их «испытывает», хотя и не воспринимает их зрением, слухом и т.п.), отличным, например, от показателя прямого визуального или прямого сенсорного доступа, тогда как второе – одним из показателей непрямого доступа, в зависимости от конкретной эвиденциальной системы. Действительно, о физиологическом состоянии другого лица говорящий не может иметь таких же достоверных знаний, как о своем собственном состоянии, он может только предполагать о нем на основании каких-то косвенных признаков. Специализированное выражение эндофорической эвиденциальности характерно прежде всего для тибетских языков, а также других языков Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, в которых имеется грамматикализованная эвиденциальность.

Однако, помимо визуальных и невизуальных показателей, в число показателей прямого доступа, известных в языках мира, включается и еще один, гораздо более редкий тип. Это так называемые «партиципантные» показатели (известные, у разных авторов, под терминами participatory, performative, personal agency, constative, и др.). Они употребляются в тех случаях, когда говорящий является сам участником той ситуации, о которой он сообщает: тем самым, ему известно о ситуации не потому, что он ее наблюдал или воспринимал как-то иначе, а потому, что он был в эту ситуацию непосредственно вовлечен. Партиципантные эвиденциальные показатели, не совпадающие с визуальными и сенсорными, встречаются по крайней мере в языках помо (Oswalt 1986, Mithun 1999: 181), а также в оксапмин и ряде других трансновогвинейских языков (Loughnane 2007). Партиципантное значение является близким к эндофорическому, но, насколько можно судить из имеющихся описаний, оно возникает скорее у предикатов активной деятельности, а не внутреннего состояния субъекта; вместе с тем, эти два типа показателей прямого доступа можно считать разными реализациями одной и той же стратегии получения сведений о ситуации, связанной не с наблюдением за этой ситуацией, а с непосредственным участием в ней.
В существующей литературе было предложено довольно много классификаций эвиденциальных значений, возможных в языках мира, но наиболее известны две из них (в ряде отношений сходные друг с другом). Первая принадлежит Т. Уиллету (Willett 1988) и является в основном обобщением эмпирических данных, представленным в сборнике Chafe & Nichols (eds.) 1986. Т. Уиллет различает три основных типа эвиденциальных значений: прямые (подразделяемые на визуальные, аудитивные и прочие сенсорные), непрямые инференциальные (основанные на рассуждениях говорящего) и непрямые репортативные (основанные на передаче чужих слов, среди которых различаются показатели разной степени цитации и показатели, предполагающие неспецифицированный источник информации, например, фольклорный текст). В несколько упрощенном виде схема Т. Уиллета выглядит так, как показано на рис. 1:


  • Direct / Attested:

    • visual

    • auditory

    • other sensory

  • Indirect / Inferring:

    • results

    • reasoning

  • Indirect / Reported:

    • second-hand / third-hand / folklore

Рис. 1. Классификация, предложенная в работе Willett 1988


Самые базовые типы релевантных противопоставлений внутри семантической зоны эвиденциальности обозначены Т. Уиллетом вполне адекватно, но их внутреннее подразделение кажется недостаточно проработанным. Наиболее спорным пунктом этой классификации является выделение в ряду сенсорных невизуальных значений специализированного аудитива, типологическая обоснованность которого скорее не доказана (подробнее см. выше, 2.1); можно также отметить несколько слишком дробную разработку репортативной зоны: универсальность ряда значений, выделенных Т. Уиллетом, и в этом случае требует более основательной аргументации. В то же время, рад важных эвиденциальных значений, обсуждавшихся в предыдущем разделе, в этой классификации отсутствует.

Другая распространенная типологическая классификация эвиденциальных значений предложена в Aikhenvald 2004b и в схематизированном виде может быть представлена так, как показано на рис. 2:




  • Visual (direct / firsthand)

  • Sensory



  • Inference (inferred / non-firsthand)

  • Assumption




  • Hearsay (reported / non-firsthand)

  • Quotative

Рис. 2. Классификация, предложенная в работе Aikhenvald 2004b


В классификации А. Ю. Айхенвальд также выделяется три крупных базовых группы эвиденциальных показателей, сходных с группами Т. Уиллета (т.е. значения прямого доступа и значения непрямого доступа, которые, в свою очередь, распадаются на инферентивные и репортативные). Основные типы, выделенные А. Ю. Айхенвальд, лучше соотносятся с известной на сегодняшний день типологической реальностью; ряд типологически сомнительных (или, по крайней мере, недостаточно хорошо засвидетельствованных) значений, фигурировавших в более ранних классификациях, из данной классификации устранены. Представляется обоснованным и внутреннее деление подгрупп эвиденциальных значений: безусловно релевантным для типологии эвиденциальности является противопоставление визуальных и сенсорных типов прямого доступа, инферентивного и презумптивного (assumption) типов непрямого доступа, а также подразделение репортативных значений на апеллирующие к высказыванию конкретного человека (“quotatives”) и к высказыванию, автор которого неизвестен или не важен (“hearsay”: слухи, предания, общеизвестные мнения и т.п.)116. Данная номенклатура лучше отражает типологическую реальность, чем предложенное Т. Уиллетом различение информации, полученной «из вторых» и «из третьих» рук, а также «фольклорной»: хотя, например, в некоторых языках Южной Америки и отмечались стратегии, различающие степень отдаленности источника информации от говорящего (ср. Aikhenvald 2004b: 178-179), их место в системе грамматических средств выражения эвиденциальности представляется достаточно маргинальным.

Классификация А. Ю. Айхенвальд могла бы быть дополнена только некоторыми подтипами, которые не упоминаются ею среди основных эвиденциальных значений (хотя прямые или косвенные указания на существование таких значений в монографии А. Ю. Айхенвальд, вообще говоря, содержатся); это относится прежде всего к значением прямого доступа, в число которых следует включить партиципантные и эндофорические значения117. Особого обсуждения требует также значение «общеизвестной истины», которое в большинстве случаев оказывается выражено одним из двух типов эвиденциальных показателей: либо показателями прямого доступа, либо показателями репортативной группы. Таким образом, несколько модифицированная и дополненная классификация эвиденциальных значений, наиболее важных для типологического описания языков, могла бы выглядеть так, как показано на рис. 3 (курсивом выделены значения, отсутствующие или недостаточно интегрированные в общую схему у Т. Уиллета и А. Ю. Айхенвальд; в квадратных скобках приводятся наиболее распространенные терминологические варианты). Следует также обратить внимание на предлагаемое нами противопоставление эвиденциальных значений «верхнего» (с различием прямого/непрямого и личного/неличного доступа) и «нижнего» уровней.




  • Прямой / личный доступ [= Attested, Witnessed, Firsthand, Confirmative]

    • Партиципантные / эндофорические; <Общее знание>

    • Визуальные (с подтипами)

    • Не-визуальные [= сенсорные]

  • Непрямой / личный доступ

    • Инферентивные (основанные на наблюдаемых результатах)

    • Презумптивные (основанные на общих рассуждениях); <Общее знание>

  • Непрямой / неличный доступ [= Secondhand]

    • Репортативные (с подтипами)

Рис. 3. Модифицированная классификация эвиденциальных значений


Таким образом, наиболее сбалансированная на сегодняшний день классификация эвиденциальных значений в языках мира могла бы исходить из того, что все эвиденциальные значения делятся на три больших класса, полученные пересечением двух частично независимых бинарных признаков – прямого / непрямого и личного / неличного доступа к информации (см. схему 1). Это, соответственно, значения прямого личного доступа («прямая засвидетельствованность»), непрямого личного доступа и непрямого неличного доступа (две последние группы объединяются под рубрикой «косвенная засвидетельствованность», она же «заглазность», «медиативность», «неконфирмативность» и др.). Среди значений группы прямой засвидетельствованности выделяются, с одной стороны, партиципантные и эндофорические значения, которые характеризуют факт личного участия говорящего в данной ситуации (в случае эндофорических значений – в качестве экспериенцера), а с другой стороны, значения, которые характеризуют факт личного восприятия говорящим данной ситуации; если тип восприятия ситуации оказывается грамматически существен, то далее могут противопоставляться визуальные и невизуальные (сенсорные) показатели прямого доступа. Среди значений группы непрямой личной засвидетельствованности выделяются прежде всего инферентивные значения, описывающие утверждения о ситуации на основании того, что говорящий интерпретирует как ее наблюдаемый результат, и презумптивные значения, описывающие утверждения о ситуации на основании известных говорящему причинно-следственных связей в мире. Как уже говорилось выше, утверждения, относящиеся к разряду общих истин, в языках с грамматикализованной эвиденциальностью могут оформляться различным образом: если они не требуют специализированных показателей, то они оформляются либо показателями прямого доступа, либо презумптивными показателями (если те не несут дополнительной эпистемической нагрузки неполной достоверности сообщаемого). Наконец, репортативные значения группы неличной (и, следовательно, непрямой) засвидетельствованности описывают различные варианты доступа к ситуации на основании чужих слов; внутри этой группы могут различаться показатели, указывающие на конкретный, известный говорящему источник информации, на неизвестный источник информации, и т.п.

4.3. Типы эвиденциальных систем в языках мира


Выше была кратко охарактеризована семантическая зона эвиденциальности в целом, т.е. то семантическое пространство, относящееся к типу доступа к ситуации, из которого языки мира черпают грамматикализованные показатели эвиденциальности глагола. Теперь нам надлежит ответить на другой вопрос, не менее важный для грамматической типологии: а именно, каким образом различные грамматические показатели эвиденциальности в языках мира могут быть организованы в рамках глагольных систем. Вопрос этот распадается на два: во-первых, следует указать, каким образом могут быть устроены собственно системы специализированных эвиденциальных грамматических показателей глагола («типология эвиденциальных систем»); во-вторых, следует указать, каким образом глагольные грамматические показатели эвиденциальности могут встраиваться в грамматическую систему глагольных показателей в целом («место эвиденциальных показателей в глагольной системе»).

Грамматическая типология до недавнего времени мало интересовалась как тем, так и другим вопросом. Как мы уже многократно отмечали, это связано с тем хорошо известным фактом, что современная грамматическая типология начинала развиваться преимущественно как типология универсальных грамматических значений (cross-linguistic gram types, если использовать терминологию Байби и Даля) и практически не уделяла внимания тому, как универсальные грамматические значения сосуществуют друг с другом в рамках конкретно-языковых глагольных систем. Большинство исследователей, занимавшихся грамматической типологией, в той или иной степени разделяли «антиструктуралистскую» идеологию (наиболее характерным представителем этого направления, по-видимому, следует считать Джоан Байби), и вопрос о внутриязыковом взаимодействии грамматических зна­чений должен был казаться этим исследователям слишком «структуралистским» и в конечном счете второстепенным. Между тем, для понимания как чисто дескриптивных, так и многих других аспектов функционирования грамматических показателей их место в системе языка (равно как и типология таких систем в целом) представляется очень важным фактором, и не случайно создание типологии грамматических систем в последние годы начинает осознаваться как одна из наиболее важных задач грамматической типологии в целом – наряду, конечно, с описанием состава и структуры универсального грамматического набора, т.е. той совокупности значений, которые в принципе могут быть грамматикализованы в естественных языках.

Применительно к эвиденциальным показателям более или менее последовательную постановку вопроса о типологизации эвиденциальных систем мы находим только в монографии А. Ю. Айхенвальд 2004 года, где этой проблеме посвящен целый ряд самостоятельных разделов. В восстановлении данной темы в правах заключается бесспорная заслуга А. Ю. Айхенвальд и одно из наиболее явных достоинств ее пионерского исследования, хотя сама предложенная в этой работе типология является, как можно полагать, не единственно возможной.

Основной (и практически единственный) принцип, положенный в основу классификации эвиденциальных систем в Aikhenvald 2004b, очень прост: это количество граммем категории эвиденциальности, формально различаемых в данном языке. Соответственно, А. Ю. Айхенвальд выделяет «системы с двумя возможностями» (простейший случай), «системы с тремя возможностями», «системы с четырьмя возможностями» и более сложные системы (последние являются весьма редкими, и часто данные по таким системам нуждаются в дополнительной проверке). Внутри каждой из систем могут выделяться подтипы на основании того, какие именно из граммем эвиденциальности в них формально различаются.

Возражение, которое можно выдвинуть против такого подхода к классификации эвиденциальных систем, также, в общем, лежит на поверхности: этот принцип, при всей его внешней наглядности и простоте, слишком механистичен и ведет к тому, что в один и тот же класс с «арифметически» совпадающим числом граммем эвиденциальности попадают совершенно по-разному устроенные системы. Поэтому нам кажется целесообразным предложить несколько более сложно устроенную классификацию эвиденциальных систем, в которой, наряду с количеством эвиденциальных граммем, будет в той же степени учитываться и тип эвиденциальной семантики, выражаемый в каждой системе.

Прежде всего, мы предлагаем исходить из различия «базовых» эвиденциальных систем и тем или иным образом преобразованных их вариантов. Как представляется, к базовым эвиденциальным системам следует отнести тернарные системы, в которых представлены все три вида типологически релевантных граммем эвиденциальности, т.е. системы, в которых противопоставлены показатель прямого доступа, показатель непрямого личного доступа (инферентив) и показатель неличного доступа (репортатив). Таким образом, базовая система является в некотором смысле прототипической реализацией обобщенного типологического представления об эвиденциальности в наиболее сбалансированном и «симметричном» виде. Базовые тернарные системы при этом не относятся к числу самых распространенных, но в языках мира они достаточно хорошо представлены – примером может служить система языка кечуа, а также ряд других (более подробный обзор см. в Aikhenvald 2004b: 43-46). Согласно описанию в Wiemer 2006 и Вимер 2007, к такой системе можно отнести и современную литовскую, если считать, что в стандартном письменном литовском выделяются две различные стратегии маркирования эвиденциальности: репортативность передается конструкциями с действительными причастиями (типа ji dar neperskaičiusi laiško ‘говорят, она еще не прочитала письмо’, букв. ‘она еще не-прочитавшая письма’), а инферентивность – особыми конструкциями с несогласуемыми страдательными причастиями «среднего рода» (типа čia vaiko miegota ‘похоже, здесь спал ребенок’, букв. ‘здесь ребенка спано’)118; системы, представленные в большинстве литовских диалектов, скорее всего, следует трактовать как бинарные.

Прочие типы эвиденциальных систем могут рассматриваться либо как своего рода редукция базовой системы, либо, напротив, как ее расширение. К системам редуцированного типа относятся, естественно, бинарные эвиденциальные системы, которые вообще, по-видимому, являются самыми распространенными на лингвистической карте мира. Наиболее обычным типом бинарной системы является при этом система с одним обобщенным эвиденциальным показателем «медиативного» типа (т.е. обозначающим все виды непрямого доступа к ситуации), которому может быть противопоставлен показатель прямого доступа или же немаркированная форма (четко разграничить эти два случая бывает трудно; см. обсуждение этой проблемы в Aikhenvald 2004b: 39-41). Встречаются и такие бинарные системы, у которых маркированным элементом является только репортативный показатель (к таковым, в частности, относятся латышская и эстонская системы, не имеющие грамматического выражения инферентивности). В этом последнем случае «редукция» базовой системы осуществляется не за счет появления полисемичного показателя широкой семантики, а за счет того, что одно из базовых эвиденциальных значений просто не выражается грамматическими средствами.

С другой стороны, всякую эвиденциальную систему с дополнительными противопоставлениями сверх инферентивного и репортативного следует относить к системам расширенного типа. Как мы видели, в языках мира существует достаточно обширный инвентарь таких дополнительных эвиденциальных значений: они могут присутствовать и в зоне прямого доступа (партиципантные или визуальные vs. сенсорные), и в зонах непрямого доступа (инферентивные vs. презумптивные или разные типы репортативных показателей); возможна и более тонкая дополнительная дифференциация эвиденциальных показателей – некоторые такие случаи обсуждались выше.

Как представляется, наблюдаемое разнообразие эвиденциальных систем в основном покрывается предложенной таксономией, состоящей из базового тернарного типа, редуцированного бинарного и расширенного типа с более чем тремя граммемами эвиденциальности. Однако здесь необходимо еще одно уточнение. Редуцированный характер эвиденциальной системы, вообще говоря, не всегда означает, что эта система бинарна. В некоторых (достаточно редких) случаях мы имеем дело с такой системой, в которой представлено более двух граммем эвиденциальности, однако базовое противопоставление прямой засвидетельствованности, инферентивности и репортативности, тем не менее, отсутствует. Такой эффект может возникать, если, например, в системе имеется два различных репортативных показателя, но отсутствует инферентивный. Формально такая система должна быть отнесена к тернарным (как это и делается, в частности, в монографии А. Ю. Айхенвальд), однако между такими системами и базовыми тернарными существует значительное семантическое различие. Поэтому целесообразно рассматривать такие системы как разновидность бинарных, к которым они типологически ближе, и в этом случае говорить о модифицированных бинарных системах. Тем самым, предлагаемая нами классификация основана не столько на простом количестве эвиденциальных граммем, сколько на выражаемых ими семантических противопоставлениях. Схематически эту классификацию можно изобразить так, как показано на рис. 4.


  • Тернарные системы («базовые»):

    • прямая засвидетельствованность / инферентив / репоратив [тип кечуа]

  • Бинарные системы («генерализованные»):

    • медиативный показатель широкой семантики [балканский тип] или репортативный показатель

    • NB: Модифицированные бинарные системы (например, с двумя показателями медиативного типа) vs. «настоящие» тернарные или сложные систсемы

  • Сложные системы («расширенные»):

    • с более детальными различиями или дополнительными параметрами, как например, эндофорические, партиципантные, презумптивные показатели, показатели «общих истин», и т.п.

Рис. 4. Типы эвиденциальных систем


Что касается проблемы места эвиденциальных показателей в глагольных системах, то эта проблема в настоящее время изучена в меньшей степени, и мы можем сказать о ней немногое (полезные дополнительные данные приводятся в Aikhenvald 2004b). С одной стороны, степень центральности эвиденциальных показателей в глагольной системе может быть различной. Известны глагольные системы (например, ряда языков Северной и Южной Америки), в которых эвиденциальность является центральной (если не единственной) грамматической категорией глагола, выражению которой так или иначе подчинены все остальные глагольные категории. В других случаях эвиденциальность оказывается одной из равноправных (и независимо выражаемых) глагольных категорий, наряду с аспектом, наклонением и т.п. С другой стороны, эвиденциальность часто существует в глагольной системе, так сказать, на периферии некоторой другой категории и может анализироваться как особое значение или тип употребления этой категории. Такие случаи «несобственного» выражения эвиденциальности были удачно названы в Aikhenvald 2004b «эвиденциальными стратегиями», хотя, разумеется, в существующих описаниях не всегда легко провести границу между эвиденциальной стратегией и полноценной граммемой эвиденциальности. Одной из наиболее известных эвиденциальных стратегий является использование в эвиденциальной функции форм перфекта (как этимологически восходящих к перфекту, так и сохраняющих синхронные перфектные употребления); наиболее типично использование таких «перфектоидных» форм в бинарных системах «балканского типа» с широким медиативным показателем. При перфектной стратегии выражения эвиденциальности это противопоставление обычно реализуется только в формах прошедшего времени глагола (перфектоидная эвиденциальная система может со временем эволюционировать в полноценную эвиденциальную систему, но такая эволюция предполагает значительную перестройку всей глагольной парадигмы). О перфектоидных эвиденциальных системах существует большая литература; см. в особенности сборники Guentchéva (ed.) 1996 и Johanson & Utas (eds.) 2000, а также статьи Ta­tevosov 2001 и 2003.

Существует также тенденция использовать для выражения эвиденциальности конструкции с нефинитными формами глагола (причастиями, деепричастиями и инфинитивами), которые в начальных стадиях обычно имеют слабо грамматикализованный статус и лишь постепенно «втягиваются» в глагольную систему (подробнее см., например, Wälchli 2000, где дается обзор материала балтийских языков).


4.4. Эвиденциальность и другие глагольные категории


В настоящем разделе мы кратко рассмотрим проблемы взаимодействия эвиденциальности с двумя глагольными категориями – лицом и модальностью. Оба типа взаимодействия носят наиболее нетривиальный характер, что часто отмечалось в типологической литературе (хотя интерпретация этих данных достаточно сильно различалась у разных авторов). Ниже мы дадим лишь краткий обзор известных фактов.



  • Эвиденциальность и лицо

Парадоксальной комбинацией граммем является эвиденциальная форма глагола первого лица ед. числа, т.е. форма, обозначающая ситуацию, субъектом которой является говорящий. Парадоксальным в этом случае является как употребление показателей непрямого доступа, так и показателей прямого доступа (исключая, конечно, партиципантные и эндофорические, специально предназначенные именно для таких ситуаций). Действительно, если говорящий является субъектом ситуации, то к данной ситуации у говорящего в нормальном случае не может быть непрямого доступа; с другой стороны, многие показатели прямого доступа – прежде всего, предполагающие прямое наблюдение за происходящим – в такой ситуации ничуть не более естественны. Исходя из этого, можно было бы ожидать, что формы первого лица во многих языках вообще не должны сочетаться с показателями эвиденциальности. Тем не менее, в большинстве из них такие формы имеются и достаточно активно употребляются, однако описанный выше парадокс преодолевается тем, что данные формы приобретают целый ряд дополнительных семантических особенностей. Такие особенности в Aikhenvald 2004b: 237 удачно названы «эффектом первого лица» (‘first person effect’). В сочетании с различными показателями непрямого доступа формы первого лица, как правило, приобретают значение неконтролируемого или ненамеренного действия (говорящий не помнит, что он делал, действовал во сне, в состоянии опьянения и т.п.) – тем самым, субъект ситуации как бы раздваивается (на «бессознательно» и «сознательно» действующую фигуру) и смотрит на свои предшествующие «бессознательные» действия со стороны, как не участвовавший в них наблюдатель119. Важной семантической составляющей таких форм является то, что для говорящего (а в некоторых языках – и для адресата, см. Aikhenvald 2004b: 239) информация о его действиях оказывается новой и зачастую неожиданной: в этом проявляется адмиративное значение эвиденциальных форм, речь о котором пойдет в следующем разделе.

К семантическим эффектам первого лица примыкает и так называемое «обобщенное vs. раздельное маркирование лица» (англ. “conjunct / disjunct marking”) – связанное, строго говоря, не столько с грамматическим выражением эвиденциальности, сколько с выражением лица локутора. Под этим термином имеется в виду стратегия (свойственная, в частности, языкам барбакоа, тибето-бирманским и ряду других), при которой в глагольных словоформах противопоставляются два показателя лица – один показатель используется для оформления высказываний с субъектом первого лица (или второго лица в вопросах), а другой – для оформления высказываний с субъектом не-первого лица; вместе с тем, последний показатель может оформлять и высказывания от первого лица, но в этом случае он передает уже знакомый нам эффект неконтролируемого или ненамеренного действия (см. подробнее Curnow 2002 и 2003, а также обзор в Aikhenvald 2004b: 123-130), при котором говорящий оказывается в роли постороннего наблюдателя за самим собой.

Проблема семантических «эффектов первого лица» в контексте эвиденциальных показателей рассматривалась в ряде специальных исследований; помимо обобщающих наблюдений, содержащихся в Aikhenvald 2004b: 219-239, укажем также работы Guentchéva et al. 1994, Майсак & Татевосов 2000, Curnow 2003, Ницолова 2006.


  • Эвиденциальность и модальность

Проблема соотношения эвиденциальности и модальности является, по всей вероятности, одной из самых сложных среди всего комплекса теоретических проблем, связанных с описанием категории эвиденциальности. Не случайно по этому вопросу в литературе высказывались все возможные точки зрения – от полярных (эвиденциальность является разновидностью модальности; эвиденциальность и модальность не имеют ничего общего) до компромиссных (эвиденциальность и модальность являются различными категориями, но содержат существенные семантические пересечения).

Можно полагать, что особая сложность данной проблемы возникает в силу того, что, говоря как о модальности, так и об эвиденциальности, разные авторы имели в виду разную совокупность фактов (хотя, конечно, часто речь шла и о разной интерпретации одних и тех же фактов). Эвиденциальность в целом имеет очень различную семантическую природу (особенно если рассматривать не показатели эвиденциальности сами по себе, а конкретные глагольные системы, в составе которых они функционируют), и не так просто исследователю, хорошо знакомому лишь с одним типом эвиденциальных систем, сформулировать общее утверждение, которое одинаково хорошо соответствовало бы всем наблюдаемых типам, а не преимущественно какому-то одному из них.

Не претендуя, разумеется, на окончательное решение данного вопроса, изложим нашу точку зрения на эту запутанную проблему.

В лингвистике, как читатель помнит из § 2, существует довольно много конкурирующих пониманий того, что такое модальность и где проходят границы этой семантической зоны. Как мы уже отмечали, узкое понимание модальности включает в эту сферу прежде всего выражение возможности и необходимости (в том числе и эпистемической, т.е. оценки вероятности события); более широкое понимание включает также волеизъявление и все остальные виды оценки и вообще выражение субъективной позиции говорящего. Именно на базе волитивной модальности возникают такие грамматические категории глагола, как оптатив и императив (в его различных видах). Тем самым, необходимость, возможность, эпистемическая оценка (и другие виды оценок), а также желание законным образом входят в семантическую зону модальности. Включение в эту зону других семантических компонентов более спорно и должно специально аргументироваться.

Оценивая с этой точки зрения семантику эвиденциальности во всем ее типологическом разнообразии, никак нельзя согласиться с тем, что эвиденциальность является подклассом модальных значений, т.е. входит целиком в семантическую зону модальности. Такая трактовка эвиденциальности была в наибольшей степени характерна для начальных этапов изучения этой категории и, скорее всего, отражает недостаточное знакомство со всеми ее проявлениями в языках мира120. Эвиденциальность в целом – как указание на тип доступа к ситуации (или как источник информации для утверждения о ситуации) – не только не является по своей природе модальным значением в прототипическом смысле, но, по всей вероятности, не является модальным значением вообще ни в каком разумном понимании термина «модальность», даже самом расширенном.

Однако на этом еще рано ставить точку, так как проблема всё же не так проста и однозначна. Несмотря на то, что эвиденциальность и модальность, бесспорно, являются разными – даже абсолютно разными – категориями, трудно согласиться и с радикальным утверждением, так сказать, с другого полюса – а именно, что эти категории вообще не имеют ничего общего друг с другом. Напротив, представляется гораздо более продуктивным такой подход, при котором между эвиденциальностью и модальностью обнаруживается большое число многообразных и сложных связей.

Одной из манифестаций этих связей является тот факт, что определенные значения внутри семантической зоны эвиденциальности обнаруживают модальную природу. К таковым прежде всего относятся презумптивные значения (из группы значений личного непрямого доступа; см. подробнее van der Auwera & Plungian 1998). Действительно, утверждение о том, что некоторая ситуация имеет или имела место в силу того, что существуют веские причины для этого, по сути является не чем иным, как утверждением о эпистемической необходимости этой ситуации: говорящий не располагает возможностью лично убедиться в том, что ситуация имеет место, но считает такую ситуацию высоковероятной в силу известных ему причинно-следственных связей. Различие между презумптивной эвиденциальностью и эпистемической необходимостью (если оно вообще существует) заключается скорее в незначительном смещении акцента с одного компонента этого значения на другой: рассматривая подобные значения как модальные, мы обращаем внимание на присущий им компонент (высоковероятной) оценки ситуации; рассматривая их как эвиденциальные, мы обращаем внимание на присущий им компонент апелляции к логическому выводу как источнику информации о ситуации. Таким образом, показатели презумптивной эвиденциальности – единственные эвиденциальные показатели с жестко встроенным модальным компонентом и, точно так же, единственные модальные показатели с жестко встроенным эвиденциальным компонентом. Конечно, в языке, где отсутствуют другие показатели эвиденциальности, показатели эпистемической необходимости также не воспринимаются как эвиденциальные – заложенный в них эвиденциальный фрагмент оказывается в тени как естественное прагматическое следствие этого типа эпистемической модальности. Наличие показателей эпистемической необходимости поэтому само по себе не может быть свидетельством наличия в языке системы грамматического выражения эвиденциальности. Но объективное пересечение модальной и эвиденциальной семантики у показателей такого рода всегда имеется.

Существуют, однако, и факты другого рода, может быть, даже более интересные для грамматической типологии. К ним относится появление у многих эвиденциальных показателей в языках мира вторичных модальных значений, а также появление вторичных эвиденциальных значений у модальных показателей. Такие значения являются – по крайней мере, на начальных этапах их существования в языке – производными и вторичными, и в этом смысле можно, вслед за А. Ю. Айхенвальд, говорить о различных «эвиденциальных стратегиях» использования модальных показателей; но точно так же можно говорить и о «модальных стратегиях» использования эвиденциальных показателей.

Обе данных стратегии не являются универсальными, однако каждая из них достаточно частотна и уже в силу этого обстоятельства связь между эвиденциальностью и модальностью следует считать глубокой и неслучайной.

Об одной из наиболее распространенных модальных стратегий использования эвиденциальных показателей (т.е. о возникновении у эвиденциальных показателей вторичных модальных значений) мы уже говорили выше (см. раздел 4.2). Она, напомним, состоит в том, что показателям непрямого доступа приписывается значение эпистемической недостоверности либо, в более мягком варианте, значение «эпистемической дистанции» – т.е. снятия с говорящего ответственности за истинность сказанного. Подобные модальные стратегии характерны для подавляющего большинства бинарных эвиденциальных систем с обобщенными показателями медиативного типа; так как такие системы были хорошо известны исследователям уже на самых ранних этапах изучения эвиденциальности, это объясняет многие ранние трактовки эвиденциальности как преимущественно модальной категории. Однако мы видели, что такая связь возникает не всегда, и модальные стратегии описанного типа могут полностью отсутствовать в эвиденциальных системах иной природы (в особенности, в сложных эвиденциальных системах, где с показателями прямого доступа уже не обязательно коррелирует значение эпистемической достоверности).

Другим распространенным типом модальной стратегии является появление у эвиденциальных показателей так называемого адмиративного (или миративного) значения; последний термин, предложенный С. Делан­си, более новый, но в типологических работах он оказался более предпочтительным. Данное значение само по себе является бесспорно модальным, так как выражает одну из разновидностей эпистемической оценки, а именно, противоречие ожиданиям говорящего (ср. раздел 2.2) или, в других терминах, неготовность говорящего воспринять наблюдаемую им ситуацию121. Миративность не указывает на источник информации о ситуации; более того, миративная ситуация, как правило, доступна непосредственному наблюдению говорящего – и всё же, несмотря на этот факт, миративность может в большом числе языков выражаться с помощью эвиденциальных показателей непрямого доступа. Это создает нетривиальную описательную и теоретическую проблему. Лингвисты, настаивающие на строгом разграничении миративных и эвиденциальных значений в силу их различной семантической природы, как правило, оказываются не в состоянии объяснить, почему эти значения регулярно выражаются одним и тем же показателем; с другой стороны, лингвисты, настаивающие на включении миративности в число эвиденциальных значений, как правило, оказываются не в состоянии сформулировать типологически корректное и эффективное определение эвиденциальности, так как семантически миративность очевидным образом слишком далека от эвиденциального прототипа. С нашей точки зрения (ср. также Plungian 2001b), связь между миративностью и эвиденциальностью не прямая, а опосредованная: миративный эффект возникает, как правило, в бинарных эвиденциальных системах, где показатели непрямого доступа уже имеют сильную модальную окраску. Значение неожиданности, скорее всего, возникает как дальнейшее развитие значения эпистемической недостоверности, а не непосредственно из эвиденциальных значений; но существенно, что все эти значения входят в единый медиативный кластер в языках с эвиденциальностью «балканского типа». Более подробное обсуждение проблемы миративности читатель может найти в работах DeLancey 1997 и 2001, Lazard 1999 и 2000, Friedman 2005 и др.

Важно, таким образом, отметить, что модальные стратегии различного типа наиболее характерны именно для бинарных систем, в которых немаркированной форме глагола или форме со значением прямого доступа противопоставлена форма с широким спектром как собственно эвиденциальных (относящихся к непрямому доступу), так и модальных значений эпистемической дистанции / эпистемической недостоверности и миративности. Именно этот семантический кластер принято называть медиативным (если использовать «иранистическую» терминологию Ж. Лазара), неконфирмативным (если использовать «балканистическую« терминологию В. Фридмана) или индирективным (если использовать «тюркологическую» терминологию Л. Юхансона).

Внимания заслуживает, однако, и в некотором смысле противоположная тенденция – а именно, использование модальных показателей для выражения вторичных эвиденциальных значений, т.е. эвиденциальные стратегии с участием модальных выражений. Факты такого рода также хорошо известны, поскольку широко представлены, в частности, в романских и германских языках. Напомним лишь некоторые из них. В примере (2) иллюстрируется использование английского модального глагола необходимости в инферентивном контексте; в характерном для языка современной прессы примере (3) – немецкого модального глагола необходимости в репортативном контексте. Достаточно точным эквивалентом примеру (3) во французском языке было бы использование формы кондиционалиса (…aurait tué…), одним из базовых значений которого также является модальное, однако связанное скорее с эпистемической возможностью (гипотетическим следствием) и оптативностью; сходные стратегии совмещения значений эпистемической гипотезы и репортативности имеются и в других романских языках (см. подробнее, например, Mortelmans 2000 и Pietrandrea 2005).
(2) инферентивное употребление показателя необходимости:

англ. A dog must have run here ‘здесь, должно быть, пробежала собака’


(3) репортативное употребление показателя необходимости:

нем. Eine Schülerin aus Thüringen soll den Lebensgefährten ihrer Mutter erschlagen haben (из газет) ‘школьница из Тюрингии, как сообщают, убила сожителя своей матери’ (букв. ≈ ‘должно быть, убила’)


Таким образом, подводя итог сказанному, можно заключить следующее. Эвиденциальность и модальность являются двумя различными, но тесно связанными как синхронно, так и диахронически семантическими зонами; при этом имеется и небольшой участок семантического пространства (презумптивная эвиденциальность – эпистемическая необходимость), в которой эти две зоны пересекаются. Существенно, что в общем случае на вопрос о связи эвиденциальности и модальности нельзя дать единого ответа; более точный ответ о природе этой связи зависит от конкретной эвиденциальной системы. В этом плане может быть полезно противопоставление «модализованных» и «немодализованных» эвиденциальных систем, введенное в Plungian 2001b (ср. также Ницолова 2007). Именно в модализованных системах показатели непрямого доступа получают вторичные значения эпистемической дистанции и производные от них миративные значения; в немодализованных системах такой жесткой связи нет. К модализованным относятся, главным образом, бинарные эвиденциальные системы «балканского типа» (представленные также в Центральной и Южной Азии, на Кавказе и др.) с маркированным медиативным показателем широкой модально-эвиденциальной семантики.

Завершая наш обзор проблем, связанных с грамматическим выражением эвиденциальности в глаголе, отметим несколько направлений исследований эвиденциальности, которые, на наш взгляд, нуждаются в первоочередном развитии. Это, во-первых, дальнейшие дескриптивные исследования тех эвиденциальных систем, функционирование которых еще недостаточно известно или плохо понятно (к таковым относятся в особенности системы, представленные в языках Южной Америки, Новой Гвинеи, Тропической Африки и Крайнего Севера); такие исследования, в частности, могут существенно обогатить универсальный набор параметров, используемый при классификации эвиденциальных значений. Мало изученным остается также использование эвиденциальности как составного элемента дискурсивных и прагматических механизмов (на что справедливо указывалось и в Aikhenvald 2004b). Наконец, взаимодействие показателей эвиденциальности с другими грамматическими показателями глагола в рамках универсальной типологии глагольных систем также нуждается в дальнейших исследованиях, для подготовки которых были сделаны лишь первые шаги.




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет