В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет27/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28
ые дома, но новыя избы / окна; род на письме различался даже у существительных pluralia tantum, т.е. надлежало писать, например, французскiе духи, но французскiя ножницы / чернила.

11 Особенно сильно эта тенденция проявляется в некоторых итальянских диалектах Западной Тосканы и др. областей, где существительным мужского рода, независимо от их этимологически исконного облика, приписывается показатель -o, а существительным женского рода – показатель -a. Так, литературному итальянскому il pesce ‘рыба’ в этих диалектах соответствует форма il pescio, нерегулярному литературному la mano ‘рука’ (с множ. числом le mani) – преобразованное la mana (с множ. числом le mane); ср. подробный анализ этих и других данных в Giannini 1994.

12 В латышской грамматической традиции это распределение иногда принято мотивировать тем, что плодовое дерево концептуализуется как «мать», а плоды – как его «сыновья» (но само слово koks ‘дерево’ при этом мужского рода!).

13  В данном типе прилагательных совпадающая с формой множественного числа женского рода.

14  В генеративном синтаксисе (в частности, в так наз. «теории управления и связывания» и в других сменивших ее впоследствии теориях) считается, что управление есть отношение между лексемой и синтаксической группой, а не между лексемой и словоформой. Поскольку нас интересуют морфологические аспекты выражения управления, от этой проблемы мы можем позволить себе отвлечься: в подавляющем большинстве разбираемых примеров словоформа может при желании рассматриваться как минимальная синтагма.

15  Важное отличие управления от согласования состоит в том, что падежная граммема управляемого существительного навязывается именно управляющей лексемой в целом, а не индивидуальной грамматической характеристикой какой-либо ее отдельной словоформы. Таким образом, у всех словоформ одной лексемы всегда единый тип управления (ср. изучал / изучает / изучили бы / изучать ... синтаксис-Ø), но при переходе от одной лексеме к другой тип управления может меняться (ср. изучение синтаксис-а). Если оказывается, что разные словоформы лексемы-контролера требуют разных падежей зависимой лексемы, то перед нами ситуация согласования (ср. пример согласования падежных граммем грузинских существительных с временем глагола, разбиравшийся в 1.1; см. также ниже замечание о согласуемых падежах, 2.5).

16  Другой категорией, имеющей такую функцию, является, как можно видеть, наклонение глагола; тем самым, падеж противопоставляется наклонению как именная синтаксическая категория – глагольной. Однако синтаксическая функция является у категории наклонения не единственной (и, по-видимому, не главной), поэтому более подробно оно будет рассмотрено в разделе о глагольной модальности (Гл. 7, § 2).

17  Но существуют и языки, в которых, напротив, местоимения имеют редуцированную падежную парадигму по сравнению с существительными: таковы, в частности, самодийские языки.

18  Сами термины падеж (калька с греч. ptosis; ср. лат. casus, букв. ‘падение’) и склонение (ср. лат. declinatio, букв. ‘отклонение’) концептуально связаны с античной парадигматической моделью морфологии, в рамках которой словоформа номинатива («прямого падежа») считалась исходной, а все остальные словоформы воспринимались как «отклонение» («отпадение») от нее.

19  Как уже отмечалось выше, иногда различают роль (собственно) пациенса, т.е. участника, состояние которого подвергается заметным изменениям в ходе воздействия (как в поцарапать стену, покрасить стул) и темы, т.е. участника, который подвергается некоторому неконтролируемому им воздействию, но состояние которого при этом существенно не меняется (как в трогать стену, переставить стул). Возможны и иные дополнительные различия в этой зоне.

20 Строго говоря, следовало бы различать собственно бенефактив («положительно затронутый участник», ср. поцеловать графине руку) и малефактив («отрицательно затронутый участник», ср. наступить графине на ногу), но термин «бенефактив» обычно используется как обобщающий для этого класса ролей.

21  Противопоставление «главных» (в наибольшей степени вовлеченных) и «периферийных» участников ситуации (вовлеченных в ситуацию более слабо), полезное для решения многих задач семантического, синтаксического и морфологического анализа, восходит в предложенному Р. О. Якобсоном делению падежей на «полные» (или «центральные») и «периферийные» (Якобсон 1936), которое было впоследствии так или иначе использовано разными лингвистами; к современному состоянию проблемы ср. Падучева 1998a и 2004.

22  Латинский термин accusativus (и его неточная русская калька винительный) восходят к греческому aitiatikē ptōsis, букв. ‘причинительный падеж’ (т.е. падеж, обозначающий объект воздействия).

23 Следует также иметь в виду, что в языках эргативная стратегия нередко сосуществует с аккузативной (или дуальной): выбор стратегии может зависеть от видо-временной формы глагола (как в грузинском или в некоторых индоарийских языках) или от грамматического класса имени (например, в ряде австралийских языков особая стратегия падежного маркирования характеризует личные местоимения). Это явление иногда называется «расщепленной эргативностью» (см. подробнее DeLancey 1981, Dixon 1994b, Lazard 1994).

24  Более подробное изложение ранних и современных работ на эту тему см. в обзоре Аркадьев 2008b; к сожалению, в этом обзоре несколько некритично интерпретируются мнения сторонников гипотезы неаккузативности по поводу ее ценности и почти не упоминаются работы, излагающие другие точки зрения – в том числе, например, важная монография Kuno & Takami 2004, где детально показана несостоятельность всех «диагностик» неаккузативности для английского языка.

25  У человека, не знакомого с тонкостями идеологии формальных синтаксических моделей, может возникнуть наивный вопрос: если этот актант на самом деле дополнение, почему он всё-таки в конечном счете оказывается «поверхностным» подлежащим? Для объяснения этой аномалии в свое время было придумано специальное «обобщение Бурцио», суть которого приблизительно в том, что единственный актант глагола не может кодироваться как дополнение, если «позиция подлежащего» свободна, и должен быть «повышен» в поверхностной структуре. О существовании таких русских глаголов, как тошнить или знобить, Бурцио, по всей вероятности, ничего не было известно. Впоследствии «обобщение Бурцио» подвергалось критике, на которую автор отвечал новыми статьями (см., в частности, сборник Reuland (ed.) 2000); позволим себе в данном очерке не входить в детали этой полемики.

26  Те из них, которые продолжают обращаться к русскому материалу, как правило, не свободны от фактических ошибок и неточностей; особенно показательна в этом плане статья Schoorlemmer 2004, автор которой полагает, что в русском языке существует глагол вызябывать (естественно, неаккузативный) и ряд других столь же удивительных глаголов.

27 В то же время, существуют языки, в которых различается несколько вокативных показателей – например, в зависимости от того, находится адресат в поле зрения говорящего или нет (как в языке валапай). Нередка также ситуация, когда специализированный вокатив в функции обращения сосуществует с каким-то другим падежом (чаще всего, номинативом) – собственно, так обстоит дело и в современном русском языке.

28  У истока этих исследований – деятельность семинара по применению математических методов в лингвистике, работавшего в Московском университете в конце 1950-х гг. под руководством А. Н. Колмогорова. Одной из первых проблем, предложенных участникам семинара, была проблема определения количества падежей в русском языке; одной из первых попыток ее решения – известная «процедура Колмогорова-Успенского» (изложенная в Успенский 1957 и – с некоторыми модификациями – в Зализняк 1967; ср. также Гладкий 1973 и 1999).

29  В сущности, та же логика сравнения цепочек морфологических показателей словоформ, соответствующих выражению одной семантической роли, лежит и в основе процедуры Колмогорова-Успенского, где несовпадающая с другими цепочка называлась «однопадежным рядом», а вместо понятия семантической роли использовалось более импрессионистическое понятие «состояние объекта».

30  Значение ‘пространство перед ориентиром’ (локализация анте) также существует, но в падежных системах языков мира практически не используется (одним из немногих исключений является агульский язык лезгинской группы, где показателем этой локализации является суффикс -h, ср. Xula-h ‘перед домом’). Напротив, в качестве показателя глагольной ориентации (со значением ‘вперед’ или ‘впереди’) он достаточно распространен, ср. латинские prō- и ante-, немецкое vor-, русское про- в продвинуться и др.

31 Русская счетная форма является, кроме того, и слабо дифференцированным падежом, ср. три шага́ [особый показатель], три круга [ген.ед], три выходных [ген.мн]; подробнее о статусе этой формы в русской грамматической системе см. Зализняк 1967: 46-48, Мельчук 1985; в диахроническом аспекте ср. также Жолобов 2003.

32 В польском, литовском и в северных русских говорах такое же значение временного обладания, под прибалтийско-финским влиянием, может возникать у конструкций типа дай мне ножа с прямым дополнением в генитиве (вместо аккузатива); см. подробнее Koptjevskaja-Tamm & Wälchli 2001.

33  Иногда утверждается, что русский партитив является не неполным, а морфологически несамостоятельным падежом, так как его «собственный» показатель -у совпадает с показателем дательного падежа (трактовка, предлагавшаяся еще Н. Н. Дурново). Это утверждение не вполне верно: свойства показателей партитива и датива не тождественны (несмотря на совпадение их фонетического облика), поскольку при согласовании с формами партитива зависимое прилагательное всегда принимает показатель генитива, а не датива (выпьем твоего коньяку, а не *твоему коньяку; см. Булыгина 1977: 191-192).

34 Как можно видеть, термин состояние используется по-разному в разных лингвистических традициях: если применительно к семитским языкам он обозначает один из типов вершинного маркирования, то в берберских языках он употребляется для описания зависимого маркирования (см. выше, 2.1).

35  В данном случае, в одном ряду с существительными следует рассматривать и личные местоимения, о специфике граммем числа у которых см. Гл. 6, 2.1.

36  Во многих языках парные объекты употребляются в форме единственного числа: ср., например, венгерск. szem ‘глаза́, пара глаз’ [ед] ~ fél szem ‘(один) глаз’, букв. ‘полглаз’ (Гак & Кузнецов 1985), где язык как бы принимает за исходную единицу счета именно парный объект. Об особом показателе парности в бретонском см. Гл. 1, 1.3.

37  Следует обратить внимание на частую в русском языке связь между значениями собирательности и отрицательной оценки объекта со стороны говорящего. Связь эта семантически естественна: качественная ущербность объекта является важной предпосылкой для его «деиндивидуализации»; совокупность плохого легко образует особое качественное единство и не вызывает желания искать отличия между отдельными его элементами, которые все «одним миром мазаны» (ср. также наблюдения в Пеньковский 1989). Во многих языках мира с морфологически выраженной собирательностью (от романских и германских до банту) засвидетельствована подобная корреляция.

38 О типологии ассоциативной множественности см. подробнее Corbett & Mithun 1996, Даниэль 1999, Moravcsik 2003.

39  Значение однократного повторения ситуации (‘P снова / еще раз’) выражается граммемой рефактива; показатели рефактива по своим семантическим и морфологическим совйствам, как правило, отличаются от других показателей глагольной множественности, апеллирующих к неограниченной кратности ситуаций. В языках Европы наиболее известен рефактивный глагольный префикс re-, представленный в латыни и хорошо сохранившийся в современных романских языках (в отличие от других латинских префиксов, выражавших значения глагольной ориентации). Наиболее частым лексическим источником рефактивных показателей в языках мира, по-видимому, является глагол с исходной семантикой ‘вернуться’ или ‘повернуться’ (к данному семантическому развитию ср. употребление обратно в значении ‘опять’, свойственное русскому просторечию; см. подробнее также Майсак 2005: 245-247). К типологии рефактива см. также Wälchli 2006.

40  Хабитуалис занимает среди итеративных значений особое положение, отличаясь от них во многих существенных деталях; его основной содержательной особенностью является то, что появление у динамической ситуации хабитуального осмысления автоматически превращает ее в нединамическую (т.е. в описание «свойства», а не «процесса»). Типологически, хабитуалис также часто реализуется как самостоятельная граммема, не совмещенная ни с итеративом, ни с другими аспектами. Более подробно хабитуальные значения будут рассмотрены среди граммем вторичного аспекта, в Гл. 7, 1.3.

41  Полезно иметь в виду, что не все языки банту различают две формы именных префиксов, а среди тех, которые различают, не все используют это противопоставление для выражения референтности. Эта проблема подробно исследуется в Аксёнова 1987; ср. также Мельчук 1998: 348 и 370.

42 Не следует забывать, что нулевой артикль в европейских языках является также стандартным средством выражения неопределенности во множественном числе.

43 Ограниченное распространение «сильная» именная инкорпорация имела в древних индоевропейских языках – санскрите, древнегреческом и латинском; современным европейским языкам она в целом не свойственна, хотя отдельные явления, близкие к инкорпорации, в романских и германских языках встречаются (см., например, Куликов 2002, Herslund 2002). В русском языке имеется небольшой закрытый список сложных глаголов с сильно идиоматизированным значением, содержащих инкорпорированное имя (таких, как руководить, рукоплескать, рукополагать, злословить, благодарить, благоволить, благословлять, боготворить и нек. др.); практически все эти глаголы являются церковнославянскими кальками с древнегреческого. Инкорпорация как продуктивный морфосинтаксический механизм в русском языке отсутствует: так, при нормальности (и даже многочисленности) субстантивных композитов типа сердцебиение или рукопожатие морфологически соответствующие им глаголы *сердцебиться или *рукопожать абсолютно непредставимы.

44 Для анализа примера (4) существенно также иметь в виду, что в македонском языке у существительных и у артиклей нет морфологической категории падежа, но определенное прямое дополнение в литературном языке требует обязательного аналитического показателя аккузатива – местоименной аккузативной клитики, «дублирующей» объектную именную группу (и согласующуюся с ней по роду и числу); в (4) таким аналитическим показателем падежа и определенности существительного ситуациjа ‘ситуация’ является аккузативная проклитика ед. числа женского рода jа, букв. ‘её’. Таким образом, в македонском представлена своеобразная разновидность «дифференциального маркирования объекта» (Гл. 3, 2.5). Данная грамматическая техника свойственна в той или иной степени и другим балканским языкам, хотя балканским ареалом она не ограничена и встречается также, например, в испанском, в ряде языков Африки, Азии и др. Это явление известно под различными наименованиями: «местоименная реприза», «(местоименный) повтор дополнения», англ. pronominal reduplication, clitic doubling, object doubling и др.; подробнее о балканских языках см., в частности, монографии Лопашов 1978 и Kallulli & Tasmowski (eds.) 2008. Данная конструкция интенсивно изучалась также в рамках формальных синтаксических теорий.

45 Впрочем, сам факт сохранения нечленных форм именно в предикативной позиции как раз хорошо согласуется с тем, что они первоначально выражали отсутствие определенности (и, следовательно, референтности). Сложность ситуации в современном русском языке связана с тем, что в предикативной позиции в большинстве случаев свободно употребляются и полные формы, но возникающее при этом тонкое семантическое противопоставление пока с трудом поддается описанию. Не следует также забывать о маргинально сохраняющейся, особенно в поэтическом языке, возможности употребления и кратких атрибутивных (так наз. «усеченных») форм – как в застывших конструкциях типа на босу ногу или средь бела дня, так и в стилистически маркированных контекстах: ср. Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст у М. Цветаевой или Вы швыряли медну полушку / Мимо нашей шапки терновой у А. Башлачёва (см. подробнее, например, Кулёва 2005).

46 Как можно видеть уже и по некоторым из приведенных примеров, в языках мира далеко не всегда существуют специализированные средства выражения обладания даже на уровне лексики: часто для выражения этого отношения используются метафоры, т.е. посессивная сфера концептуализуется по какой-то иной модели, порождая известное различие между так наз. have-языками и be-языками. Чаще всего в качестве источника метафоры выступает пространственная сфера: обладание выражается как нахождение в личном пространстве обладателя (может использоваться локализация апуд, как в русском и в др. языках, локализация пост, как во многих дагестанских языках, и т.п.; о других возможностях см. также Stolz 2001). Источником метафоры может быть и экзистенциальная сфера (в этом случае обладание синтаксически выражается просто как существование обладаемого, по модели мои деньги есть ‘у меня есть деньги’). Частое использование глагола ‘держать’ в значении ‘иметь’ также эксплуатирует пространственную метафору обладания.

47 Эти прилагательные устойчиво сохраняются также в составе старых составных номинаций, включающих имя собственное – в основном, географических названий или терминов, но не только, ср. Канатчикова дача, Ильин / Петров / Татьянин / Юрьев день, Ферапонтов монастырь, адамово яблоко, гордиев узел, шемякин суд, эдипов комплекс и т.п.

48 В этом отношении славянские притяжательные формы оказываются близки формам «согласуемого падежа» с двойным падежным маркированием (см. Гл. 3, 2.5), в которых в качестве первичного падежа часто как раз выступает показатель генитива. Данный параллелизм специально исследуется в Corbett 1995.

49 Интересно, что в литовском языке дательный падеж без предлога может использоваться для выражения потенциальной посессивности гораздо более регулярно, чем в русском и других европейских языках – ср. конструкции типа prekės vaikams ‘товары для детей’ (букв. ‘детям’), krepšys popieriui ‘корзина для бумаги’ (букв. ‘бумаге’) и т.п. Это одна из особенностей, составляющих типологическую специфику литовского падежного синтаксиса.

50  Но ср., впрочем, изменение падежного оформления центральных аргументов глагола в зависимости от его видо-временных показателей в языках с «расщепленной эргативностью» (Гл. 3, 1.1 и 2.2), которое трактовалось нами как особый случай согласования; по своему происхождению подобные явления, по всей вероятности, связаны именно с залогом.

51  Подробнее о семантике таких конструкций в испанском см., например, Hummel 2004.

52  Проблема определения подлежащего – одна из центральных проблем синтаксической теории и должна рассматриваться в курсе общего синтаксиса; для предварительного знакомства с типологической стороной этой проблемы можно рекомендовать работы Кибрик 1979 и 2003: 118-125, а также обзорные исследования Mel’čuk 1988, Bhat 1991, Van Valin & LaPolla 1997; более полный список литературы см. в Тестелец 2001, Гл. VI.

53  Здесь мы сталкиваемся с довольно своеобразным проявлением обязательности в языке, которое можно назвать «синтаксической обязательностью»: выбор той или иной предикатной лексемы вынуждает говорящего к коммуникативному ранжированию ролей ее аргументов (просто в силу обязательности во многих – или даже всех? – языках средств для выражения синтаксических ролей). Ср.: «Способы отражения семантических ролей вряд ли когда-нибудь носят неграмматический, лексический характер» (Касевич 1988: 139).

54 Ср.: «Будем называть <...> [залоговые] граммемы, обозначающие устранения [глубинно-синтаксического актанта], – суппрессивами» (Мельчук 1998: 166).

55 Не случайно в арабской грамматической традиции форма пассива называлась majhūl, т.е. ‘неизвестный; скрытый’. Эта семантическая функция классического арабского пассива ярко проявлялась не только в том, что агенс пассивного глагола, как правило, оказывался неопределенным – пассивные конструкции часто употреблялись и для выражения неопределенного пациенса. Так, форма qutila [убить:перф:пасс:3ед.м] могла означать не только ‘он убит <кем-то>’, но и, так сказать, ‘было убито’, т.е. ‘<кто-то> убит <кем-то>’; ‘произошло убийство’.

56 – Свистнуто, не спорю, снисходительно заметил Коровьев, – действительно, свистнуто, но если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне! Здесь прагматически «обидное» переключение внимание на действие с полной редукцией исполнителя действия (который говорящему, конечно, хорошо известен) имеет ту же самую риторическую функцию намеренного умалчивания, которую мы наблюдали в примере (5c).

57  Следует обратить внимание, что если в примере (13b) в качестве морфологического показателя транзитивации выступает уже знакомая нам приставка об-, то в примере (14b) в качестве детранзитивативного выступает суффикс -ся, используемый и при многих других «понижающих» преобразованиях в русском языке – подробнее см. ниже в разделе об актантной деривации. Термин «транзитиватив» представляется нам более точным, чем используемый в некоторых исследованиях «бенефактив» (ср. Тестелец 2001: 432); последний термин лучше сохранять для обозначения повышающей актантной деривации, вводящей в пропозицию новый актант с бенефактивной ролью (но синтаксически этот актант обычно также является прямым дополнением, см. ниже, § 4).

58  По поводу обозначений AII и РII см. раздел 2.2 предыдущей главы.

59  Это решение кажется тем более непоследовательным, что И. А. Мельчук (в отличие, например, от Л. Бэбби и нек. др. авторов) склонен разграничивать залог как «простое изменение диатезы» и контактные дериватемы как преобразование лексического значения глагола. Более того, комментируя случаи одновременного выражения значений рефлексива и «неполного» пассива (точнее, морфологической пассивизации одноместных рефлексивов типа ‘одеться’) в литовском языке, И. А. Мельчук абсолютно справедливо заключает, что «если мы признаём пассив залогом, то тогда рефлексив уже никак не может быть залогом – по крайней мере в том же смысле, что и пассив» (1998: 180). Заметим, что аналогичные в морфологическом отношении формы типа одетось имеются и в северных русских диалектах; правда, ни в литовском, ни в севернорусском эти формы с семантической точки зрения пассивными не являются – они выражают перфект или эвиденциальный претерит (см. Гл. 7, 1.2 и 4.2). К критике этого подхода см. также Храковский 2000.

60  Интересной разновидностью вербальной каузации является декларатив со значением ‘объявлять, что P’ (т.е. ‘делать так, что P, «на словах»’); он представлен, в частности, в семитских и австронезийских языках.

61 Термин «декаузатив» является самым распространенным обозначением этого типа актантной деривации. Реже используются термины «антикаузатив» и «инхоатив» (как в статье Haspelmath 1993b). Последнее обозначение явным образом менее удачно, так как совпадает с названием одной из граммем семантической зоны фазовости (см. Гл. 7, 1.6).

62  Ср. также: «Декаузатив является весьма парадоксальной дериватемой, поскольку его значение, так сказать, отрицательно» (Мельчук 1998: 392).

63 По-видимому, именно на основе конструкций типа Иван строится в современном русском языке получила продуктивность особая конструкция с неопределенным объектом (‘нечто известное говорящему и адресату и/или ясное из текущей ситуации’), который не всегда удается восстановить эксплицитно. Конструкция свойственна в основном устному неформальному регистру (ср. приводимую в Сай 2007 характерную реплику продавца «Вы там сами завернётесь?» <= ‘завернете покупку’>) и часто служит источником каламбуров (ср. вопрос «Где тут у вас можно повеситься?», задаваемый входящим в квартиру гостем). Данные конструкции были детально исследованы С. С. Саем (ср. Say 2005, Сай 2007 и др.), который относит их к разновидности антипассивных; с точки зрения принимаемой в данной главе концепции их точнее было бы считать относящимися к объектному имперсоналу (см. ниже).

64 В этом отношении представляют интерес факты ряда австралийских языков, в которых, согласно существующим описаниям, возможно только морфологическое выражение рефлексивного значения; ср., например, замечания в Dixon 1977b: 419 по поводу языка йидинь.

65 Может быть, несколько более удачным может оказаться термин «амбиперсонал», предложенный для обозначения этого типа актантной деривации финским славистом и типологом Ханну Томмолой (1998). Следует также иметь в виду, что традиционно термин «безличный», или «имперсональный» применяется и к особому классу глагольных лексем, не допускающих эксплицитного выражения подлежащего: это, в частности, «метеорологические» глаголы типа русск. светает, морозит, латинск. ninguit ‘идет снег’ и целый ряд других (ср. Lambert 1998a). В таком употреблении термин «безличный» характеризует лексикографическую специфику модели управления определенного подкласса глаголов и не имеет отношения к залоговой проблематике.

66  Не следует думать, однако, что пассив всегда возникает как результат грамматикализации показателей понижающей деривации. Так, в целом ряде языков мира (например, в корейском, маньчжурском, ряде тюркских, сонгай, сонинке, догон и др.) засвидетельствована полисемия показателей пассива и каузатива, по своим синтаксическим функциям, казалось бы, противоположным. Этот феномен еще ждет своего объяснения; подробнее о нем см., в частности, I. Nedjalkov 1991, Plungian 1993, Галямина 2001, Robbeets 2007. Отметим, что пассивные употребления иногда возникают и у аналитических показателей каузатива (особенно рефлексивного): так, англ. get может выражать как каузатив (ср. to get the car washed ‘помыть машину’), так и пассив (ср. to get stripped down ‘получить нагоняй’, см. Downing 1996); франц. конструкция с рефлексивным каузативом se faire чаще всего имеет пассивное значение, как в примерах типа mon voisin sest fait piquer par une guêpe ‘моего соседа ужалила оса’ (см. Roggero 1984, Koenig & Pederson 1992).

67 Интересно, что в разговорном испанском языке акциональный пассив вида ser + пасс. причастие проявляет тенденцию к исчезновению (заменяясь, как и в русском, на различные активные конструкции с дефокусировкой агенса или медиальные с клитикой se), ср. более подробный обзор проблемы в Hidalgo Downing 1994 и Quesada 1997.

68  Понятие (грамматического) лица не следует смешивать с грамматической категорией личности, отражающей одну из возможных семантических доминант внутри согласовательных систем (см. Гл. 3, 1.3). О предпочтительности термина адресат термину слушающий см. Мельчук 1998: 45. В современных типологических работах для обозначения говорящего и адресата иногда применяется термин локуторы, который в этом значении будет использован и нами.

69 Близкая точка зрения высказывается, например, в Стеблин-Каменский 1954. С другой стороны, например, в Зализняк 1967: 61-62 у личных местоимений выделяются только категории падежа (словоизменительная) и согласовательного класса (словоклассифицирующая); ни число, ни тем более лицо у местоимений не признаются «грамматическими элементами значения».

70 Указанные противопоставления относятся к наиболее распространенным в языках мира, но данный список, разумеется, не является исчерпывающим. Так, для алгонкинских языков характерны системы личных местоимений с дополнительным противопоставлением по обвиативности (см. Гл. 5, 3.2); в местоименных системах ряда языков может выделяться также особое неопределенное третье лицо («имперсональный нелокутор») – подобное, например, французскому on или немецкому man, но требующее специальной глагольной формы (субъектного имперсонала, см. Гл. 5, 4.3).

71  Аналогично, сочетания типа мы с братом означают ‘я и <мой> брат вдвоем’, а не ‘мы и <мой> брат’ (как можно было бы предположить на основе их буквального прочтения); иначе говоря, в этих конструкциях сначала задается число участников, а потом конкретизируется их состав. Участник, вводимый предлогом с, как бы «уже посчитан» заранее. Для обозначения этого своеобразного эффекта М. А. Даниэлем предложен удачный термин «поглощение референта»; о других свойствах данных конструкций см. также Garde 1995.

72  Термин логофорические местоимения изобретен французским типологом Клодом Ажежем (Hagège 1974) и является одним из элементов предложенной им оригинальной классификации местоименных слов. Впоследствии этот термин (но не классификация в целом) был заимствован синтаксистами генеративного направления, посвятившими проблемам формального описания логофорических конструкций немалое число работ.

73  Выбор местоимения третьего лица может, в общем случае, подчиняться двум типам правил: он может зависеть от дистанции между говорящим и адресатом, но может зависеть и от дистанции между говорящим и самим третьим лицом: ср. русские выражения типа его превосходительство или устар. они в речи слуги по отношению к господину. В последнем случае мы имеем, строго говоря, другую категорию, не тождественную вежливости; ее иногда называют учтивостью (или респективностью, как предлагается в Мельчук 1998). В японском языке не только вежливость, но и учтивость может выражаться в составе глагольной словоформы (подробнее см., например, Алпатов 1973, где вместо пары «вежливость» ~ «учтивость» используются термины адрессив и гоноратив соответственно).

74  Более точные толкования, учитывающие целый ряд сложных случаев употребления дейктических местоимений, предлагаются в статье Ростовцев-Попель 2009.

75 Этот аналитический элемент может быть либо так называемым «превербом» – неизменяемой частицей (часто клитической), по своей синтаксической функции близкой к наречию, как в германских, обско-угорских, берберских, полинезийских или цимшианских языках, либо вспомогательным глаголом, который может выступать как в нефинитной форме (как в тюркских, дравидийских, индоарийских языках или языках майя), так и входить в состав сериальной конструкции (как в большинстве языков Тропической Африки и Юго-Восточной Азии).

76  В аналогичном значении предлагает использовать термин fixed landmark («ориентир, включенный [incorporated] в пространственный грамматический показатель») и С. Свору (см. Svorou 1993: 238); однако наша трактовка целого ряда конкретных случаев отличается от предложенной в книге Свору.

77  Чаще имеется в виду ‘ладонь’ или ‘горсть’ как потенциальное вместилище, т.е. лексема ‘рука’ (или ее парный вариант ‘руки’) в этом случае трактуется как название открытого контейнера (того же топологического типа, что и названия чашек, коробок и других неглубоких емкостей).

78 Характерны в этом отношении данные языка цоциль семьи майя (см. Aissen 1994), в котором, при отсутствии грамматических показателей со значением ‘вперед’, имеются три аналитических ориентива со значением ‘назад, обратно’: простой sut и два осложненных дополнительными значениями: yul ‘назад к говорящему’ и a[y] ‘туда и обратно’ (по поводу последнего ср. значение русского префикса с- в сходить, съездить, сбегать, разг. смотаться и др., о котором подробнее см., например, Князев 1999).

79  В большинстве языков для обозначения физического времени и грамматической категории времени используется одно и то же слово. Исключение составляет английский язык, где понятие tense ‘грамматическое время’ (из ст.-франц. tens ‘время’, ср. совр. франц. temps /tã/) противопоставляется понятию time (‘физическое время’); поэтому название знаменитой статьи Вендлера «Verbs and times» глубже, чем его буквальный русский перевод «Глагол и время». Следует сразу отметить и то, что в традиционной грамматике термин «время» обычно употреблялся расширительно: фактически, для обозначения любых видо-временных показателей глагола и даже любых глагольных «заполнителей» (Гл. 1, 1.3) в целом, т.е. «временами глагола» называются просто все семантические словоизменительные категории глагола, образующие его парадигму.

80 Наряду с исследованиями лингвистов (помимо Бенвениста, в этом ряду следует также назвать немецкого романиста Харальда Вайнриха и американского лингвиста Уильяма Лабова, одного из основателей современной социолингвистики и одного из первых исследователей американского сленга), в изучение языковых коррелятов противопоставлений различных типов текстов внесли определенный вклад и литературоведы. Так, для классификации типов текстов большое значение имела незаконченная работа М. М. Бахтина 1953-1954 гг. о «речевых жанрах» (частично опубликована только в 1978 г.; см. Бахтин 1996; под «жанром» Бахтин понимал скорее тип текста с точки зрения его коммуникативной функции). На недейктическое использование прошедшего времени в нарративе впервые, как считается, было указано в книге немецкого литературоведа Кэте Хамбургер (см. Hamburger 1957). Наконец, следует упомянуть литературоведческие по своей основной проблематике работы Genette 1980 и Banfield 1982, сыгравшие важную роль в истории лингвистического изучения текста.

81 Следует заметить, однако, что грамматически тот факт, что в момент речи данная ситуация больше не имеет места, здесь никак не выражен: глагольная форма стояла может описывать и противоположное положение дел. Так, произнося высказывание вчера книга стояла на полке, говорящий совсем не обязательно имеет в виду, что сегодня дело обстоит иначе. Положение дел в момент речи определяется из контекста или фоновых знаний говорящего и адресата. Мы вернемся к этому важному обстоятельству в следующем разделе (4.3).

82 Иными словами, это значение такого прошлого, которое эксплицитно не продолжается в настоящем. В отличие от обычного прошедшего времени, это значение иногда называют «сверхпрошлым», и мы в дальнейшем также будем использовать этот термин. Различные семантические типы «сверхпрошлого» были выделены в ряде типологических исследований, из которых в первую очередь следует назвать Dahl 1985: 146-149 и Squartini 1999; более подробно о специфике этого значения в типологическом плане см. наши работы Плунгян 2001 и Plungian & van der Auwera 2006 (в последней статье предложен новый англоязычный термин для обозначения «сверхпрошлого» – discontinuous past).
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет